Восемь тетрадей жизни

Тетрадь 2 КНИГА СТРАНСТВИЙ

В первый раз, когда я попал в Рим, были дни лета. То, что удивило меня более всего — была площадь Святого Петра. Я никак не мог понять, почему она совершенно пустынна. Была слышна вода двух фонтанов и выделялась черная тень обелиска, которая доходила до колонн Бернини, как глубокая рана, вырытая в земле. Но потихоньку, когда мои глаза смогли заметить это, я увидел, что эта тень, так же, как и другие тени была полна туристов. Особенно много было японцев, которые прятались в ней, ища прохлады. Именно это открытие подсказало мне, много лет спустя, идею танца, которой я поделился с Майей Плисецкой. Идея так никогда и не осуществилась. Речь шла о том, что великая Майя должна была оживить тени дворцов, статуй и обелисков, танцуя вместе с ними, поскольку статуи — это застывший танец.

Когда я уже обитал в Риме лет пятнадцать, в полдень одного из четвергов раздался звонок. Это был водитель автобуса, который оповестил меня, что он оставил одну пожилую женщину на площади Святого Петра. Это была моя мать, не знавшая грамоты, которая села в автобус вместе с верующими пилигримами, направлявшимися из Романьи в Рим. Ей хотелось увидеть, где я живу. Хватаю такси и мчусь в Ватикан. Площадь была совершенно пустынна — время обеда. Я бегаю до двух часов между колоннами в поисках матери. Наконец, вижу тень, прислонившуюся в уголке фасада собора. Тогда я начинаю громко кричать и жестикулировать: «Почему Вы приехали в Рим, ничего не сказав мне, не предупредив?» Наконец, я остановился на расстоянии, не решаясь взглянуть на нее, но продолжая обвинять. Вдруг ее рука поднимается, указывая на фасад дома, над колоннами Бернини: «Это окно Папы?» Я смотрю, куда указывает рука, и подтверждаю, — «Не знаю точно, но кажется, да».

«Почему нет занавесок на окне?» — спрашивает меня удивленно.

«Не знаю», — отвечал. Тогда она встает и следует за мной. Я замечаю, что у матери полные карманы.

«Что у Вас в карманах?» — спрашиваю.

«Это из дома, захватила в дорогу. Бифштекс, чтоб не беспокоить тебя с едой».

«А это, в мешочке?» — спрашиваю.

«Семена белладонны, — отвечает. Это редкий цвет, кому-нибудь можешь подарить, кто помогает тебе в твоей карьере».

«Спасибо, мама».

Мы жили в первых числах февраля. Мне было 20 лет, и я был в плену в Германии. И копал траншеи на передовой в местечке Хаакен, вблизи Кельна.

Американцы уже высадились на французском берегу и двигались в нашу сторону. Я спал вместе с другими пленниками в полуразрушенной церкви, укрываясь сеном. Однажды утром, при первых лучах рассвета, мы почувствовали, что земля начала дрожать. Осторожно вышли из церкви. В небе увидели первые V-2 — изобретение фон Брауна, которые летели бомбить Лондон. А под ногами дрожала земля, так как на нас наступала тысяча американских танков. Вскоре появились английские самолеты и начали бомбить немецкие линии — началось наше бегство. Я бежал между немецких грузовиков, буксирующих в грязи, вниз по склону оврага. Впереди было поле, где только что появились зеленые ростки озимого хлеба. И вдруг я замер, остановился, увидев собаку. Она не давала маленькой группке овец подойти к озимым. Они хотели есть, принимая зеленые ростки за траву. И вот я больше не вижу войны, не слышу отчаянных криков раненых. Я обращаюсь прямо к собаке, которая не пускает овец: «Ты просто кретин, — кричу я, ты понимаешь, что только один ты, единственный, соблюдаешь в этом мире порядок». Пес едва удостоил меня взглядом, а тем временем ухватил непокорную овцу за ногу. Тогда я в отчаянии начинаю рвать зеленые ростки озимых и кидаю их овцам. Собака лает и в недоумении уводит свое маленькое стадо чуть дальше. Я опять начинаю все слышать и видеть и бегу отчаянно вниз. Там, в долине, стоял одинокий крестьянский дом. Упираюсь руками в стену, стою, стараясь отдышаться. Поднимаюсь по лестнице и оказываюсь на кухне. Никого нет, только стол накрыт. Стоят двенадцать тарелок, полных горячим, еще дымящимся супом. Немедленно сажусь и быстро начинаю глотать из одной тарелки. Не замечаю, когда заходят двенадцать прекрасных немецких юношей. Они элегантны — штаны и куртки из коричневой кожи, вокруг шеи белый широкий шелковый шарф. Это пилоты знаменитой эскадрильи «Ристоффен» — истребители. Один усаживает насильно меня назад, чтобы я доел свой суп. Не помню, как его проглотил, и тотчас же сбегаю по лестнице. Там меня хватает солдат, сидящий в сидекаре (мотоцикл с коляской), и везет в дальний маленький лагерь.

Пространство моих желаний все более суживается, окружая дом. И тогда вспоминается мне одна старушка в своем домике в горах, ждущая, когда проплывёт луна мимо средневековой щели ее окна.

Тишина становится пищей старости.

Моя маленькая студия в Пеннабилли уже почти континент. Годами наполнялась предметами, купленными по миру. Камни, грозди ржавого добра, которые все более затрудняют мое продвижение к окнам, чтобы увидеть долину, когда падает снег, и становятся белыми горы.

Всякий раз, когда безысходно тоскливо, мне нужна бедность, необходимо ощутить запах подгнившего дерева или вяжущий вкус плодов, сорванных тайком раньше времени. Представляю себя сидящим в сарае и стерегущим гору картошки. Как прекрасно дать увести себя далеко, следуя запаху. То я иду по мощеной дороге, то подставляю рот падающим каплям дождя. Я не ищу богатства, потому что оно никогда не сможет утешить меня. Я не имел его ребенком, и поэтому оно не может принадлежать мне. Единственное, чем ты обладаешь навсегда, это те вещи, которые были у тебя в детстве. Мы уже побывали в Раю. И часто, во всяком случае я, возвращаюсь в него, когда вхожу в лабиринты памяти, где живет мое детство.

Санкт-Петербург начинает готовить себя к 2003 году. Его праздник — 300 лет жизни. В моей машине звучит американская музыка. Поет Рей Чарльз. Чувствую, что эти голоса и эти мотивы не растворяются в воздухе, чтобы сделаться листьями и единым миром. Они оседают лишь в моей памяти, где уже оставили свой след в самые важные моменты моей жизни.

Все буквы, которые в прошлом слагали на крышах коммунистические лозунги, теперь упали на фасады домов, чтобы обозначить названия банков и слова реклам. Санкт-Петербург, без сомнения, один из самых красивых городов мира. И надо посещать его, особенно, во время белых ночей (июнь, июль), когда светло до рассвета. Свет растворяет в себе ночь, как пыль в длящейся ясности, и ты начинаешь чувствовать легкое электрическое дрожание. И это, быть может, самые сильные ощущения, которые тебе дарит этот город, созданный в основном итальянскими архитекторами вдоль Невы и по ее каналам, где спят долгие закаты.

Дворцовая площадь окружена автобусами и всеобъемлющий голос из громкоговорителя рассказывает туристам о возможных экскурсиях. Подходя к Зимнему дворцу, в котором расположился музей Эрмитаж, слышу за спиной шум быстрых шагов и на мгновение думаю о большевиках, которые в 17-м наспех пересекли площадь и свергли правительство. Но поскольку начался дождь, спешили американцы, покрытые легкими накидками из пластика, которые делали их похожими на коконы.

Русский год начинается 14 января. Я в Санкт-Петербурге. Представил в Театре Эрмитажа, созданном Кваренги, рукодельные картины исключительной Марины Азизян. Она рассказала, проиллюстрировала своими тканями итальянский алфавит. Поднялся на сцену с великолепной Алисой Фрейндлих и прочел по-итальянски свои тексты, которые сопровождают работу Марины.

Почти сразу же вышел, чтобы собрать последние лучи заката. Оказался в городе снежной пыли и тумана, который скрывал оледеневшую Неву и растворял в себе некий свет за рекой, где Петропавловская крепость превратилась в пепел на застывшей размытости серебра. Автомобильные пробки наказывали себя нервными фарами, и свет фонарей растворялся в мире умирающих рекламных светлячков, их красноватость вычеркивала слова. Волочу ноги по скользкой грязи, образующей необъятный ковер, который растет, поднимается, вбирая в себя мутные проблески фонарей, пока не становится небом. Редкие прохожие так увязали, закутали все части тела, что напоминают собой бесформенные узлы, которые двигаются как по наказанию, и мне так легко почувствовать себя бедным Акакием Акакиевичем, чиновником Гоголя, утратившим шинель. Я ощущал себя персонажем, о котором читают.

Мы начали пересекать Онегу в час ночи. Проснулись в 7 утра, когда пароход плыл уже в «небе» маленьких темных островов, похожих на упавшие в воду облака. Казалось, они движутся нам навстречу, подгоняемые легким ветром, который еле тревожил профили деревьев.

Пока, наконец, не возник собор Кижи со всеми своими тридцатью тремя серебряными куполами. Он поднимался с плоской полосы земли на воде. Корабль пристал к берегу, и как только мы спустились, влекомые необъяснимой таинственной силой, сразу же последовали по проложенной деревянной дороге, которая слегка пружинит под нашими шагами, как будто желая навязать нам ритм танца. Не знаю почему, но я предпочитаю идти с опущенной головой, может быть, не хочу разрушить предстоящую встречу видом, к которому привыкаешь постепенно и издалека и которому не достает грандиозности — она принесена в жертву расстоянию.

В какой-то момент я почувствовал свежесть тени, которая меня поглотила. Я поднимаю глаза и застываю в изумлении и восхищении от загадочного присутствия, которое застилало небо и, казалось, падало на меня. Кижи-это чудо, которое готово пробудить в тебе веру, прежде всего, в мощные возможности творчества человека, когда он в плену вдохновения. Думаю, что очень редко может произойти в мире такая разрушительная и глубокая встреча.

Красота — это пища, которая может насытить тебя и усталостью. Когда все уходят, я сажусь и протягиваю руку, чтобы сорвать пучок дикой травы. Так я долго сижу спиной к собору в чуть продуваемой ветром тени. Время сделало серыми резные кусочки дерева, которыми покрыты все 33 купола. Дерево крепится без гвоздей. В то время гвозди стоили дорого. Если, к примеру, тебе нужно было использовать 200 гвоздей, то на эту сумму ты мог купить корову. На этом острове в 1700-м деньги были еще под водой. Начинаю бродить вокруг собора, который может подарить любопытным, смотрящим в щели, волшебство своего внутреннего пространства. Мне кажется, что я узнаю в старушке мою мать. Медленно возвращаюсь к кораблю и ложусь на узкую койку в кабине. И тогда пароход отходит от бедного деревянного причала, чтобы дать место другим прибывающим судам. За стеклами кабины вижу Кижи, которые становятся маленькими, и его серые купола посылают прощальные отблески. А мы плывем в небе блуждающих островов огромного озера.

Думаю, что Господь, сойдя на землю, прислонился бы спиной к стенам собора Кижи. Путешествие заканчивается. Теперь корабль приближается к Санкт-Петербургу. От воды поднимается пар, который выпивается солнцем заката. Тарковский был прав. В Италии он страдал от того, что дворцы, горы, итальянская природа группировались «вокруг носа», ему не доставало вида бесконечных пространств, и именно потому он тосковал по России.

После тридцати лет путешествия по России именно здесь, в Суздале, в одном из удивительных городков Золотого кольца вокруг Москвы, я открыл для себя, что русскую грусть можно резать ножом.

Грусть — тоска как влажное пятно в памяти этого народа, который живет на безграничных пространствах, где сказочные монастыри могут превратить тебя в очарованного красотой зрителя. Эта красота вызывает восхищение, но не составляет тебе компанию.

Вчера утром меня тоже настигло уныние. Даже удивительный пейзаж с золотыми точками четырех монастырей, еще сонных, не был в состоянии покрыть грусти, вызванной, казалось, радостными звуками колокола. Был рассвет. Я шел по влажной траве поля за старым домом гостиницы, которая нас приютила. Корова выходит из ворот и проходит рядом.

Вижу под средневековыми стенами маленькую воронку на берегу реки, где Тарковский снимал великолепную сцену «Колокола» в своем фильме о великом художнике-монахе Андрее Рублеве. Меня утешило деревянное окно серого цвета, покрытое еле заметными остатками белой краски, которая осыпалась. За стеклом маленький горшок с цветами, за спиной которого заштопанные кружева занавески. Это как цветной подарок тем, кто проходит мимо по улице, от людей, живущих в доме, которые ценят нежность в жизни и одаривают ею других.

Позже отправился я в большой монастырь, где несколько лет прожили пленниками итальянцы. Вокруг воздух наполнился звоном колоколов. Я присоединяюсь к группе туристов, чтобы послушать концерт Юрия Юриевича — самого великого звонаря всея Руси. Он был там, наверху, в плену паутины веревок-струн, доверившихся его беспокойным и летящим рукам. Как только звук бронзы окончательно растворился в воздухе, этот художник спустился, и я смог перекинуться с ним несколькими словами. Он сказал мне, что колокола убивают своим звоном микробов и очищают воздух, которым мы дышим.

Суздаль, без сомнения, то место, которое может вас заворожить. Он старше Москвы, его профиль рисуют монастыри на чуть волнистой земле, Покровский собор сохраняет могилы отвергнутых царями жен.

Один друг повез нас в мастерскую Александра Петровича Некрасова, реставратора икон и фресок Рублева — великого художника-монаха, жившего в кватроченто. Одетый в черное, в очках с толстыми стеклами, ему немного за семьдесят, с седыми волосами и улыбкой, которая освещает все. Годы и годы прожитые, чтобы понять то, что Некрасов называет «почерком» великого монаха.

«Необходимо стать другом картин и преисполниться веры. До тех пор, пока я не пойму, что картина хочет, я отставляю ее в сторону. Потихоньку мы начинаем чувствовать друг друга. Когда я кистью дотрагиваюсь, наконец, до поврежденных, слабых мест и стараюсь укрепить их, у меня дрожат руки… Но позднее начинаю работать спокойно, потому что чувствую, что кто-то мне помогает… Но не знаю КТО».

Было не легко найти могилу Тарковского. Наконец-то, вот она, здесь: бедный прямоугольный кусочек земли, окаймленный серым, и сверху положен большой деревянный крест. Несколько горшков с цветами, белый жемчуг обвивает крест — бусы, оставленные Параджановым. Вблизи этой могилы ряд захоронений русских военных — молодые прапорщики, погибшие в другой войне. На могилу я положил маленький белый камень, который поднял на берегу моря в Порто-Ново. Именно там, во время своего долгого путешествия по Италии, в поисках окончательного сюжета «Ностальгии», Тарковский и моя жена увидели, что в маленькой церкви над морем была икона из Владимира. Казалось, что Владимирская Божья Матерь ожидала именно их, и они были потрясены этой встречей — приветом, дошедшим из города, где режиссер снимал многие сцены своего «Рублева».

Когда в Ереване хоронили режиссера Параджанова, стояла жара под сорок. Город остановился, чтобы почтить своего великого художника. Солнце стояло в зените, и тени не уходили из-под ног людей и домов. Воздух закипал во рту, и фонтаны были сухими.

В течение двух часов по улицам Еревана двигалась темная тень людей, почерневших от боли и жажды. Пока кто-то не обратился к старикам, оставшимся в прохладе своих домов, и тогда открылись окна и двери первых этажей, и появились руки со стаканами, полными воды, протянутыми к похоронной толпе.

Огромная, растянувшаяся цепь людей по улицам вслед за открытым гробом, где покоился Параджанов с лицом, обложенным тающими кубиками льда, начала рассыпаться. Люди побежали к этим стаканам. Молитвенные причитания потонули в шуме голосов, спорящих из-за воды. И так продолжалось до самого кладбища, где ночью, руками, была вырыта могила, как принято делать для почитаемых личностей. Фотограф, которому не пришлось сфотографировать Параджанова живым, смог теперь запечатлеть его неподвижным в гробу.

К сожалению, вся пленка высветилась, возможно, это была последняя шутка самого режиссера. Когда тело опустили в могилу, люди встали на колени и начали руками бросать на гроб горсти земли, пока пустота не заполнилась.

Мне кажется, что я почувствовал до какой глубины могу быть потрясен и уязвлен именно в Рундале, осматривая последний дворец великого Расстрелли, построенный километрах в 60-ти от Риги для Бирона, министра царицы.

Я находился с друзьями, среди которых был киргизский писатель Айтматов. Нас сопровождал человек, лет сорока, худой, но полный убедительной силы, именно он склонил власти в Риге к тому, чтобы восстановить Большой дворец, который многие годы служил складом зерна для всей округи. Великолепная резиденция сохраняла достаточно достойный внешний облик, однако ее залы не имели полов, а стены облупились. От старого дворца остались целыми лишь два больших зала: Тронный и тот белый, предназначенный для балов. Человек, добившийся финансирования для реставрации и вот уже несколько месяцев руководивший работами, провожал нас по дворцу.

Мы шли по шатким деревянным мосткам, проложенным внутри комнат, которые полностью перестраивались. В воздухе стоял преследующий нас запах зерна, даже если цемент уже давал о себе знать своим влажным присутствием. Как только мы открыли дверь, которая вела в Тронный зал, блеск золота и великолепие потолка ослепили и захватили дух. То же самое должны были чувствовать и крестьянские дети, которые, играя, скатывались с гор насыпанного, хранящегося зерна, и внизу, упираясь ногами, открывали эту волшебную дверь.

В 6 утра я начал наблюдать за старой женщиной, которая полола траву вокруг цветов. Мне хотелось пожать ей руку, чтобы выразить свою нежность, видя, как она работает, несмотря на свои почтенные годы. Она просит, чтобы я наклонился выслушать ее. У нее светлые глаза и загорелое морщинистое лицо. Говорит мне шепотом: «Помни, после нас, не будет больше нас».

Будьте спокойны: Юрий Купер — великий художник. Живет в Москве, в Париже и Нью-Йорке. Кисти, пила, молоток, тюльпаны рождаются из грязи палитры, которая и есть мир со всем его мусором. Предметы, плененные мазками краски, они как материя, которая группируется в одной точке, превращаются в инструменты работы для человека. Купер хочет выявить для нас состав и существо материи, которая сгущается, и с гордостью демонстрирует себя в собственном трудном созидании. В этих его творениях нет показной яркости, они стараются раствориться в сущности, которая их породила.

Есть у меня огромное желание умерить в себе восторги перед всем тем, несомненно грандиозным, что было создано людьми. Хотел бы обрести дар изумления, свойственный примитивному человеку, который видит еще, как падает снег. Мы потеряли способность к восхищению, которое позволяло нам верить в святость мира. Необходимо возвратиться, сделаться вновь преданными и благодарными детьми природы, частью которой являемся и мы сами, со всеми растениями, водой, воздухом, цветами, животными. Я не говорю, что надо обрести нежность монахов Дзэн, которые способны устроить похороны опадающим цветам, но мы обязаны остановить это наше зло, направленное против Земли. Полунин — один из самых великих клоунов мира (в марте он будет в Турине — спешите смотреть его). Более всего восхитило меня его появление, выход на сцену из-за небольшого укрытия, чтобы постепенно, не сразу обнаружить себя, встретиться с публикой. Был в нем страх и растерянность солдата, брошенного на передовую. После, когда шаги привели его к рампе, он застыл, изумленный и застигнутый врасплох взрывом аплодисментов. И долго оставался неподвижным, рассматривая зрителей с выражением потерянной радости. Наконец, он повернулся, и тогда пластмассовый шарик, который свешивался с потолка, стал для него загадочным и непреодолимым препятствием. Его беззащитная разрушительная наивность потрясла меня, хотя и сам спектакль в целом, созданный им и его труппой, был полон поэтических открытий, которые рождаются и умирают, чтобы раствориться в замедленном движении танца пакидерм.

Мы побывали в мастерской у Тышлера, величайшего художника, друга Шагала, еврея, как и он. Был он в байковой клетчатой рубашке, поверх которой небрежно накинута кофта того же серо-зеленого цвета. Шерстяные брюки держались под выступающим животом с помощью ремня. Тем же способом, каким прежде, подвязывались веревкой. В мастерской было множество картин, поставленных у стен, совсем немного места оставалось для мольберта, пары стульев и старого дивана, стоящего за небольшим столом.

Тышлер сам показывает нам картины, с трудом освобождая их, словно тасуя гигантские карты своей волшебной колоды. Перед нами возникают портреты женщин, похожие на сказочных кукол или на манекены, у которых на голове фантастические шляпы из кораблей, цветочных ваз, каруселей или торты с зажженными на них свечками.

Тышлер познакомился с Флорой, своей будущей женой, в Ташкенте в годы войны. На первое свидание он принес ей в подарок книгу о Леонардо да Винчи и сказал, что эта книга способна выразить все лучше, чем он сам. Тогда Тышлер писал портрет поэтессы Ахматовой, также эвакуированной в Ташкент, где его самого навсегда заворожили своими узорами узбекские тюбетейки. Мы заговорили о снах, и он вспомнил, что в Киеве, в годы его юности, одна учительница посоветовала держать всегда чистый лист бумаги у изголовья, чтобы сразу же записать на нем то, что приснится.

В 20-е годы Тышлер и Шагал вместе делали спектакли для еврейского театра, которым руководил великий актер и режиссер Михоэлс. Министром культуры в то время был Луначарский. Он вызвал к себе обоих художников, подавших просьбу об отъезде в Париж для учебы. Министр дал разрешение лишь Шагалу, а Тышлеру сказал: «Саша, ты талантливее и должен остаться в России и для России. Я ведь знаю, что Марк из Парижа не вернется».

У историка Натана Эдельмана светлые глаза, как у мальчика. Он кладет голову на подушку так, что волосы у него всегда взъерошены. Он тяжело падает, обрушивается то на диван, то на стул всем своим крупным телом, не совершая ни малейшего усилия, чтобы замедлить это падение. Диван скрипит, а стулья иногда оседают под его тяжестью, но все же не причиняют никакого вреда историку. Тот всегда успевает чудом вскочить на ноги, поглощенный беседой, даже не заметив катастрофы, которая произошла за его спиной в чужом доме. Несколько лет назад я пришел к нему с предложением написать книгу об итальянцах в России с 1200 года до революции. Натан попросил своего друга и писателя Юлия Крелина участвовать в этом. Материал для книги собирали их жены. Книга вышла в Италии, в издательстве «Маджоли». Было продано, наверно, книг 20. А ведь такая книга бесценна для тех, кто хочет знать свою историю. Книга эта называется «Итальянская Россия». Ручаюсь, что подобную историю, написанную легко и талантливо, со множеством неизвестных доселе фактов, вы прежде никогда не читали.

Мы приехали в Переделкино с драматургом Эдвардом Радзинским. Шли по дорожке, вдоль которой тянулись заросли высокой крапивы. На пути попадались нам дачи и Дома ветеранов, где жили старые большевики. На них были непременно темные пиджаки с орденами… На скамеечках, залитых солнцем, сидели светловолосые женщины. Так мы дошли до кладбища, где была могила Бориса Пастернака, рядом с которой поднимались невысокие могильные плиты старых большевиков (на этот раз речь идет об умерших). Я сорвал цветок и какие-то листочки себе на память с могилы Пастернака. Эдвард рассказал мне, как однажды заехал за великим писателем, чтобы отвезти его домой после короткого лечения за городом. Когда они уже уложили в машину его вещи, Пастернак снова направился к дому и поднялся в свою комнату. Эдвард, подождав несколько минут, пошел посмотреть, не случилось ли что-нибудь с ним. Пастернак сидел молча, и, увидев Эдварда, сказал: «Мне хотелось побыть одному несколько минут, попрощаться с самим собой в этой комнате, где я какое-то время жил, и, видимо, не увижу ее больше». Радзинский вышел и ожидал его в машине.

Жалобы дудука, этого древнего армянского инструмента, настигли меня, когда я выходил из маленького ресторана в Санкт-Петербурге, куда был приглашен. Играл на нем старый человек, пришедший в это место специально для меня. В первое мгновение звук вызывал в памяти стадо овец. Дудочку наверняка мастерили для себя пастухи из камышей или из веток вишни — ряд дырочек и широкий язычок вначале, похожий на клюв утки. Старик захватил дудук с собой, быть может, помогая себе этим бороться с тоской по Армении. Меня почти сразу же заворожило его неудержимое старание одарить меня самым трогательным мотивом из тех, что он знал. Меня окутала сеть этих нежных музыкальных узоров, которые заставляли дрожать и страдать воздух. Он делался влажным, выходя из инструмента. Все во мне превратилось в молитву, в страдание, которое само просило за себя прощения наивными звуками, почти всхлипывая, покамест не умирало в долгом выдохе, обессиливая и угасая.

Я так внимательно и напряженно вбирал в себя эти звуки, что пересел совсем рядом с музыкантом и старался, чтобы эти жалобы осели в моей памяти, там, где ею были уже собраны звуки моего детства.

Женщина с Украины, которая работала у нас в доме несколько лет, уходила не оборачиваясь, я долго смотрел ей вслед, как будто видел ее впервые. Она возвращалась домой, потому что заболела ее мать. Не верила, думала, что когда-нибудь вернется в Италию. Шла, опустив голову, вниз по дорожке к калитке, выходящей на улицу. В руках несла пластиковую сумку, наполненную подарками, купленными на рынке. Я ругал себя за то, что за два года службы ее в нашем доме не смотрел на нее с достаточным вниманием и нежностью. Но она целыми днями двигалась, работая вдали от моей студии, и садилась за стол, когда я заканчивал есть, быть может, от скромности. Как только она вышла за калитку, обернулась, поставила свою сумку на землю и протянула руку, чтобы дотронуться до цветущего куста сирени в саду. Так она прощалась с ним и с двумя годами жизни, проведенными с нами. Или, быть может, хотела лишь дать отдохнуть руке. Спускалась по дороге за стенами дома, и я ее больше не видел. Я сразу же вспомнил Наташу Лебле, которую старался найти в Ярославле, во время моего пятидневного пребывания в этом великолепном городе на Волге. И у меня с ней произошло нечто похожее на прощание с украинкой. Наташа была одной из моих первых подруг в Москве, актриса, любимая режиссером Рустамом Хамдамовым. Девушка с мягкими чертами овального лица и светло-розовой кожей, которой удавалось убирать тени. Улыбалась, сдерживая радость, как будто не заслуживала ее. Выросла в Ярославле, который я видел впервые пожелтевшим от одуванчиков. Знаю, что она вышла замуж за американца, и у нее родился сын. После, редкие вести, приходящие от нее — семья распалась, и Наташа жила в Калифорнии в большом одиночестве и с желанием забыть все, что ее связывало с миром. Здесь, в Ярославле, кто-то сказал мне, что она вернулась и живет монашеской жизнью. Может быть, она стала одной из тех служек в церкви, которые чистят подсвечники и убирают огарки свечей, поставленных верующими. Одна старушка известила нас с уверенностью, что Наташа посещала один из монастырей на Волге, и тогда мы с женой поехали в этот большой монастырь. Он был весь выбелен после долгой реставрации. Монахини казались черными стрекозами, склонившимися над длинными клумбами вдоль дорожек, чтобы сажать цветы. Меня заворожили остатки фресок на стенах и на потолке в коридоре перед церковью. Глаза наполнились цветными пятнами отдельных, сохранившихся рук или группы тел без голов, как будто бы все утонуло в гипсовой твердой воде. И тогда я подумал, что не надо трогать эти стены, ни подвергать их реставрации с тем, чтобы зрителю было позволено с радостью дополнить в воображении эти фрагменты. Мы вошли во внутреннюю церковь, где собралось уже много верующих. Мои глаза утонули в иконах, которые покрывали дальние стены, и вдруг я заметил, что рядом со мной безмолвно работают служки в голубых фартуках, очищая канделябры. В какой-то момент мне показалось, что одна из этих служек, та, что выше, и есть Наташа. Однако я не был уверен в этом, но что-то вызывало в памяти именно ее. Вдруг взгляд этой женщины коснулся меня, и я почувствовал, как легкий свет, исходящий из ее глаз, ласково дотронулся до меня, но почти тут же женщина направилась к выходу, как будто что-то ее взволновало. Я пошел за ней. Она впереди, я сзади. У меня было достаточно времени, чтобы сравнить это постаревшее тело с той молодой женщиной, которая играла в кино и двигалась легко и элегантно в те далекие московские дни. Она остановилась, может быть, о чем-то глубоко задумавшись, я тоже застыл как вкопанный. Когда она пошла снова, я увидел, что она решительно направлялась к выходу из большого монастырского двора. У меня осталась в памяти лишь ее походка, когда я видел ее со спины. Худая, чуть покачиваясь, она шла как танцуя, говоря этим, что обрела уже покой, и ее легкие шаги касались не той поверхности, по какой двигался я.

Лишь раз может случиться с тобой такое: встретить первозданный свет, увидеть тот самый свет, который был при зарождении мира. Теперь уже он не способен освещать и, кажется, что рождается в пыли, оседая на ней или на грязной коросте земли и на низких стеблях травы. Однако этот свет позволяет разглядеть трещины старого дерева и возвращает дух стенам покинутых, заброшенных домов, наделяет загадочными очертаниями, превращая в тайну мертвого жука, закрывшегося путаницей своих лапок.

Один монах из Кастельдельчи говорит, что это свечение, которое видело рождение Вселенной, не совсем погасло. Его можно найти в покинутых местах, и именно там этот свет продолжает жить, даже если он потерял свою яркость и сделался туманным и бледным.

И правда, вечером наступает момент, когда заходит солнце и развалины старых покинутых городков становятся парящими в воздухе страницами, отражающими пятна света с незаметной, малейшей разницей в оттенках, и, кажется, что наступает долгая борьба этих бледных световых отражений с пепельной пылью ночи, которая старается уничтожить их. Эта легкая паутина света, отделившись от стен, поднимается в воздух, чтобы превратиться в ночь. Я был в покинутом средневековом городке Мулиначчо, куда приехал после весьма неспокойной ночи. Вдыхал затхлый запах сырости, который поднимался из глубоких щелей. Спрашивал себя, почему во мне росла нежность к России, тогда как в Италии я чувствовал себя почти что в изгнании. На долину реки Мареккьи, подо мной, легла тень, которая рассеивалась, вбирая в себя туманный свет. Ему удавалось лишь слегка обозначить очертания зарослей кустов и высоких дубов. До тех пор, покамест шум воды между камней реки не помог тишине обрести голос. Я не хотел покидать моего воображаемого путешествия, где русские просторы покрыты кружевами снега. Неожиданно увидел, но так, будто это приходило ко мне из памяти, или из того далекого мира, похитившего меня, разглядел парящие в воздухе блики слабого света, паутину старинных кружев. Они ложились на дикую траву, на одинокую стену передо мной. Я смог различить на ней шероховатости и неровные трещины. Слегка затуманенный, почти прозрачный свет не сразу позволил мне разглядеть, наконец, истинный цвет этой покинутой стены — тусклый розовый, который принято называть античным.

Теперь я часто бегу с кладбищ, которые становятся слишком похожими на кинокадры. В определенном смысле совсем неплохо, если бы речь шла о хорошем кино, особенно черно-белом. Не далее пятидесяти лет назад внимание притягивали к себе слова и надписи, теперь лишь фотографии. Настало время снести стены, которые охраняют уже покойную толпу, а нас спасают от страха. Необходимо найти пространство за пределами городков и деревень. Великолепная возможность ощутить простор, побыть на природе, ибо умершим, как и нам, необходим воздух и веселье птиц.

Время от времени случается мне столкнуться с Бернардо Бертолуччи, и когда мы видимся, мы оба довольны по многим причинам. Последний раз мы мимолетно увиделись в Венеции, в предпоследний — в Москве в квартире у Лоры, где так и осталась, зажатая стеклами буфета, маленькая фотография его и Клер. В тот раз он говорил мне о своем путешествии в Японию с женой. Это была чья-то ретроспектива, и они решают в свободное послеобеденное время проведать старую синьору, которая посещала все европейские фестивали вместе с мужем. Синьора обитала в маленьком городке на море, недалеко от Токио, и до нее можно было быстро добраться на поезде. Они встречают ее, когда она направлялась на кладбище проведать умершего мужа. Бернардо и Клер решают пойти вместе с ней еще и потому, что хотят почтить память Одзу, великого режиссера, похороненного на том же кладбище. Было знойное лето и надгробие были горячими. Госпожа останавливается у могилы мужа и поливает водой памятник, чтобы охладить его. Немного погодя Бертолуччи спрашивает у женщины, может ли она сказать, где могила Одзу. «Найти ее легко, — отвечает госпожа, указывая на центр кладбища. — Это единственный камень украшенный… ничем…»

Бернардо и Клер движутся по маленькому лесу надгробных стелл и более получаса бесполезно ищут, пока, наконец, без сил облокачиваются на камень прямоугольной формы. Госпожа присоединяется к ним и довольная восклицает: «Видите, как просто было найти его!» И только теперь Бернардо понимает, что они прислонились к мраморному памятнику Одзу. Удивленные, они отходят от памятника, и им стыдно за свой слишком фамильярный жест. Они рассматривают голый камень, на котором едва различимы иероглифы. «Здесь написано „ничто“ — переводит госпожа. — Он захотел лишь это слово. Я вам сказала, что надгробие украшено „ничем“!»

Волшебное кладбище мы видели с Антониони в Азербайджане. За Баку есть пространство, покрытое нефтяными вышками. Водитель, который немного знает французские слова, в каком-то месте выехал на дорогу вблизи бесконечного пляжа, где скелеты покинутых лодок выступают из песка. Он показывает на скалы и рассказывает, как ребенком нырял с высоты этих камней прямо в море, которое теперь отступило на 200 метров, и каждый раз, когда ему случается проезжать по этому пляжу, у него возникает ощущение, что он под водой.

Мы приехали в необъятную степь Ум-Баку, покрытую сухой травой, песком и овечьими экскрементами. В центре — кладбище кочевников-мусульман. Ряд маленьких прямоугольников из мягкого камня. Скромные саркофаги, с наивными барельефами, рассказывающими о профессии умершего: ножницы, молотки, гвозди, швейные машинки, напоминающие черных птиц. Между могил в отдельной капелле похоронен великий святой Судж-Мамид. Перед дверью — белая скульптура сидящего верблюда, готового снова отправиться в путь со старым пророком. Воздух, полный звона, в котором сохраняется и далекий шум поезда, пересекающего равнину. Водитель говорит, что это лишь звуковой мираж, так ему объяснили. И действительно, здесь не ходят больше поезда вот уже 30 лет. Этот звук постоянно вытекает из большого камня, который вобрал в себя шум поездов прежних времен. Он ведет нас к этому камню. Масса, высотой в 3 или 4 метра, окруженная дрожащим и горячим воздухом, которая и воспроизводит шум идущего поезда. С восхищением мы смотрим на этот камень и на следы на песке, оставшиеся до горизонта от шпал и рельсов, вырванных и увезенных неизвестно куда. Все это напоминает отпечаток позвоночника гигантского доисторического животного.

Несколько дней тому назад я побывал в святом месте Чербайоло, в нескольких километрах от Пеннабилли, там, где Апеннины принимают тосканский акцент. Чудотворный монастырь родился ранее тысячного года, там останавливались и святой Франциск, и святой Антоний. В 1966 году он еще пребывал в плачевном состоянии, но одна женщина из Равенны, исполненная веры, называющая себя сестрой Кьярой, стучалась в разные двери и сумела привести его в порядок. С сестрой Кьярой я отправился на маленькое, принадлежащее этому месту, кладбище. Квадратик земли, заросший травой, с двумя врытыми в землю крестами. Быть может, они стояли на могилах бедных монахов. Я постоял перед этими знаками из железа, на которых не было ни имен, ни дат. Сегодня они представляют всех умерших земли, и моего отца, и мою мать, да и меня самого, мертвого и лежащего в земле перед самим собой.

С давнего времени смотрю с нежностью на поржавевшие безымянные кресты старых кладбищ долины; сегодня, наконец, они заговорили со мной, дали понять их великую силу. Лишь скромным неброским предметам подвластно сделаться всеобщим символом смерти человечества, а не одного отдельного индивидуума. Я попросил сестру Кьяру не ставить на этом маленьком квадрате травы ни мраморных плит, ни надгробных памятников с надписями и портретами, достаточно железных крестов, они принадлежат всем. Хотелось бы собрать здесь и другие, разбросанные на забытых кладбищах кресты и создать единое кладбище поржавевших крестов. Сестра Кьяра сказала мне, что постарается помочь мне в воплощении идеи старого кладбища, хотя ему уже грозит погребение под водами искусственного озера.

Довелось мне раза два побывать в Самарканде, ходить по пыльным улицам, где вышивают дерево дверей, дышать голубым воздухом мечетей, купола которых крыты мозаикой. Если случайно благоволящий к вам Бог перенесет вас в эти места, где царит аромат страниц великой книги «Тысяча и одна ночь», вы непременно попадете в какой-то момент в чайхану, стоящую на берегу небольшого озера и похожую на сарай из дерева, где вам дадут отличный чай, а если будет время дынь, то сможете попробовать их белую и душистую нежность.

Именно так и случилось — мы направились в мечеть Шахи-Зида после краткого отдыха на террасе чайханы. Шахи-Зида — мечеть с целым комплексом мавзолеев, среди которых один посвящен Биби-Ханум, самой любимой наложнице шаха, что умерла совсем юной.

Подходя к этому мавзолею, мы сразу заметили мальчика с оливковым цветом кожи, одетым во все белое. Он время от времени становился на колени и протягивал руки то к одной, то к другой трещине. В кладке стены мечети, их было великое множество. Его движения были полны осторожной грации, похожей на ту, когда стараешься незаметно приблизиться к бабочке, сидящей на цветке, чтобы поймать ее. И действительно, мальчик неожиданно сжал пальцы рук, срывая что-то, чего мы не видели. Гид сказал нам, что он собирал невидимые цветы. Эта блестящая трава, которую видел только он. Мальчик вручил невидимый букетик и моей жене, которая сделала вид, что приняла дар, сжимая в руке воздух, долго благодарила его.

Мальчика звали Рустам, его здесь все знали, он дарил свои невидимые цветы больным старикам, которые лежали на деревянных скамьях вокруг мавзолея. Это были люди, ждавшие милости и исцеления от юной Биби Ханум, которая отдыхала здесь вот уже много столетий. В день смерти молодой наложницы и старикам дано будет увидеть маленькие блестящие цветы, которые дарил им мальчик. Они напоминали стеклышки, похожие на те, которыми была отравлена Биби-Ханум ревнивыми женами, подсыпавшими толченое стекло в ее еду.

Находиться в Акрополе и сказать лишь «красиво», все равно, что полить горьким уксусом макароны. Это живое кладбище смотрит всем величием современности своих мыслей на большое светлое пятно Афин у его ног, как на кучу мусора. Я оказался среди этих колонн, где по ложечкам собрал оставшиеся на них взгляды Сократа, и ходил по блестящей поверхности камней, которые выступали как лысые головы из застывшей пены цемента. У молодых людей в ушах были черные точки, чтобы слушать музыку и не слышать слов древности, еще оставшихся в воздухе. Камни Дельфи уходят ногами в оливковые леса, которые спускаются к морю. Надо бы посидеть на мраморных остатках колонн и выслушать их грусть. Сюда приходили народы, чтобы просить осветить их будущее, воинственное и полное катаклизмов. Я сижу, склонившись над собственными размышлениями, не имея никакого желания ответить на вопросы, которые сам себе и задаю. Один мальчик из Милана написал в сочинении: «Вопросы и есть ответы». На мой вопрос — ответ таков: лишь темнота тайны освещает нас.

Я сидел перед только что выстроенной таверной в 12 километрах от грандиозной ракушки театра «Эпидауро», наиболее совершенного по акустике во всей Греции и, быть может, в мире, если говорить об открытых театрах. Я увидел его в послеобеденные часы. Моя жена сидела на верхнем ряду лестницы амфитеатра, а я ходил внизу в месте, предназначенном для актеров. Шум от зажженной мной спички был отчетливо слышен во всей огромной воронке театра. Я бросил монету, и ее звон долетел до моей жены, которая подтвердила это, помахав мне рукой. Когда мы опять встретились, она меня поблагодарила за тот привет, что послал я ей снизу. Очень странно, что до нее дошли мои нежные слова. Я не думал, что совершенная акустика театра может передавать на расстоянии даже мысли. А теперь позвольте мне сразу же перейти к Олимпии. Знаю, что я должен был бы сначала рассказать о Дельфах или о Парфеноне, но именно здесь, на стартовом поле Олимпии, у меня произошла встреча, потрясшая меня более всего. Это огромное кладбище круглых осколков каменных колонн, которые хранят в себе святые мысли древности. Я более получаса сидел на одном из фрагментов дорической колонны и думал о Праксителе и его великолепной статуе Гермеса, стоящей неподвижно в музее. Гладкое тело статуи отражает тебя как в зеркале. После я подошел к самому стадиону, где родились Олимпийские игры. Во всем этом мире осколков и разрушенных колонн, и горячего от солнца мрамора, и окаменевших веков, поразила меня одна вещь, единственное присутствие, на которое не повлияло время: «каменная полоса» в начале спортивного поля, откуда стартовали бегуны и все остальные участники игр. Я нерешительно приблизился к этому знаку. От изумления оказаться перед чем-то, что и теперь могло быть использовано. Но где же теперь бегуны? Лишь я стоял здесь, и только мне предстояло принять вызов линии старта. У меня для бега не осталось сил, все мои забеги я совершаю в воображении. Я отошел от этой линии, усталый, чтобы сесть на камень в ногах у травянистого склона, который окружает поле соревнований. Там в былые времена сидела толпа зрителей. Эта линия сразу же врезалась в память.

Я возвратился ночью, чтобы дождаться лунного света, как это делают многие. Приблизился к яме молчаливого стадиона в полутени. Пока тихо-тихо не встала луна за кронами огромных олив и тотчас же обозначила своим светом, выделила линию старта. И тогда я снова возвратился к этой линии и стал вспоминать все старты, которые я не совершил, и тот, который не хотел бы совершить. Тогда я еще раз огляделся вокруг и пересек этот разрушенный мир с его длинными тенями и высветленными сферами поломанных колонн, которые походили на приземлившиеся космические корабли. Ведь именно отсюда дошли до нас мысли, рожденные камнями, чтобы улучшить нашу жизнь.

Я в Страсбурге, где ветер кружит опавшие листья платана по улицам. Мы ходим по ним вместе с Мишей, русским профессором, с которым я знаком много лет еще со времен Ленинграда. Его слегка восточные черты лица не изменились. Иногда, повернувшись ко мне, сопровождает восклицаниями мои рассказы. При этом на его светлое лицо набегают морщинки. Замечаю, когда он смеется, брови убегают высоко на лоб. Он высок и ему приходится наклоняться каждый раз, чтобы выпить несколько глотков из бутылки, которую он держит наготове в руках. Говорит со мной о Бродском, о том времени, когда он привез на Север, куда был сослан поэт, журнал со множеством фотографий зимней Венеции. Может, именно тогда эти снимки пробудили в поэте любовь к нашему городу. Страсбург — это город, за которым ухаживают с чисто немецким вниманием, допускающим иногда французские вольности. Мы подходим к собору Нотр-Дам, и я застываю в изумлении. Витражи собора проливают на тебя миллионы цветных кружочков конфетти. Позже, я рассказал Мише о других готических соборах, которые видел. Мне кажется, что первым был собор в Кельне. Приехал туда летом в 44-м после побега с фронта в Аквисгране, куда немцы привезли нас, группу пленных, рыть траншеи. Увидел перед собой кружева из светлого камня. Земля дрожала под нашими ногами от наступления 3000 американских танков. Я едва успел пробежать по мосту через Рейн и прислониться спиной к стенам собора, когда этот огромный мост взорвался прямо передо мной. Его, бесспорно, заминировали немцы, и облако грязных осколков посыпалось с неба. Второй готический собор случилось мне увидеть в конце войны, когда я возвращался в Италию в товарном вагоне, переполненном бывшими пленниками. В какой-то момент поезд остановился перед огромной дырой в земле, оставшейся после воздушной бомбардировки. Выхожу, чтобы немного размяться, и вижу старого немецкого генерала в грязном мундире, потерянного и почти бездыханного от испуга. Когда я отвел от него глаза и посмотрел наверх, передо мной вырос у самого края ямы, дотрагивающийся до неба, величественный собор Ульма. И в тот же миг выглянуло солнце, и от собора легла длинная тень, до самых наших ног. Генерал наклонился, чтобы дотронуться и погладить тень, посылаемую собором, видимо для того, чтобы попросить у нее защиты. Но она тут же удалилась, пока совсем не пропала, выпитая солнцем.

Теперь здесь, в Страсбурге, мы с Мишей возвращались в гостиницу. Город наполнялся предрождественской суетой и украшениями, и рабочие на лестницах подвешивали блестящие бусы и гирлянды. Я сажусь на диван в холле отеля, рядом со мной лишь Дед Мороз, осыпанный снегом. Я вспомнил Рождество 2000 года, проведенное в Суздале, великолепном городке Золотого Кольца вокруг Москвы. Мир колоколен и куполов. Снег и люди, одетые в темное, на улицах с лошадьми, и оранжевые корки апельсина, брошенные на снег. Вороны на золоченых крестах. Мы остановились в Покровском монастыре, недалеко от церкви, где в подземелье могилы отвергнутых царями жен.

В дни Рождества я увидел вдалеке на дорожке, по обеим сторонам которой были высокие снежные сугробы, молодую монашенку. Я спросил ее, где я мог бы напиться. Она удивленно посмотрела на меня и не отвечая, как немая, указала рукой на дальние избы во дворе монастыря. Я повиновался ее руке и нашел где напиться, но меня удивило еще больше то, что и другие молодые монашки были немы. Лишь позднее гид объяснила нам, что перед Рождественской службой монахини не должны разговаривать в течение пяти часов.