Восемь тетрадей жизни

Тетрадь 3 СОЛНЕЧНАЯ ПЫЛЬ

Когда в 1980 году от РАЗОЧАРОВАНИЯ в любви умерла Пенелопа Орсини, все в городке, расположенном на верхних склонах Апеннин, закрыли лавки и отправились на похороны.

Много лет девушки и юноши приносили на могилу цветы. До тех пор, пока и они все не умерли, кто от старости, кто — нет, и их тоже не похоронили на маленьком кладбище. Никто больше не вспоминал, кто была эта девушка, умершая от любви в пятнадцать лет.

Однажды, во время последней войны, раненый солдат укрылся на этом кладбище и, теряя силы среди крестов, решил умереть на могиле Пенелопы, где еще можно было прочесть выцветшие буквы:

В долине кратеров один или два раза каждые сто лет дует ветер, который называют Польвероне (Солнечная пыль). Он поднимается из недр Земли по высохшим воронкам кратеров и три дня лижет шершавыми кошачьими языками дома и лица местных жителей. И тогда случается, что все теряют память: дети не узнают отцов, жены — мужей, девушки — женихов, родители — детей, и все превращается в хаос новых чувств и ощущений. Потом ветер утихает, кратеры втягивают его в себя, и медленно все возвращается на круги своя. И никто не помнит, что случилось в эти три дня Польвероне.

Один торговец-грек приехал в пустынный городок, покинутый людьми и водой. Воздух был раскален, как будто солнце упало на землю. Здесь жил старик, который ел одни дыни и собирал росу с черных полотен, которые на ночь расстилал на крыше. Это был старик, у которого жила в носу муха. Муха иногда выползала на солнце, а потом опять заползала в нос. Торговец заметил это и, удивленный, наблюдал странные отношения старика с мухой. Спросил, как старику удалось приручить ее. Старик сказал, что он для этого ничего не делал. Она влетела к нему в нос в день, когда умерла его жена, значит, это и была его жена. Когда торговец направился к своему лендроверу, то обнаружил, что муха залезла к нему в нос. Старик бросился за ним, чтобы вернуть муху. Грозил ему ятаганом. Торговец начал с силой сморкаться несколько раз, пока муха не выпала на платок. Она была мертва. Он отдал ее старику, который направился к дому и похоронил муху в песке своего двора.

Когда в монастыре, куда много лет назад были сосланы четыреста евнухов старого китайского императорского дома, осталось всего двое, родилось между ними столь сильное чувство, что они не могли более двигаться по коридорам или гулять в саду друг без друга. Они говорили о проходящих облаках и о тенях птиц, которые бежали по камням сада. Но потом что-то создало пространство между ними. Как будто им было лучше вдалеке друг от друга. Особенно один из них, старший, вел себя именно так. Искал укромные уголки в глубине сада. Другой следовал за ним издалека. Наблюдал, стараясь понять, что могло случиться. Возможно, он заболел и хотел спокойно умереть, не доставляя никому забот. Однажды заметил, что тот писал что-то на листе бумаги. Видел, что и до этого он что-то писал при свече, потом прятал написанное. Второй искал эти листы. Желанием его было прочесть тайный дневник. Заглядывал под камни в саду и огороде. Так ему показалось, делал старший евнух. И, наконец, однажды нашел его. Тайно прочел дневник. Там было написано:

Понедельник. С тех пор, когда я начал писать дневник, вижу, что ты еще очень интересуешься мною.

Вторник. Знаю, что тебе хочется прочесть то, что я пишу.

Среда. Сегодня я перевернул камни в огороде, чтобы ты поверил, что я там под ними прячу эти страницы. Ты повторил мои жесты и огорчился, не найдя листы.

Четверг. Читаю в твоих глазах, что ты страдаешь. Значит, это правда, что ты еще любишь меня.

Пятница. Я хочу, чтобы ты сегодня нашел эти несколько строк и понял, что ты — моя жизнь.

После того как прочитал это — заплакал. И видел, что рядом в тростнике плакал другой.

Один крестьянин с тех пор, как умерла его жена, привязался к вишневому дереву. Он ходил смотреть на него каждое утро и дотрагивался рукой до ствола. Как-то раз вишня заболела, и случилось это именно в тот месяц, когда и крестьянин лежал в постели с тяжелым бронхитом. Потом он встал и снова возвратился к вишне, разговаривал и трогал ее. Вскоре на ее ветках появились тысячи листочков.

Однажды крестьянин отправился на рынок, чтобы купить серп. Но вдруг почувствовал непреодолимое желание возвратиться к своим полям, ему казалось, что вишня нуждается в нем. Он нашел дерево все в цвету, и оно ему улыбалось.

Крестьянин сел под дерево, прислонившись спиной к стволу, и вдруг на него стали осыпаться все лепестки цветущей вишни.

Одна русская балерина, которой было уже 70 лет, и она вела танец в школах, однажды покорила совсем молодого человека своей высокой и еще стройной фигурой. И он последовал за ней.

Тогда она бросилась к дому, чтобы он не смог догнать ее. И взволнованная, тяжело дыша, закрылась в квартире. Молодая дочь спросила, что с ней случилось.

«Удивительная история, — ответила старая мать. — За мной следовал юноша. Я не хотела, чтобы он увидел мое лицо и разочаровался бы моим возрастом. Посмотри в окно, стоит ли он там еще внизу?».

Дочь подошла к окну и увидела старика, который смотрел вверх.

У одного бедного арабского торговца был только один будильник для продажи, который он выставлял на своем пыльном коврике. Он заметил, что вот уже много дней, как старая женщина интересуется его будильником. Это была бедуинка одного из тех племен, которые движутся с ветром.

«Хочешь его купить?» — спросил он ее однажды.

«Сколько стоит?»

«Немного. Но не знаю, продам ли его. Если исчезнет и он, у меня больше не будет работы».

«Тогда зачем ты выставил его на продажу?»

«Оттого, что это дает мне ощущение жизни. А тебе он зачем? Не видишь разве, что у него нет стрелок?»

«Но он тикает?»

Торговец завел будильник, и послышалось звучное металлическое тиканье. Старуха закрыла глаза и думала, что в темноте ночи могло бы показаться, будто чье-то другое сердце бьется рядом.

Один крестьянин, когда заметил, что жена ему изменила, велел накрывать стол на троих. И они всю жизнь ели, глядя, на третью пустую тарелку перед ними.

Один деревенский поэт заснул после обеда на пляже недалеко от Торре Педрера 14 июля 1969 года. Приснилось ему, что Данте указал на его самое прекрасное стихотворение.

Это было стихотворение, которое он никогда не писал.

Одна молодая монахиня страдала от отказа в наслаждениях более, чем любое другое существо на земле. Вот уже несколько ночей она собирала листочки, которые кто-то тайно просовывал под закрытую дверь ее кельи. Это были кусочки очень белой бумаги. На каждом из них — отпечаток или, возможно, рисунок какой-то части лица. Сначала глаз, потом прядь волос, ухо, затем рот, лоб, подбородок. Монашка старалась составить лицо, соединяя отдельные черты, и с ужасом поняла, что она не может противиться обаянию, которое исходило от еще незавершенного образа. В ночь, когда стало ясно, что на обрывке бумаги она нашла бы последнюю черту, недостающую лику тайного соблазнителя, она зажгла свечу, чтобы сжечь искушающий ее образ. Однако вдруг осознала, что перед ней лик Господа. Тогда один за другим проглотила эти кусочки бумаги. Словно это были благословенные просвиры.

После Великого похода началась в Китае беспощадная битва с птицами, уничтожавшими урожай риса в долине Голубой реки. Студенты и солдаты, рассыпанные по полям необъятного пространства, дни и ночи стучали камнями по жести бидонов или трещали бамбуковыми палками, поднимая такой шум и грохот, что он пугал птиц, больших и малых, не давая им опуститься и отдохнуть на земле. Огромная туча испуганных птиц стояла в воздухе семь дней, и потом они упали обессиленные на отвесные скалы, или утонули в водах рек. Лишь одна маленькая птичка добралась до Пекина. Она влетела в открытое окно монастыря, где уже многие годы доживали сосланные туда последние евнухи. И их тоже выбросили из огромной клетки, которой был для них императорский дом. Теперь из всех евнухов остался всего один. Его последний товарищ умер уже много лет назад. Был он очень стар, поскольку служил еще при императрице матери Цзыхи, которая умерла в 1909 году. В то время их было четыреста, и вот теперь остался он один. Влетевшая птичка опустилась на край его миски с рисом. И тогда ему почудилась прежняя хозяйка, которая появилась в облике птички, и он стал почтительно, со смиренными жестами, прислуживать ей. Открывает клюв птички и кладет внутрь зернышко риса. И делал так до тех пор, пока не понял, что птичка насытилась. А потом они заснули: он на своей соломенной подстилке, а птичка рядом с ним, потому что оба смертельно устали.

Он был так влюблен, что не выходил из дома и сидел у самой двери, чтобы сразу же обнять ее, как только она позвонит в дверь и скажет, что тоже любит его.

Но она не позвонила, а он сделался старым. Однажды кто-то тихо постучался в дверь, и он испугался и убежал, чтобы спрятаться за шкаф.

Она любила много за свою жизнь, но теперь стала старой, и не испытывала более ни к чему никаких чувств. Тем не менее все еще надеялась на встречу с кем-либо, кто двигался по поверхности Земли.

Пока не влюбилась в фасад одной церкви в Ассизах и переехала туда жить. Это было зимой, и она выходила в грозу с зонтом и проводила целые ночи около церкви, озаряемой зловещими вспышками молнии.

Потом пришла весна, и каждое утро и вечер она трогала руками сухие и теплые камни. Это была любовь спокойная, без измен, которая продолжалась до самой смерти.

Этот человек боялся тех, кто стучал в дверь, и тех, кто звонил по телефону, и даже тех, кто смотрел на него из окон дома напротив. И тогда он поспешил покрасить стены своей комнаты в белую и голубую полоску таким образом, что ткань его халата походила на них. Когда он слышал шум подозрительных шагов на лестнице, бежал и надевал халат и прилипал лицом к стене. Иногда даже жена, придя домой, искала и не могла его найти. Она звала его. Но он так сливался со стеной в своем полосатом халате, что комната казалась пустой.

Как-то вечером мужчина ехал в трамвае стоя. Вдруг почувствовал, что кто-то трогает его за руку, и увидел, что молодой солдат уступает ему место, как старику. Стыдясь, он сел, потому что это случилось с ним в первый раз. И отвел глаза в темноту ночи, которая бежала за окнами, и тогда на него свалилась вся усталость прожитых лет. С этой ночи он заперся в доме, но его грусть проникала сквозь стены и бежала по улицам. Однажды утром он получил письмо из далекого города: открывает и видит фотографию пожилой женщины, совершенно обнаженной. Ни объяснений, ни подписи не было. Он надел очки, чтобы по чертам старого лица понять, не знакома ли она ему. Увидел, что это была самая большая любовь его жизни. Зная величие ее души, сразу же понял суть послания: женщина, узнав, что он грустит, не постеснялась показать ему свое тело, чтобы он понял, что не стоит огорчаться, и что чувства сильнее плоти.

Мраморный пол обнаружили в земле на глубине одного метра, во владениях женского монастыря Санта-Кастита. Он был составлен из мраморных плит, не затертых подошвами туфель, и сохранившихся совсем нетронутыми и девственными, хотя речь шла о первой половине шестнадцатого века. Любопытно, что на полу были параллельные углубления, которые делали его поверхность волнистой, и это привлекало внимание многих исследователей. Без сомнения, речь шла об аббатстве, только что выстроенном и сгоревшем вскоре после постройки. И действительно, в земле на этом месте были найдены кусочки обгоревшего дерева. Но каково же было происхождение и цель этих параллельных линий на полу? Многие годы выдвигались различные предположения, пока эту тайну не открыл один старый человек, писавший книгу о землетрясениях этого края. Открыл, что Убалдоне да Форли описал землетрясение 1555 года, во время которого пострадали многие монастыри и церкви. Он нашел в муниципальных регистрах Гаттары, что для строительства моста через реку были использованы колонны от руин монастыря Санта-Кастита. И, наконец, он понял, что аббатство было разрушено тем самым землетрясением, а волнистый пол образовался оттого, что колонны упали и долго пролежали на мраморе нового пола.

Неизвестно, откуда она появилась. Кажется, из Пульи, одного из тех белых городков, где солнце выбеливает улицы. Закрылась в маленькой квартире с двумя окнами, смотрящими на площадь. Совсем не выходила, но если делала это, то только ночью или в жаркие часы дня, когда люди укрываются в тени. Звали ее Феодора, как ту византийскую царицу. Ей было тридцать лет, она еще ни разу не была влюблена, но привязывалась и хранила верность тому, кто платил за ее жилье и давал немного денег. Теперь ее содержал некто, у кого была жена и двое детей. Иногда он ее навещал. Главное для Феодоры было не работать, она не мыла даже посуду, которая накапливалась до тех пор, пока ее не перемывала приходившая к ней дважды в неделю женщина.

Когда любовник погиб в дорожной катастрофе, об этом оповестила ее все та же женщина, и Феодора три дня пролежала в постели, не говоря ни слова.

В то утро, когда она начала складывать чемоданы, решив переехать в большой город, в дверь постучался старик лет восьмидесяти, но еще крепкий и благородных манер. Мужчина, который достиг покоя, желал лишь рассказывать кому-либо одно за другим свои любовные приключения. Тогда он снова мог бы пережить самые прекрасные моменты своей жизни. По понятным причинам, он не мог открыться жене, и это была не тема для бесед за столиком в кафе. Нужна была особая атмосфера, и, прежде всего, внимательный и сочувствующий слушатель. Разумеется, он готов был платить за это вполне разумную сумму. Поскольку ему не хотелось прибегать к «сырым» словам, необходимым природе рассказов, он называл, например, конечный момент обольщения «трепетом воробья». Феодора без колебаний согласилась на роль необычной любовницы, хотя это исключало всякую физическую близость. И тогда, раз или два в неделю они укладывались в постель как муж и жена, и старик в темноте рассказывал одно из своих любовных приключений. После он поднимался и уходил, так и не прикоснувшись к ней. Феодора совсем успокоилась и опять принялась со страстью читать свои комиксы. Старик однажды настоял на том, чтобы она съездила в город купить себе нарядное платье и пару сапожек из светлой кожи. Феодора села в поезд и приехала в ближайший город. Купила платье и сапоги, но самое главное было то, что она встретила там молодого человека. Она безумно влюбилась, и это было первый раз в ее жизни. Они гуляли, держась за руки. Потом она возвратилась и снова закрылась в своем доме. Старик пришел посмотреть платье и сапожки и узнать, как прошло путешествие. Феодора не призналась ему, что влюбилась. Возвратилась в город, чтобы тайно встретиться с юношей. Старик ничего не заметил. Вечером, после их второй встречи, старик принялся рассказывать Феодоре свою самую сильную любовную историю. Сказал, что когда он был молодым и служил приказчиком в обувном магазине, у него произошла удивительная встреча с женщиной, которая была старше его. Она приехала из маленького городка. Потом они встретились во второй раз, гуляли под арками города и целовались в церкви. Феодора слушала в темноте, затаив дыхание. Все, что рассказывал старик, произошло с ней самой и с юношей из города. Но самым волнующим было другое. Старик начал рассказывать о своем третьем свидании, которое в жизни Феодоры еще не случилось, и говорил, быть может, о будущих отношениях с юношей. Третья встреча началась с телефонного звонка: он позвонил сказать, что приехал в городок и хочет провести с ней ночь. Старик прервал свой рассказ, потому что в квартире раздался телефонный звонок. Феодора застыла изумленная, но потом протянула руку и взяла трубку. Это был юноша, он звонил ей с вокзала, чтобы сказать те же слова, которые старик говорил когда-то девушке. Она кладет трубку и поворачивается к мужчине. В комнате темно, и Феодора не знает более, кто с ней рядом: юноша или она сама живет в прошлом старика. Она прижалась к этому телу, которое показалось ей молодым, и тогда случился, произошел между ними «трепет воробья».

Англичанин и русская познакомились на Капри, и был у них короткий, но сокрушительный роман. После того англичанин уехал в Лондон, а русская вернулась в свои бескрайние просторы. Они решили продолжить свою любовь, играя долгую шахматную партию на расстоянии. Время от времени приходило письмо из России с очередным ходом, и время от времени приходило в Россию письмо с цифрами из Лондона. Между тем англичанин женился, и у него родилось трое детей. И русская счастливо вышла замуж. Шахматная партия длилась двадцать лет — по одному письму раз в пять или шесть месяцев. Пока однажды англичанину пришло письмо с таким коварным ходом конем, что он съел королеву. И англичанин понял, что этот ход сделала другая персона, чтобы уведомить его о смерти любимой.

Когда осматривали дом в старом районе города, нашли, что Ширикава уже умер от голода в своей спальне. В квартире еще было две комнаты. Обе без мебели. Лишь в первой стояли три черных стула европейского типа у самого окна, как бы для людей, готовых смотреть из него на тысячу листьев платана. Однако позже стало ясно, что стулья предназначались для трех худющих котов, составлявших компанию старику. В третьей комнате пол был покрыт слоем белоснежного риса. Ширикава родился в Кикибу, деревне на севере Японии. Молодым он играл на маленьком ко-даико[4] во время процессий по случаю первого снега.

Почему Ширикава умер от голода, имея в распоряжении столько риса?

Когда его унесли на носилках, кто-то попробовал лечь на койку, как ложился Ширикава. Положив голову на подушку, увидел коридор, за ним комнату с рисовым полом. У него возникло нежное впечатление снега, а серая стена в глубине казалась холодным зимним небом.

После долгих расспросов, удалось узнать от соседей, что Ширикава вот уже несколько лет очень тосковал по снегу. И в самом деле, в этих краях никогда не шел снег.

Правил он огромными, но несчастными землями, которые дважды поражала бубонная чума, и теперь умирал в одной из зал своего дворца.

Напоследок тиран повелел созвать большую часть подданных, с которыми жестоко обращался: и женщин, которых насиловал, и слепых, хромых, калек, пострадавших от его зла. Он хотел, чтобы на весь народ, столпившийся в зале, и вдоль лестниц, стоявший коленопреклоненным во дворе, упал его предсмертный крик: «Я умираю довольным, потому что знаю, что никому не сделал добра!»

Одному человеку сказали однажды, что он дерево. Испугавшись, побежал посмотреть на себя в зеркало и увидел, что он жаба.

В ста километрах от Нью-Йорка на болотистом месте есть огромный дом, сооруженный группой хиппи из бумаги. Железный каркас оплетен проволокой как паутиной, и на него они набросали всю бумагу, собранную во время забастовки нью-йоркских мусорщиков. Бумагу залили гудроном от воды и ненастья. Внутри — нагромождение маленьких комнатушек с квадратными и круглыми куполами. В каждом помещении — семья. И с семьями весь их скарб: тряпки, одеяла, мешки, граммофоны, пластинки, стаканы, тарелки, дети, свечи.

И эти самые хиппи участвовали в Дне поминовения. Они молча шли по улицам Нью-Йорка. Море шагающих ног, тысячи зажженых среди белого дня фар такси. И все они видели пятьдесят тысяч черных шаров, поднимающихся в небо Нью-Йорка. Каждый шар означал американского солдата, погибшего во Вьетнаме.

Потом они вернулись в свой дом, туда, вниз, на болото. И через неделю заметили на горизонте черное облако, которое опускалось на их болотистую землю. Казалось, это облако птиц или саранчи. Но это были те черные шары, которые прилетели с нью-йоркского неба. Был солнечный день, но в какой-то момент на все вокруг упала тень — это шары начали опускаться вниз, касаясь земли, отяжелевшие от влаги. Ни у кого не хватало смелости поднять хоть один черный шар. Даже у детей. Смотрели растроганные на это море шаров целый день и следующий день тоже. Пока не увидели, что они постепенно сморщивались, теряли воздух, как последний вздох солдат, погибших на войне. Земля была покрыта этими черными сморщенными шариками. На третий день собрали их один за другим и похоронили. А когда закопали, пели несколько часов жалобную песню боли.

Селение было сделано так. Подгнившее дерево и только. Потом монастырь, сложенный из камней. Параджанов наверняка видел ребенком у себя в Армении, где так много монастырей, как монахи косят траву на крыше такого монастыря в дождливые годы, после того как ветер забрасывал под старые черепицы семена. Под ними вырастали целые заросли крапивы, мака и овса по колено. Ныне селение опустело. Люди бежали от стихийных бедствий, и трава на крышах вырастала высотой в метр, прорастала из трещин домов и на земляных полах. На крышах трава высокая и тонкая с красными маками, раскачивалась на ветру, создавая мягкие волны. Камины, потушенные, кто знает, сколько лет тому назад, перестали спасать от сырости, которая спускается с окрестных гор. Когда одинокий торговец-грек останавливает свой джип на площадке, он сразу же отправляется на поиски хоть одной живой души.

Никого. Впечатление, что люди спрятались под камнями. Но вдруг возникает старуха, которая сидит на корточках перед жаровней с чайником. На ней розовые шали, накинутые на фиолетовый жилет и белый фартук, из-под которого выглядывает рука, кажущаяся на первый взгляд вышитой. Однако, это не вышивка, а серебряный браслет с монеткой, соединенный цепочками с тремя кольцами на пальцах. Тогда грек садится, поскольку браслет заслуживает разговора. Надо бы купить его. Это может быть выгодно. Иначе как оправдать все затраченные усилия и четыре дня приключений под изнуряющим солнцем по горным ухабам. Старуха жует слова, похожие то на арабские, то на турецкие. Лучше сразу показать ей товар, чтобы предложить поменять на него браслет. Баночки с рыбой и с цыпленком. Старуха смеется и прячет лицо в шаль. Потом приоткрывает глаза и смотрит на высохшую воронку пруда перед ними. Торговец идет к джипу и возвращается. Показывает одежду, бусы и разные вещи. Предлагает деньги. Показывает марки. Старуха берет одну из них — с птицей в центре. Потом она роется в складках одежды и вытаскивает ножницы. Вырезает птичку и кладет ее себе на ладонь. Возможно, она верит, что птица умеет летать. И правда, порыв ветра уносит кусочек марки, а она смеется и хлопает в ладоши. Смотрит, как бумажная птичка летит вместе с другими, которые от этого шума поднялись с пруда. Она родилась в Туркуле и девочкой переехала в Азербайджан, где должна была найти на реке камушек с дырочкой, чтобы быть принятой на работу, на маленькую фабрику ковров. Тот, кто после долгих дней поисков находил такой камень, доказывал тем самым, что обладал необходимым терпением делать в день по десять тысяч узелков. Именно так принимали на работу в те времена. Если девочка уставала ходить по каменистому дну реки и отказывалась от поисков, значит она не годилась для того, чтобы ткать прекрасные ручные ковры. Через двадцать лет она вышла замуж за армянина, и он увез ее в это селение деревянных домов, затерянных в горах. А сейчас она сидит перед человеком, который выпрашивает у нее браслет. Она не соглашается ни на какой обмен. Поскольку наступила ночь, торговец решает переночевать в одном из покинутых домов. Следующий день и еще другой он теряет на торги. Он хочет любой ценой заключить сделку, но теперь ему важен не браслет, главное для него победить упрямство старухи. Это вопрос принципа, поскольку под сомнение поставлено его умение убеждать, его профессия. И еще его притягивают эти места, и это одиночество. Ему вспоминается детство. Особенно те деревенские тропы, где улитки скрипели под ботинками после гроз, которые затопляли канавы. Он уже больше ничего не просит у старухи, не предлагает обмена. Ждет, когда она сама попросит его о чем-нибудь. С другой стороны, есть то, что обычно называют бесценным и чем дорожат. И старуха была сильно привязана к браслету. Торговец бросает на траву одеяло и потом, завернувшись в него, прислоняется к деревянной стене. Спать так, как не спал давно: отфыркиваясь, как животное, а утром, проснувшись, лежать, глядя в потолок, или сразу выходить на улицу. Потом собирать улиток или грибы. Иметь больше времени, чем отпущенные тебе дни. Чувствовать себя, наконец, конем или любым другим животным с чутким нюхом. Следовать запахам в прозрачном воздухе. Не считать дней и ночей. Забыть извилистую дорогу и города, которые видел и не видел. Остаться и все. Не думать. Двигаться и останавливаться на камнях или траве. Подолгу смотреть на то, что едва движется или на трещины в камнях. Гудят дикие пчелы. Где я, и кто я? Забытые вопросы. И вот однажды по траве приходит старуха. Теперь она ищет и, может быть, хочет обмена. Держит на ладони браслет, готовая отдать его за что-то, но не может объяснить, чего она хочет. Веточкой рисует на мягкой земле, но сразу же перечеркивает свой рисунок глубокими линиями. Она нарисовала то, чего хочет, но потом пожалела. Может быть, стеснялась, и, действительно, она убегает и прячется в высокой траве, расстроенная тем, что сделала.

На земле осталась ветка, которой она рисовала. Должна была изобразить что-то очень простое, но грек не может понять. Эта новая встреча со старухой вернула его в те дни, о которых он забыл, чувствуя себя вольным зверем лесов. Он ищет ее и находит на мусульманском кладбище, где она роет яму. На каждой могиле в землю воткнута грубо сколоченная крестьянская лестница, которая, видимо, служила, когда опускали тело в могилу. Потом ее оставляли там, чтобы душа могла по ней подняться на небо. Бедное кладбище, заросшее дикой травой, и эти лестницы, чуть покосившиеся, которые поднимаются в воздух. Рядом с ним православный погост с двумя низкими строениями из камня, куда приходили умирать больные во время чумы, когда некому было вырыть могилу.

Старуха скребет землю. Не поднимает глаз, наконец, останавливается и долго смотрит на торговца, потом показывает на одну из лестниц. И тогда торговец сразу же вспомнил рисунок на земле — старуха нарисовала лестницу.

«Хочешь в обмен лестницу?» — спрашивает он изумленно. Старуха сворачивается калачиком на дне ямы и плачет. Потом снимает с себя браслет и вручает его торговцу. Грек тут же начинает искать лестницу, но ее нет. Тогда находит ржавый нож, который точит о скалу. Срезает с дерева ветви, чтобы сделать из них перекладины. Выбирает два деревца, чтобы пустить их на жердины. Веревками и ивовыми прутьями привязывает к ним перекладины. На это уходит десять дней и наконец лестница готова. Он вручает ее старухе, которая хочет увидеть лестницу опущенной в яму. Наконец, женщина улыбается. На следующее утро он уезжает, оставив старухе ее браслет.

В одном из переулков глиняной пыли старого Самарканда в центре комнаты, на ковре, прилипшем к земляному полу, сидит Малик-ака и пьет чай, поднимая иногда чайник, у которого отбитый носик схвачен металлическим кольцом. Маленькими глотками тянет зеленый чай, как принято в этих краях. У стены — старый расписной сундук. Прямоугольник солнца хочет добраться и ожечь его светом, пройдя через узкую дверь, которая смотрит на площадку перед домом. Малик-ака безмятежно пьет чай. Он все время смотрит на дверь, привлеченный проходящими за ней время от времени тенями. Тени юношей и женщин, которых он знает. Он видит лишь тени, поскольку тела растворены стоящим в зените солнцем. Оно и создает эти движущиеся темные очертания, похожие на кляксы туши на промокашке — той самой площадке перед дверью.

Но однажды вечером тень, которую он видит, не знакома ему, как темное пятно. Она большая и квадратная. Темная черта, которая граничит со светом и движется вперед, цепляется за камни, покрывает собой низенькие глиняные стены, проникая в щели, и карабкается даже на голубые купола. Малик-ака видит, как тихо-тихо все становится темнотой, и сразу же наступает великая тишина. Пиала с чаем выпадает у него из рук.

Этот человек был толстым, он носил теннисные туфли даже зимой и ступал так осторожно, как будто боялся раздавить яйцо на дороге. У него было пухлое тело и добрый рассеянный взгляд. Он отлучался из городка и ездил по деревням продавать и выменивать небольшие отрезы ткани на зерно, кукурузу и горох. Однажды кто-то заподозрил, что он педераст. Тогда в городке все стали бояться его. По воскресеньям, когда кинотеатр «Эден» был так полон, что многим приходилось смотреть фильм стоя, он сидел в середине зала, окруженный свободными местами. И когда делал знак кому-то, показывая на свободные стулья, никто не спешил занять их, боясь скомпрометировать себя.

По всей долине реки Мареккья говорили об этом. От Сан-Лео до Градары, от Веруккьо до Монтебелло, по всему краю, который кому-то хотелось бы назвать средневековой трапецией. Старики говорили, что такое цветение зимой, когда распустилось все вокруг, случилось еще однажды — в конце прошлого века. Была лишь середина января, а солнце крошило землю. Вишни, яблони, все фруктовые деревья были в цветах и голодных пчелах. В городке, там, где кончались улицы, люди видели цветущие деревья. Говоря о делах, упоминая о преждевременной весне, крестьяне боялись заморозков. В кафе беседовали о спорте и о цветах. Время от времени поднимались со стульев и шли туда, где кончались улицы, смотреть на цветущие деревья. Альберто приехал в свой городок из столицы, где жил вот уже двадцать лет, потому что они с женой решили развестись. На самом деле они разошлись уже четырнадцать лет назад. Теперь должны были официально оформить у судьи соседнего городка свои отношения. Альберто приехал в субботу, к судье они должны были явиться в понедельник. Перед их большим домом сад был в цвету. Он и жена ходили под расцветшими яблонями и вишнями, изредка обмениваясь словами. И эти деревья они сажали вместе. На следующий день — в воскресенье — пошли к реке, на берегу которой было множество цветущих деревьев. Молча возвращались домой. Она пошла отдыхать. Альберто остался сидеть в кресле, слушал пластинку. Дети, уже взрослые, уходят в город. Жена встает в пять часов. Готовят себе чай. Остаются вместе до позднего вечера. Возвращается младший сын, зажигает свет и видит, что оба сидят у потухшего камина.

В понедельник, в десять утра, в сопровождении адвоката садятся перед столом судьи. В здании суда полным-полно народа из-за долгого процесса, который вот уже десять дней держит в напряжении городок, по делу торговцев недоброкачественной колбасой. Судья пишет и громким голосом повторяет то, что пишет. Жена молчит. Альберто уточняет что-то, касающееся одежды и лекарств. Возвращаются домой. Едят, снова гуляют, чтобы еще раз посмотреть на цветущие деревья. И в суде тоже говорили об этой странной нечаянной весне.

Альберто уезжает рано утром. Его жена еще в своей комнате. Когда он выходит на улицу, то видит, что все цветы осыпались. Он слышал, что ночью шел дождь и дул сильный ветер. Воздух стал холодным. Зовет жену, чтобы сказать, что цветы осыпались. Она выглядывает в окно и видит, что все вокруг до самого моря стало белым, как будто выпал снег. Спускается. В халате потерянно бродит в саду, наступая на лепестки, покрывшие траву. Собаки идут рядом, не лая и не устраивая праздника. Ее больше огорчают осыпавшиеся цветы, чем то, что произошло между ними. А может быть, то и другое. Второпях желает ему счастливого пути, и этот путь был на всю оставшуюся жизнь.

Один молодой человек, который был пленником в Германии, спустя два года по окончании войны захотел вернуться в Бонн, чтобы насладиться страданием побежденных немцев. На рассвете из окна гостиницы, довольный, смотрел на безлюдные развалины этого города. Пока вдалеке не показался маленький духовой оркестр, который четко выдавал военный марш ясными круглыми звуками. Откуда он появился и куда шел! В поведении музыкантов чувствовалось желание начать все сначала и нескончаемое упрямство немецкого народа.

И юноша зарыдал.

Я вышел на улицу и хотел перебежать на другую сторону Пьяццале Клодио, к газетному киоску. На аллее перед домом полно машин, стоящих на светофоре. Думаю все же успеть перейти дорогу до того, как загорится зеленый свет. Когда я уже в середине пробки, машины вдруг начинают двигаться, и один черный автомобиль задевает меня. Я отскакиваю и в бешенстве кричу на водителя. Вижу в пятидесяти сантиметрах от меня, через стекло заднего сиденья великолепное лицо Папы Иоанна XXIII с его летящими и чуть движущимися ушами. С легкой улыбкой Его Святейшество проводит в воздухе рукой сначала сверху вниз, а затем горизонтально в знак мимолетного благословения. Я почувствовал себя разрезанным на четыре половинки, как будто голова моя стала арбузом.

Мертвый город, как мертвый инструмент. Улицы, площади, переулки, которые раньше собирали голоса, образуя точную гармонию музыкального ящика, более не существуют. Я записал в разных местах мой зовущий голос, но на зов не откликнулось даже эхо. Шумы и оклики тонули в пыли. Падали на землю, как пустые гильзы к ногам стреляющих. Потом я записывал свист. Отошел от прибора, чтобы прослушать это на расстоянии. В десяти метрах уже не было слышно ничего.

Когда я родился, это был городок, полный грязи, не такой как теперь, а прежней, настоящей. Она начиналась в октябре вдоль всех деревенских проулков, и крестьяне несли ее на улицы и на площадь городка, приставшую к ботинкам, оставляли ее в магазинах, лавках и тратториях. Это был городок пыли, потрескавшихся стен, кривых и поросших мхом каменных оград, за которыми в комнатах было полно осколков черепиц и сухого цемента с галькой на полу. И между всем этим мусором сохранялись открытки с влажными видами Южной Америки. Должны признаться, из всей тысячи и более лет жизни моего городка, включая и годы моего детства, и моих родителей, годы их старости и глубокой старости моих четырех дедов — в памяти сохранились лишь звуки. Это были звонкие падения конских каштанов в ноябре вдоль вокзальной аллеи. Идти в густом тумане сначала к маленькому поезду с редкими остановками — он вручал нас соседнему рынку или вез на учебу — и обратно. Каштаны падали на землю, разбивая свою колючую оболочку, а я оборачивался, пугаясь, не преследует ли меня кто-то, и шарил глазами в тумане перед собой, чтобы понять, кто произвел этот шум.

Раз в год Мадонну из папье-маше, стоящую на облаках, прикрепленных к дереву постамента, мужчины выносят из церкви на плечах и идут с ней вдоль улиц среди народа, который выпускает к Непорочной Деве приготовленных птиц. И каждый год происходит чудо. Птицы опускаются на одеяние и голову Мадонны и успокаиваются, несмотря на то, что люди уже бросили петарды под ноги несущих Мадонну. Они взрываются вместе с медью духового оркестра, с криками и плачем, которым вторят оглушающие колокола. Птицы остаются неподвижными и безмолвными рядом с Девой или застывают на ее одеждах. Весь этот груз Мадонна несет на себе в собор. Назавтра будет продажа голубей и других птиц, которые проведут наедине с Мадонной целую ночь в пустой церкви. Сторож, сидя на стуле у колонны, наблюдает со своего места до самого рассвета, остаются ли птицы неподвижными в тишине, и не сходят ли с постамента. В этом году одна непослушная курица, привлеченная кто знает каким запахом, в полночь сошла вниз и бродила по церкви под внимательным взглядом сторожа, который старался удержать в памяти цвет ее перьев. Утром Мадонну снова выносят из собора, и все начинают предлагать цену за птиц, получивших благословение. И в это самое время ночной сторож указывает на курицу, которая ослушалась. И тогда никто не покупает эту самую курицу. Она застыла, опустив голову, у ног Мадонны до самого полдня. Пока священник, видя, что за нее никто ничего не предлагает, дарит в конце концов курицу самому бедному из присутствующих. Тот тут же уносит ее под мышкой с намерением съесть и как можно скорее.

Старая гостиница находится в арабской части городка, подвешенного на калабрийских скалах, которые смотрят в пенистое море, успокаивающееся внизу на маленьких пустынных пляжах. Улочки, шириной едва в метр, носят имена, продиктованные, возможно, самим Ибрагимом Ибн аль-Аглабе, который после покорения Таормины рискнул двинуться к дальней точке острова. Здесь сохранились даже старейшие надписи, сделанные детьми арабскими буквами. Все это место белеет стенами с маленькими окошками без ставен, но с вышитыми занавесками и узкими стеклами в голубых рамах. Белое и голубое вместе, как повелось со старины, более сотни лет назад. В гостинице большой холл из розоватого с прожилками мрамора, напоминающего куски разрезанного мяса. Подушки и диваны светлой ткани, залатанные руками старых женщин, что появляются здесь на рассвете, выбирая тенистые тропинки, идущие к гостинице. Движенье рук с иглами продолжается и в присутствии гостей, которых никак не отвлекает рождение этой паутины рядом с ними, старающейся привести в порядок порванный и износившийся материал. Это продолжается каждый день по нескольку часов. Посетителями гостиницы, в основном, были иностранные гости, привлеченные красотой сада, который создали и за которым ухаживали супруги-англичане, поселившиеся в этом городке в начале двадцатого века. Сад был богат цветами, собранными по всему миру. Один цветок привезли даже из Австралии в шляпе. Создатели сада умерли в 1932 году, и сразу же вслед за ними в саду, один за другим, умирали цветы, несмотря на заботы специально обученных садовников. Они знали секреты каждого растения.

Думали, что виной тому были загрязненные подземные воды. Сегодня точно известно, что растения умирали от боли потери своих владельцев. Старые клиенты гостиницы приезжали сюда опять, чтобы любоваться даже засохшим, покинутым садом. Быть может, видя это запустение, в памяти вновь возникали цвета и запахи прошлого. Служители состарились, многие были старше посетителей. Они лениво двигались по залам и вдоль коридоров, перенося лишь самые легкие вещи. За столом обслуживали невероятно медленно, и часто из их рук выскальзывали стаканы или супницы. Многие были почти слепы или близоруки.

Известие, опубликованное в сегодняшней газете, касалось группы посетителей гостиницы, которые только что вернулись в Англию. Они рассказывали, что сад снова возродился и зацвел без чьей-то посторонней помощи и заботы, и никто не сажал новые растения.

Синьора была одинока и обитала с кошками, не допуская в свою жизнь людей. Каждую ночь перед сном она клала с собой рядом на кровать то книгу, то какую-нибудь вещь или письмо, чтобы увидеть во сне то, что любила. Однажды положила на одну из подушек перышко, которое ей подарил когда-то ее молодой возлюбленный. И увидела во сне, что этот юноша убивал ее.

Внезапно он повернулся посмотреть на одно из многих окон огромного дома, вдоль которого шел. Это было, как будто кто-то его позвал. Пятое окно наверху оказалось открытым и пустым. Некоторое время стоял и смотрел на него, привлеченный неизвестно чем. Он никогда не был в этом доме, никогда не поднимался по этим лестницам, не ходил по этим мрачным дворам.

На следующий день прочел в газете, что одна женщина выбросилась из этого самого окна, и понял, что самоубийцей была его первая любовь, в то время как он обитал в далеком Монте-Сакро.

Он никогда не делал ей комплиментов. Напротив, подчеркивал свое равнодушие. Однако его охватывало нечто, похожее на тоску, каждый раз, когда его жена выходила из комнаты, любой комнаты, даже ненадолго. Было невозможно не смотреть на нее без внезапно нахлынувшей нежности, в то время как она, отвернувшись, не могла его видеть. Порой, правда редко, то ощущение, которое испытываешь, когда кто-то наблюдает за тобой втайне, заставляло внезапно оборачиваться и его жену, но ему удавалось отвести глаза в сторону, выказывая тотчас же досаду. Даже в постели, привычные любовные ласки не были подготовлены словами или взглядами, полными желания. Она начала ощущать потребность в нежности и комплиментах, недостающих в семейных стенах, и нашла адвоката, который наполнил ее словами, не приводящими, однако, никогда к конечной настоящей близости, поскольку оба были слишком заняты томными взглядами и долгими разговорами о безмерном восхищении.

У одного француза, лет сорока, кормившего голубей на площади Сан-Марко, кончились в бумажном кульке кукурузные зерна. К нему подошли две странные персоны, возраст которых нельзя было определить. Им можно было дать от 30 до 60 лет. Они были в широких и летящих одеждах, которые обвивали воздух худых тел. Эти двое предложили ему кулечки с зерном, и он покорно принял их, без того, чтобы хоть жестом намекнуть на стоящего у края голубиного ковра лоточника. Эта встреча была странной, поскольку ему не удалось забыть светлые глаза этих двух незнакомцев весь август, что он оставался в Венеции.

В октябре он случайно оказался в Бург-ан-Брезе. Тот день был грустный. Он закрылся в комнате пустынной гостиницы и смотрел из окна в туманный вечер, который скрывал фасад собора на другой стороне улицы. Потом его глаза различили внизу две тени, приближающиеся к гостинице, и он поймал их светлый взгляд до того, как они вошли в нее. Видимо, им нужна была комната. Он ждал, что через несколько мгновений постучат в дверь, или портье позвонит по телефону, предупреждая, что кому-то нужно поговорить с ним. Это были те самые два незнакомца, которых он встретил случайно в Венеции, и теперь еще раз повстречал в этой пустой гостинице в Бург-ан-Брезе. Чувствовал, что они могли принести ему известие, возможно, печальное предупреждение о чем-то. Вышел из комнаты, спустился в холл, но так и не встретил их ни в этот вечер, ни на следующий день. Спросил у портье, не ночевали ли случайно в гостинице две персоны скромного вида. И тот, проверив в книге записей, сказал, что этой ночью в гостинице, кроме него, была лишь одна синьора. Как видно, два незнакомца подошли внизу к гостинице и потом вдоль тротуара удалились незамеченными.

Летом француз отправился на Карибское море и после долгого путешествия сначала на четырехмоторном самолете, потом на маленьком и, наконец, на лодке добрался до дома друзей, которые принимали его на островке, величиной с обручальное кольцо. Он оставался там пятнадцать дней, загарал и ел экзотические фрукты. Опять сел на лодку, чтобы добраться до острова, где был аэропорт. Он стоял один на взлетной полосе под ветром, который поднимал с нее мелкий красный песок. Ждал самолета, ощущал запах пепла и потухшего огня, рассеянного в воздухе прошедшим накануне дождем. Самолет показался в небе как муха и сел недалеко от ангаров волнистой латуни. Думал, что он единственный пассажир, однако, увидел приближающихся со стороны летного поля двух странных незнакомцев, которых уже встречал в Венеции и Бург-ан-Брезе. Ветер развевал их одежды, и, казалось, они летели к нему, почти касаясь земли.

Большая веницианская вилла была перед ним. Огромное прямоугольное здание, отличающееся сотней маленьких балконов из белого мрамора, выступающих на кирпичном фасаде, покрытом как волосами, тончайшей травой, которая проросла сквозь поры глины. Он доехал сюда на машине. Ему было необходимо вдохнуть еще раз воздух этой драмы и потому он оказался в этих местах, где начинались запахи болотистой лагуны Венеции. Он шел по траве большого поля за рощей, которая защищала виллу от городка и автострады. Он хотел найти то самое место, откуда ее сфотографировала журналистка, написавшая наиболее подробно и полно об этом скандале. О пяти монахинях не упоминал более никто. Быть может, они были сосланы в разные монастыри, рассыпанные по Италии, как это умеют делать в Ватикане, когда хотят, чтобы кто-то исчез навсегда с глаз долой и подальше от их собственных глаз. Год назад фотографии этих самых монашек целую неделю заполняли страницы газет и иллюстрированных журналов. И мало что стало известно после о судьбах матерей одиночек и их детях.

Он переступает порог широких входных ворот, посмотрев предварительно снизу вверх, на висящий над входом белый балкончик. Знал, что в первые годы монахини и подопечные Благочестивого института выходили и входили, стараясь скорее проскочить под опасным уже тогда балкончиком. Впрочем, ненадежными были и все другие балконы. И правда, в среднем раз в месяц, падал один из них, и тогда вдоль задних стен собирались высокие горки мраморных осколков. Позднее был произведен большой ремонт за счет некоторых подопечных института, разбогатевших благодаря связям с местными богатыми промышленниками. Вот один из вопросов, который судья задал матери-настоятельнице: «Почему Вы не спросили себя, откуда берутся эти суммы, вложенные подопечными в разные работы по восстановлению и на постоянные кутежи?»

Наконец входит в просторный внутренний двор, полный мраморных ванн с зеленоватой водой, на поверхности которых плавают широкие листья какого-то наверняка африканского растения. Вокруг все было увешано матрасами для просушки, их было не меньше сорока, и висели они так уже много дней. Садовник виллы, маленький человечек с недоверчивым взглядом, говорит ему об избытке влажности, которая должна быть просушена, намекая тем самым на очищение иное, более глубокое.

Поднимается по широкой лестнице, которая ведет на второй этаж, и с удовольствием отмечает тишину со слабым потрескиванием в пустых и покинутых комнатах. Идет по длинному коридору, куда выходят двери бесчисленных комнат, обставленных одинаково — две кровати, маленький шкаф, ширма и светлый кувшин, стоящий в тазу. Большая ванная комната — в середине коридора. Из окна, проделанного в крыше, падает свет в помещение, которое на первый взгляд кажется оранжереей. Повсюду растения: и ниспадающие с подвешенных горшков, и расставленные на полу, их ветки заполняют светлое пространство, и кусты, с широкими листьями в прожилках. Романтические тропинки среди цветов, ведущие к туалету и четырем ваннам, и стены, покрытые обоями в цветах. Он садится на деревянную табуреточку, чтобы ощутить на себе действие этих экзотических зарослей. Чуть дальше — большая белая комната, на полу которой стоит глубокий горшок, полный желтых ромашек. Рядом с ним — мраморная решетка, из нее летом поступает прохладный воздух подземных пещер, а зимой этот же воздух обогревает помещение. Кухня внизу — огромная, с так и не убранными остатками былого пиршества на столе. Крутые яйца, повсюду засохшие крошки хлеба, обглоданные, похожие на ржавое железо, кости, растрепанные капустные листья, заплесневевшая картошка, экскременты животных, привлеченных смачными объедками, пустые бутылки из-под вина и шампанского. Это и были те знаменитые новогодние пиршества, которые привели к гибели Мариетту Пальюги, найденную потом мертвой в лагуне. Точнее, все началось с того, что рыбак Томмазо Каньин наткнулся на всплывшее на поверхность воды тело бедной девушки. В этих же водах на дне нашли множество гипсовых статуэток Младенца Иисуса, которые обычно служат для рождественских композиций. А вот и другой вопрос, который без сомнения бросал тень на поведение монахинь. Правда ли, что они кормили грудным молоком статуэтки Христа-Младенца? Правда. Это были живые статуэтки, которые требовали их материнской ласки, а когда из их грудей начинало сочиться молоко, оно тут же впитывалось гипсом этих маленьких ртов, поднесенных к соскам. Тогда почему у четверых детей, точнее трех малышей и одной девочки, не было матери? Они не приходились детьми ни одной из женщин, помещенных в приют. Отчего эти самые пять монахинь были обвинены в том, что они являются законными матерями детей. Абсурдное обвинение основывалось на факте, что монахини часто вскармливали грудью многих детей, потому что молока у них было в избытке, намного больше того, что могли впитать в себя маленькие фигурки из гипса. К несчастью, когда Пальюги обратилась к монашкам, в ночь под Новый год, прося у них молока для своей дочки, у них его не оказалось, и потому бедная женщина впала в безумие. В ту ночь она и бросилась в воду лагуны вместе со всеми фигурками Христа-Младенца, украденными ею от отчаянья. Но разве монахини не знали того, что происходило в стенах Благотворительного института? Адвокат защиты убедительно доказал их полную невиновность. Они верили, что все мужчины — солдаты, промышленники, даже грузчики — были тем или иным образом связаны родственными узами с матерями-одиночками. Но, однако, прямо на их глазах, не замечавших ничего по наивности, здесь царили нравы публичного дома. Когда это выяснилось, дело потихоньку закрыли и о нем не стали писать на первых страницах газет. Все кануло в песок. Только оставленные вещи, цветы, брошенные на вилле матрасы, и этот воздух, в котором любопытствующие слышали голоса, воздух со следами произнесенных слов всеми теми, кто рассеялся, пропал неизвестно где, лишь все это еще ждало ответа.

Но и он сам еще ждал для себя ответа. Поэтому-то он и здесь, он, в то далекое время — свидетель на судебном процессе. Тогда он явился добровольно, чтобы признаться в своей интимной связи с одной из монахинь. Это был один из самых ярких моментов его жизни. Монахиня сама сняла с него всю одежду, прося принять позу умирающего Христа. А потом, шепча молитвы, кончиками пальцев скользила по его телу, щекоча его, как будто это были прикосновения ползущих улиток. На это его неопровержимое доказательство была ответом другая, столь же неопровержимая правда. Одна из молодых матерей приюта призналась, что часто похищала одежды монашек, когда те спали, чтобы притвориться одной из них для более сильного возбуждения клиентов, которые за это платили больше. И поступала так не только она одна. Тогда правда опять утонула в песке. А он все еще здесь, чтобы увидеть вновь эти места, пленник собственных сомнений и загадочной встречи, которая перевернула его жизнь.

В пятьдесят лет его уже преследовала мысль о том, что для чувственных наслаждений осталось лишь лет двадцать и не более. Потом придет смирение поневоле. Однако впереди были еще эти двадцать лет и поэтому мысль не обрела настоящего отчаяния. Правда, тут возникал другой вопрос, кто будет его последняя женщина. В один прекрасный день он решает довериться хироманту, знаменитому в этих краях. Предсказатель посмотрел линии его рук и прочел по ним, что его последней женщине сейчас был всего один год и живет она на берегах Гвадалквивира в своей арабской семье. Сам же мусульманин жил в городе на земле палермского халифата. С тех пор он часто стал ходить к предсказателю, и тот рассказывал ему о жизни Абилайи. Он следил за ростом девочки все эти двадцать лет, платя каждый месяц прорицателю, а тем временем заботился о семье и продолжал регулярные соития. Когда прозвенели и для него те самые семьдесят лет, девочка, которой теперь было двадцать, вышла замуж. Он никак не мог понять, как ему удастся встретиться с Абилайи и какое происшествие вынудило бы одного из них проделать тысячи километров по земле и воде, разделяющие их. Пока однажды прорицатель не сказал, что Абилайя отправилась на корабле в свое первое паломничество в Мекку. Тогда старик добрался до Палермо, потому что в этом порту стояли арабские суда, приплывшие из Испании, прежде чем достигнуть Египта. Искал Абилайю в этом скоплении кораблей, заполнивших воды залива в Палермо. Увидел ее, когда она искала мужа, сошедшего на землю с явным намерением оставить путешествие в Мекку и свою законную супругу. Потом он встретил ее вновь в людном квартале Харатас-Сакуалиб, рядом с портом на рынке, где продавали ароматные масла возле мечети Ибн-Сикваб.

Старик прислонился к стене и задумался. Он думал так: «Если она найдет мужа, они сразу же уедут, и я ее больше не увижу. Если она его не найдет, то останется и будет продолжать поиски». Тогда старик садится на камень. Говорит: «Я сам его найду, этого мужа, и убью его. Нет, лучше предложу ей мою помощь, но на что мне ее благодарность, поможет ли мне это. Впрочем, я могу взять ее силой».

Старик все еще сидел на камне, когда мимо него прошла Абилайя и остановилась. Она молода, прекрасна и нежна. Женщина обращается к нему: «Ищу мужчину с голубыми глазами. Это мой муж, он высокий и сильный. Помоги мне».

Мир задрожал. Голос ее был низкий, густой и старый, как у его жены. Голос, погасший много лет назад.

Старик молчал, не имея сил ответить. Он смотрит на нее и смотрит, и начинает плакать. Женщина торопливо роется в карманах и подает ему милостыню.

«Это глухой нищий», — произносит, уходя.

Старик рассматривает монету на ладони. Она кажется ему погасшим солнцем.

И понимает наконец, что судьбой его была встреча с тенью.

Никогда не знаешь, с чего все начнется. Даже самые малые происшествия. В один прекрасный день бродячая собака пристала к одному человеку и следовала за ним весь этот день, а вечером проскользнула к нему в дом. Будь тот человек хотя бы богатым, или имей он дом больше, а детей меньше, тогда другое дело — даже забавно оставить у себя и собаку. Она вовсе не была такой уж некрасивой, потому что на ее светлой шерсти в беспорядке разбросаны синие пятна. Она, видимо, долго слонялась возле чанов красильщиков тканей. С другой стороны, и тот человек работает в старых красильнях, которые развешивают для сушки во дворах свои длинные полотна. Его зовут Мухаммед.

Даже если собака нравится детям, Мухаммед все же хочет избавиться от нее. Если не будем упоминать о еде, которая приносит ему всегда заботу, существует еще большая проблема — свободное место в двух каморках. Это и есть его жилище. На следующее утро он поднимается раньше обычного, доходит до самого базара, уже кишащего торговым людом, где в два счета теряет собаку. К сожалению, эти «два счета» оказались ошибкой, потому что немного погодя он находит собаку дома. Тогда он решает в этот день оставить работу и пешком идет к окраине города. Шагает впереди, пес бежит за ним или иногда рядом. Останавливается в тени дома, который вместе со многими другими домами окружает залитое солнцем неровное пространство. Немного погодя засыпает, и пес засыпает рядом. Потом он просыпается, а собаки нет. Тогда потихоньку он удаляется, оставив бедного пса в этой грязной и скудной тени. Освободившись от этой проблемы, Мухаммед решает побродить в центре города по улицам, раз уж день потерян. Но здесь нужно сказать всю правду. У него вовсе нет постоянной работы. Лишь иногда зовут его развешивать покрашенные полотна, и, быть может, на другой день позовут опять собрать их. И вот это-то неопределенное положение еще более оправдывает его недоброе отношение к собаке. Потом не такое уж это недоброе отношение, он же не выгнал ее пинками из дому и не поколотил. Напротив, много раз он говорил с ней, объясняя: «Послушай, я не могу тебя оставить из-за этого, того, и другого». По правде говоря, ему удалось убедить собаку, что он не любит ее. И может быть, поэтому, из-за его решительного отказа, собака привязалась к нему еще больше. С другой стороны, такое случается часто между женщиной и мужчиной, или, если вам так больше нравится, между мужчиной и женщиной. Прямо скажем, что есть любовь и любовь. Одни при первом отказе отступают, другие наоборот, настаивают, поскольку их чувства не позволяют им принять менее унизительное для них решение. И верят при этом, что другой, возможно, уступит их настояниям. Мы не знаем, которая из этих двух причин привела снова собаку в дом к Мухаммеду. Семья была за столом, когда подозрительное поскребывание в дверь заставило кого-то подойти и открыть ее. А вот и я. Мухаммед прекратил есть.

На другое утро он садится на осла и выезжает за город. Собака, запачканная синими пятнами, следует за ним. Мухаммед время от времени поворачивается и говорит ей: «И зачем только ты себе вбила в голову, что я должен содержать тебя. Я давал тебе возможность найти себе другого хозяина в городе, а ты все время возвращалась и надоедала мне. А теперь я сам не знаю, где тебя оставить. Может послать тебя к черту и все?» И идут, и идут по пустыне. Иногда Мухаммед останавливается, расстилает свой коврик и углубляется в молитву. Добираются до маленького селения, где вокруг домов свободно пасутся животные, которые бродят в этой пустынной местности, едва тронутой зеленью. Мухаммед решает остановиться здесь. С другой стороны, они уже два дня в дороге. И во время этого путешествия собака не раз помогла ему, особенно когда порыв ветра сорвал с него чалму и быстро уносил ее по песку.

И здесь, наконец, кажется, дело идет на лад, потому что собака, хотя и не выпускает Мухаммеда из виду, с удовольствием играет с овцами и даже помогает пастуху собрать их в стадо к вечеру. Но однажды она слишком уж доверилась и решила отправиться вместе с отарой на дальнее пастбище на холме. Мухаммед воспользовался этим, чтобы покинуть пса и возвратиться в большой город к своей семье. На этот раз проблема была решена.

Прошло несколько дней. Не известно, с какого момента это началось, но все больше и больше в обычном поведении человека стали появляться какие-то новые жесты и движения, которых у него не было прежде. Теперь, например, всякий раз на улице он оборачивался. Почему? Кого хотел бы он увидеть за своей спиной? И дома, особенно во время еды, был внимателен к шумам за дверью. Иногда поднимался, чтобы открыть дверь, как будто кто-то стучал в нее или скребся. Кончилось тем, что он оставлял дверь открытой, и тогда ложка застывала в руке, и он молча следил, как вырастала проходящая по залитой солнцем дороге тень перед дверью его дома. В общем, все начали замечать, что он ждет, когда вернется собака. Мухаммед взбирался на самые высокие террасы города, чтобы с высоты лучше осматривать все улицы и площади: возвращался в те места, где прежде оставлял собаку в городе. Ходил на ту самую маленькую площадь на окраине, где они спали вместе. Снова садится на осла и отправляется в путь. Через два дня приезжает в селение, где были овцы. Говорит с пастухом, который объясняет ему, что собака убежала сразу же вслед за ним. Но куда? Пастух показывает в сторону, где в пустыне видны развалины. Мухаммед отправляется к ним. Здесь сидит одна старуха, которая сосет гранат и показывает ему, что пес убежал еще дальше. Мухаммед пускается в путь. Мы видим, как он теряется посреди раскаленной пустыни, где нет ни домов, ни деревьев, только песок и одиночество. Тем временем синяя собака, усталая и запыленная, нашла город и те самые запахи, которые привели ее к дому Мухаммеда. Она входит, и семья радостно принимает ее, потому что все понимают, что если возвратился пес, возможно, вернется и хозяин.