Восемь тетрадей жизни

Тетрадь 8 ГРАЖДАНИНА МИРА

СПИСОК УЧАСТНИКОВ

Тонино Гуэрра — поэт, писатель, художник, скульптор, архитектор, философ, мудрец, самопровозглашенный президент реки Мареккья. Фигура масштаба Итальянского Возрождения. Да плюс кино, которого тогда не было.

Он написал сценарии фильмов: «Амаркорд», Blowup, «Казанова-70», «Брак по-итальянски», «Красная пустыня», «И корабль плывет», «Ностальгия», «Христос остановился в Эболи», «Джинджер и Фред», «Забриски пойнт»… (всего их сто).

С ним работали Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Лукино Висконти, Тео Ангелопулос, Андрей Тарковский…

Тонино — автор фонтанов, каминов, интерьеров, солнечных часов, мебели, остроумных памятных досок во многих городах Романьи, поэм, сборников стихотворений, книг прозы, керамики, сказок, устных рассказов, литературных мистификаций. («Лора!..» — это мне показалось или кто-то крикнул?) Основатель придуманных им садов и музеев. Изобретатель певчих птиц; туманов с прорастающими сквозь них деревьями и полупрозрачными лошадьми; долин, покрытых листьями травы Мадонны и белым лебединым пухом; железа и цветных стекол для собственного изготовления огромных, насквозь кривых и ржавых Latern (фонарей, по-нашему), излучающих для одиноких путников теплый свет в ночи, которую тоже придумал Тонино, чтобы полней ощутить надежду на обязательный восход солнца.

Солнце придумал не он, врать не буду. И слова — не он! Слова были до него. Не все.

Но руины слов придумал Гуэрра. Выглядят они так: зеленые, слоистые, округлые глыбы из листового стекла на поле невысоких, в рост травы, белых струй. («Лора, скажи ему, чтоб он описал мой любимый фонтан в Сант-Арканджело, где я родился шестнадцатого марта тысяча девятьсот двадцатого года!» Вы тоже слышали или опять почудилось?)

Еще Тонино создает дружбу — то есть он не экономит на общении. И обязателен в любви.

Немотивированные ничем, кроме внутренней потребности, звонки из Италии выглядят так:

— Юра! Это Тонино. Как ты? Как Гия? Как Саша? Как Сережа? Как Андрей?

Ему кажется, что в его отсутствие мы общаемся так же счастливо, как во время его приездов в Москву или наших набегов в Пеннабилли.

— Все живы. А как ты, Тонино?

— Феноменально!

И пока он вешает трубку, слышу требовательное:

— Лора!

Лора Гуэрра (когда-то Яблочкина), жена Тонино. Его друг, его хранитель, его переводчик и проводник в райских кущах российской культуры. Прекрасная и неугомонная, она помогла ему преодолеть звуковой (язык ведь из звуков) барьер и даже научила немного говорить по-русски. Немного, но «феноменально». А в тяжелый час боролась за жизнь любимого Тониночки с отвагой и терпением, помогая ему жить.

Круг их московских друзей широк. И собрать их, таких разных, под силу лишь Тонино и Лоре.

Георгий Данелия, Александр Коновалов, Белла Ахмадулина, Юрий Любимов, Борис Мессерер, Рустам Хамдамов, Паола Волкова, Сергей Бархин, Андрей Хржановский… А были еще Андрей Тарковский, Сергей Параджанов…

Это только те, о ком я знаю.

В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ БЕТХОВЕН

Тонино одет, что на праздник, что дома, одинаково — всегда пиджак, жилет, рубаха без галстука, вельветовые брюки и коричневые спортивного вида ботинки с белыми шнурками.

В крохотном кабинетике-студии, под крышей небольшого двухуровневого сельского дома в Пеннабилли, примостившегося так, что с одной стороны он открыт к долине, а с другой подпирает гору с террасным садом, Тонино пытается найти проект нового фонтана.

Комнатка заставлена, завешана, завалена музейными, на мой взгляд, экспонатами — работами хозяина и подарками гостей.

Каждое утро он при параде спускается из нее к завтраку и не любит, когда кто-нибудь опаздывает, потому что ему надо после завтрака работать.

— Попробуй это вино! Феноменально!

И обязательно надо попробовать.

Но сейчас он ищет эскиз. Это важно?. В это время приходит его друг Джанни Джанини, высоченный горбоносый человек с крупным лысым черепом и вставными железными зубами. У него нежная улыбка и растерянный взгляд. Когда-то он был цирюльником, потом Гуэрра помог ему купить магазин, где Джанни торгует сувенирами по его эскизам.

Кроме того, он антиквар и даже проводит ежегодную выставку, для рекламы которой в одиночку затаскивает огромные щиты на высоченную гору над монастырем, где живут три пожилые монахини и две молодые — очаровательные и с ангельскими голосами. Лора дружит со всеми и поддерживает их.

Щиты с дороги не видно, но это не смущает Джанни. Его знают в округе все, и он знает каждого. Он очень громко говорит, очень страстно, и вид у него в это время свирепый.

— Рисунок посмотрим потом, а сейчас поедешь с Джанни в Санта-Агату — он покажет тебе один фонтан.

Джанни не знает ни одного слова ни на одном языке, кроме итальянского. Я на итальянском знаю два: «bene» и «феноменально». Он в каком-то смысле Бетховен, да и я несколько глуховат. Такие собеседники.

Дворники еле разгребают дождь на ветровом стекле, тучи привязаны к холмам тонкими струями.

— No bene! — кричу я, показывая на небо. — Нехорошо.

Он удивленно смотрит на меня и вдруг понимает, что я сказал по-итальянски. Долго, с жаром и отпусканием рук от руля, он говорит мне, по-видимому, о крепостях, которые спас от разрушения Тонино. Вот эту, на скале, и ту, дальнюю, которая светится на фоне сизого неба.

— Феноменально! — говорю я.

Он улыбается и молчит. В интересах общения я вспоминаю музыку из опер Россини, Верди, Пуччини и в надежде, что он не особенно слышит, напеваю, пока мы минуем сказочные городки-крепости. Джанни, к удивлению, узнает арии и марши и начинает их петь сам. Теперь я их не узнаю.

Санта-Агата — крохотный средневековый городок с крепостью-замком. С нижней улицы на верхнюю по широким перилам ползет бронзовая улитка, оставляя за собой цветную дорожку из смальты, по которой течет вода. Фонтан вписан в пространство, не нарушая гармонии.

— Тонино, — показывает на улитку Джанни. — Bene?

Я не успеваю сказать: «Феноменально», как его обнимает довольно привлекательная женщина. Разговаривая, они выходят на крохотную площадь, ограниченную невероятной красоты домами, где карабинеры, вышедшие из «фиата» в своих нарядных белых портупеях, приветствуют моего поводыря. Потом хозяйка заведения на три столика угощает нас вином, а единственный посетитель, Франческо, достающий Джанни до груди, обнимается с ним и после краткой беседы (видел бы Феллини эту жестикуляцию!) уходит, чтобы вернуться с огромным ключом.

Этим ключом он отпирает высоченную дверь, и мы входим в театр.

Нет, клянусь, Тонино прав, постоянно употребляя слово «феноменально»!

Представьте себе зал… ну, скажем, Большого театра, с люстрой, ложами, бархатом, креслами в партере и тремя ярусами, полноценный и прекрасный театральный зал, обладающий к тому же феноменальной акустикой, на пятьдесят человек.

Джанни и Франческо сели в первом ряду, я вышел на сцену. Хотелось запеть. Я посмотрел на Джанни. Наверное, ему тоже хотелось, но он совестливо сдержался. Спустившись в партер, я разместился рядом, и минут десять мы слушали великолепную итальянскую тишину.

Улитка, молча ползущая по склону времени вверх, оставила радужный след на древней земле. И тихо, не бурно, без пены, стекающая со склона ясная вода не смывала ничего из памяти. Только проясняла ее.

По всей Романье расставлены, развешаны, построены знаки любви Тонино Гуэрры к своей земле. Все они исполнены высокого искусства, вкуса, достоинства и скромности. Они не кричат и не требуют внимания. Их узнаешь внутри себя и обнаруживаешь не просто уместность, а необходимость в этом прекрасном ландшафте.

— Надо сделать книжку с картинками и твоими текстами — «География Тонино», — скажу я ему по возвращении.

На самом деле замечательные книги с работами Гуэрры есть, но Лора переводит ему мои слова, и что вы думаете, он говорит? Вот именно:

— Феноменально!

Город Башия не так уж велик. В нем одна улица и человек пятьдесят жителей, которых мы с Джанни не видели. Мощеная дорога ведет на вершину холма, где высится одинокая сторожевая башня. Темные облака висят низко, как потолки в домах Корбюзье.

Джанни отодвигает замшелое бревно шлагбаума. Похоже, что здесь давно никого не было. Пустынно и ветрено наверху. Вершина пирамиды крыши городского собора ниже уровня холма. Далеко за ущельем еле видна маленькая деревня — четыре-пять домов, сложенных из старого камня. «Там когда-то жил Тонино», — догадываюсь я по сурдопереводу Джанни и оглядываю холм, на который мы взбираемся. Никаких признаков Гуэрры не вижу.

— Сюда! — Джанни ведет к башне.

Там с четырех сторон, почти замаскированные складками земли, раскатались на газоне рельефные керамические «ковры».

Я лег на землю, чтобы с высоты взгляда кузнечика попробовать совместить пластические формы «ковров» с окружающим миром. Родная деревня Гуэрры масштабно вписывалась в абстрактные фигуры одной композиции, пирамида церкви выглядела частью другой. Кузнечик был бы доволен. Сухая трава, хвойные иголки, опавшие листья приручили «ковры» к природе.

«Можно, оказывается, украшать землю, не унижая время?» — наверное, хотел сказать Джанни, но я бы все равно не понял, поэтому он спросил:

— Bene?

ФОНТАН «ИСТОЧНИК МОЛИТВЫ»

Полдюжины кошек лежали на диване и на огромном добродушном ротвейлере Бабе, которого подарила вдова Микеланджело Антониони.

Тонино ждал нас в кресле при полном параде.

— Пойдем, я покажу тебе «Источник молитвы».

До обеда полчаса. На обед тоже опаздывать нельзя, поэтому мы торопливо поднимаемся в студию-кабинет. За время нашего с Джанни путешествия Тонино нарисовал чудесный лист. Каждый день в свои восемьдесят восемь лет он встает в 7 часов и после завтрака рисует. Или пишет. Каждый день новая картина или текст.

Сегодня появился и большой, с выпученными как у рака глазами барашек. Принесла его керамистка, работавшая по эскизу маэстро.

— Феноменально! — говорю я.

— Belissimo! — обманывает мои ожидания Тонино, он лезет в папку и достает несколько рисунков и чертежей фонтана. — Мы возьмем их, когда поедем к кузнецу. Смотри! Внутри церкви на полу — белый открытый короб с отвесными водонепроницаемыми стенками глубиной 50–70 см. На дне его керамические макеты церквей высотой сантиметров 30–40. К бассейну с крыши подведены изломанные водосточные трубы разного сечения и профиля, заканчивающиеся над бассейном. Трубы подвешены на тросах. Во время дождя вода стекает в бассейн, звеня, стуча, шурша. Бассейн заполняется, и церкви под звук дождевого органа уходят под воду. Вокруг на лавках сидят люди, слушают, смотрят и думают.

— Тонино! Я знаю место, где должен быть построен «Источник молитвы»! В Калязине на крохотном островке торчит колокольня от затопленного Рыбинским водохранилищем Калязинского монастыря, а Мологский монастырь, описанный крестьянским архимандритом отцом Павлом Груздевым, одиннадцать лет просидевшим в лагерях и ссылке, вовсе ушел под воду. Но они есть. И память о них не ушла. Можно сделать копии затопленных монастырей и церквей и поместить на дно твоего «Источника молитвы» — в колокольне. Это будет точно.

— Возьми чертеж. Я тебе расскажу сон.

Сон Тонино Гуэрры.

«Я проснулся от своей улыбки.

Я ходил по Москве, городу, который стал моей столицей.

Я видел на улицах и площадях знакомые предметы („Можно так сказать? — спрашивает Лора. — Может быть, предметы искусства?“), которые окружают меня здесь.

Я видел там фонтаны, которые сделал в Романье.

И мне показалось, что Москва от этого стала еще ближе и прекраснее.

Но, наверное, я не должен об этом говорить.

Я должен надеяться, что кому-то, живущему в Москве, приснится тот же сон».

РОДОМ ИЗ САНТ-АРКАНДЖЕЛО

В 1984 году Тонино и Лора переехали сюда из Рима. Ему захотелось вернуться к своим началам.

— Представляешь, отец и мама Тонино возили фрукты на повозке отсюда в Пеннабилли, а оттуда — лес и уголь. Тонино, маленький, шагал с ними пешком. Он был младшим в семье. Мама Пенелина носила его одиннадцать месяцев. Ей было сорок семь лет, и она родила его с волосами и отросшими ногтями. Доктор Малагутт сказал: «Дайте ему немедленно печеное яблоко».

Лора повествовала о старой истории, словно она произошла вчера. Мы сидели в кафе, которое некогда принадлежало сестре Тонино. Сестра любила сладкое, но страдала диабетом и ослепла, после лечила людей прикосновением. Так ей казалось. Она продолжала есть торты и умерла.

Другая сестра — математик, первая в Италии села на мотоцикл. — Лора посмотрела, произвело ли это на меня впечатление, и добавила: — И на машину.

Брат владел птицефермой, и дом, у которого мы сидим, был его, но потом он обанкротился, и Тонино купил два верхних этажа. А кафе продали.

Лора оставила меня осмысливать историю семьи Гуэрра, а сама пошла на цветочный базар покупать Тониночке какой-то куст в подарок. Вернулась она вовсе не с кустом (который обещали доставить в Пинобили), а с официантом Пьетро, принесшим огромный арбуз с очень красивым орнаментом, вырезанным на зеленой кожуре.

— Он хотел тебе показать. Скажи ему «bene»!

— Феноменально! — сказал я, и Лора радостно засмеялась.

— Здесь много связано с Тониночкой. Вот арка…

— Там написано, что она все-таки поставлена в честь папы Гогонези, который родился здесь.

— Ну да. Жителям предлагали выбор: канал до моря или арка. Они выбрали арку, чтобы было красиво, хотя канал был бы практичней. Тонино перекрыл движение на площади. По его просьбе вечнозеленые деревья заменили липами, чтобы было видно четыре времени года. А потом сделали фонтан.

Круглый фонтан должен был выглядеть, по мнению Тонино, как луна, упавшая на площадь. Высокая одинокая струя — необходимая вертикаль.

У Гуэрры был друг Орландо Санчини, красавец и богатый человек. Его вдова позвонила Тонино и спросила:

— Что мог бы сделать Орландо для города?

— Фонтан на площади.

— Я готова.

Когда фонтан был построен, Гуэрра попросил выбить надпись: «Этот праздник воды создан благодаря Орландо Санчини». И подписал: «Жена».

Тонино с друзьями образовал группу GAS (группа друзей Сант-Арканджело). Они устраивали выставки и поэтические турниры, украшали город памятными досками и картинами на домах.

На стене фрагмент полотна Каньяччи и надпись: «Великий художник Джордж Каньяччи родился в одном из домов в контраде Сант-Арканджело. В каком, не знаю».

— Смотри! — Лора показывает мне надпись на углу:

«Дорогая, ты говоришь, что любишь цветы, и срываешь их в поле.

Дорогая, ты говоришь, что любишь рыб, и ты их ешь.

Дорогая, когда ты говоришь, что любишь меня, я боюсь».

Мы поднимаемся на верхушку холма к башне с часами. На улице Верди маленький белый домик, здесь родился Тонино. Рядом, на соседнем доме, плакатик: «Музей пуговиц — 8500 шт.».

ГРАДИСКА ЖИЛА ЗДЕСЬ

«Рай мы уже прожили. Это было детство».

На самом деле ту, что была прообразом героини «Амаркорда», звали синьорина Ирма. Она была такая же прелестная, как Градиска в фильме. И все мальчишки знали, что она без трусиков ходит в кино, когда на экране Кэри Грант.

Дух Федерико Феллини Тонино поселил в Сант-Арканджело.

Когда-то Гуэрра написал поэму «Мед». (Он считает, лучшую.) Феллини, который замечательно рисовал, сделал иллюстрацию к книге. Это была… ну… роскошно крупная женщина, которую Тонино превратил в богиню вина Санджовезу. По аналогии с названием местного напитка.

На табличке: «Санджовезе (вино) родилось здесь?». Горожане немедленно отбили вопросительный знак. Кто бы сомневался. Рядом ресторан — тоже «Санджовезе».

Сан Джови — это Юпитер. Так называется холм над городом, он пробуравлен этрусскими пещерами. Там мы не были, но зато под рестораном, который Гуэрра превратил в живой выставочный зал, в пещеру я забрел. Длинный кирпичный сводчатый спуск он превратил в музей голубятен мира.

Семь каминов, украшенных мозаикой и расписанных Гуэррой, — главная достопримечательность заведения, хочется сказать, культуры. Мебель Гуэрры похожа на огромные листья, но функциональна вполне, а вот керамические сундуки, коробы и прочие предметы сельского быта не функциональны вовсе, поскольку в натуральную величину вылеплены из керамики.

На стенах тринадцать предупреждений Тонино. «Дети, скажите соснам и елям, чтобы шли в горы. Мы в долинах привыкли жить в тени каштанов и лип»; «огород поэтов» на потолке; печка школы Борночино с рисунками детей, которые Тонино перевел в керамику.

Камины имеют названия: «Старая осень», «Потерянные воспоминания», «Летающие планеты», «Солнечное покрывало», «Слушающие предметы», «Признание в любви одинокому кладбищу». Все, что он делает, доставляет ему удовольствие. Вот придуманный им сапожник Пиддио: он был мрачным, нелюбезным, как свидетельствует мистификация Тонино на стене дома, где он якобы жил. Но потом заперся на три дня и стал говорить поговорками: «Цыпленка лучше есть вдвоем — он и я».

— Удовольствие — это преодоление трудностей и отказ от них?

Кто это спросил? Наверное, Джанни.

А Градиска — какое там преодоление? Или все-таки есть?

Феллини и Гуэрра подарили людям детство. Тем, кто его имел.

ПРЕЗИДЕНТ РЕКИ МАРЕККЬЯ

Он избран единогласно. То есть своим одним голосом. Президент реки — кажется, это единственная подобная должность. Есть и Конституция из одного пункта: «Губернатор в конце срока должен выпить стакан воды из реки».

Зная Тонино, романьольцы уверены, что так оно и будет. Для этого реку надо очистить. Вот какой коварный самопровозглашенный президент у маленькой горной итальянской речки.

«САД ЗАБЫТЫХ ФРУКТОВ»

— Ученые открывают законы природы. Но ведь природа и до их озарения существовала по этим законам. Тот, кто открывает мир, открывает его для себя. А художник создает то, чего не было. — Я пытаюсь спровоцировать Тонино на философские размышления. Он серьезно смотрит на меня и говорит:

— Пока хорошая погода, иди посмотри «Сад забытых фруктов» и «Музей усатого ангела»… А в два часа мимо кафе проедет «Джиро ди Италия» — велосипедная гонка. Это бывает раз в год.

Он придумал сказку, а затем сделал музей этой сказки.

Среди ангелов один, с усами, был каким-то недотепой. Ему поручили кормить живых птиц, но он из сострадания приносил зерно и чучелам. Над ним смеялись, но он продолжал свои непонятные для правильных коллег полеты.

А однажды он спустился на землю и увидел, что ожившие чучела клюют зерно.

Ты заходишь в крохотную церковь и за косой деревянной решеткой видишь ангела с большими черными усами и белыми, как положено, крыльями. В рубашке и брюках. На стремянке, видимо, чтобы легче было возвращаться домой, на небо. На полу, среди рассыпанного зерна, чучела птиц, а на большом полотне-заднике — они уже живые. Нажимаешь кнопку, и тебе рассказывают сказку. А потом поют птицы.

Заходишь на минуту, запоминаешь на всю жизнь…

Площадь перед собором ремонтируют. Вдалеке видно, как собирается народ встречать велогонку. Из окон вывешивают флаги, в кафе все столики заняты. Я иду в «Сад забытых фруктов», который придумал Гуэрра. Никакого смотрителя нет. Открываешь голубые ворота и входишь, закрывая за собой. Мало ли — зайдет овца и съест экспонат. Собственно, забытых фруктов немного. Какой-то житель посадил крыжовник, в Италии — невидаль. Лесники привозят редкие травы, деревья, кусты. Они чудесным образом сочетаются с придуманными и выполненными Гуэррой предметами искусства.

Справа на стене ограды много икон. Тонино изготовил «белье» (то есть белые фаянсовые отливки) и предлагает своим рисующим гостям их расписать для сада. (За все время украли только одну икону, которую сделал сам Тонино.) Здесь же его автопортрет, выполненный в стиле кашпо — подставки под вазон с цветами, которые и торчат из него в виде прически. Напротив входа небольшая триумфальная арка «незнаменитых людей». Ну да, им же тоже хочется признания. Большая бронзовая улитка отползает по траве от солнечных часов в виде двух железных голубей. Когда в полдень солнце проходит сквозь них, на постаменте из серого камня тени птиц превращаются в профили Федерико Феллини и Джульетты Мазины, обращенные друг к другу. У отвесной скалы со старыми голубятнями — часовня памяти Андрея Тарковского. А рядом фонтан — дубовый лист, по прозрачным прожилкам которого видно, как струится вода.

Он очень много сделал для узнавания земли. Своей земли, где ты родился и вырос.

В городе Брешиа Тонино сделал фонтан-ковер из смальты. Вода выбивается из-под него, и, сверкая золотом и каменьями, он летит-плывет над землей. Чудесные сны показывает мудрый сказочник, без усилий, кажется.

Но ведь страсть — это усилие? Нет, наверное, дар. Хотя и способность к усилию — это тоже дар.

«ДЖИРО ДИ ИТАЛИЯ»

Что-то похожее я видел в «Амаркорде». Городок высыпал на крутой поворот шоссе. Полицейские машины, мотоциклисты сопровождения, мокрые кумиры на велосипедах. Аплодируют всем участникам до последнего. Интеллигентного вида дама, парикмахерша с сигаретой во рту, клиент парикмахерши с салфеткой на шее, ассоциация хирургов, приехавших в трусах на велосипедах из Римини. Проехал последний участник гонки. Мужчина свернул флаг в окне. Все разошлись. Тихо.

Вечером мы смотрели дома футбол. Итальянцы проигрывали. Расстроенный Тонино после первого тайма ушел к себе, церемонно поклонившись в дверях.

КЛЮЧ ДЛЯ ДАЛАЙ-ЛАМЫ

Если от дома Тонино Гуэрры продолжить путь на вершину горы, то там увидишь неожиданные для Италии тибетские флаги с молитвами, развевающиеся по ветру, и колокол.

Этот колокол отвез в Тибет местный католический монах падре Оливьери в самом начале XVIII века, а вернулся церковный человек в Италию, привезя 35 (тридцать пять) тысяч тибетских слов, переведенных на латынь.

В честь трехсотлетия этого события Тонино пригласил в Пеннабилли далай-ламу, и тот приехал вместе с несколькими буддийскими монахами.

Площадь была забита народом. Далай-лама подошел к дому падре Оливьери, сказал: «Наконец мы встретились». В это время из динамиков на площади раздался звон того самого колокола и молитва тибетских монахов, специально записанная на пленку по просьбе Гуэрры в столице Тибета — Лхасе.

Далай-лама замер и стоя слушал свой народ, и пиннабильцы стояли без звука. Всю молитву.

Еще решили подарить далай-ламе ключ от города, для чего послали гонца на антикварную ярмарку в Бареццо, чтобы он там купил большой старинный ключ, привез его на автобусе и передал нашему знакомому Джанни Джанини.

Гонец не доехал одну остановку до города. Услышал от водителя: «Округ Пеннабилли» и вышел. Зашел в бар, спрашивает: «Джанини знаете? Передайте ему ключ».

А в Майола тоже жил Джанини. Совершенно, впрочем, другой, но поскольку он, как все знали, коллекционировал ключи, никому просьба не показалась странной.

Между тем мэр Пеннабилли, уважаемый человек, говорит помощникам: ключ подготовьте! Те — к нашему Джанини. А ключа нет. Тогда Джанни заскакивает в дом печника, вытаскивает из старинного шкафа большой ключ, заворачивает в бумагу и передает мэру. А тот — далай-ламе. Все были очень довольны, особенно печник.

— Я и не знал, что город был у меня в руках, — сказал он.

Да, монахи приехали в Пеннабилли раньше основной делегации и каждый день, стоя на коленях по восемь часов, выкладывали целую неделю из разноцветного песка прекрасный узор, чтобы в день, когда приедет далай-лама, развеять эту красоту всем в подарок.

— Прекрасное не вечно, — сказал Тонино.

Потом пиннабильцы съездили в Тибет и привезли домой колокол падре Оливьери. Его и установили на горе рядом с тибетским флагом.

ПОЕЗДКА В ИТАЛИЮ

— Давай, быстро! Джанни уже приехал.

Тонино в плаще и кепке быстро выходит из дома. Мы выбираемся по чистеньким, без единой латки, дорогам на шоссе, ведущее в Равенну. Вдоль дороги персиковые сады. Деревья растут в одной плоскости. Словно распятые. Между рядами потом будут ездить трактора с тележками, и сборщики станут собирать персики сначала с одной стороны, потом — с другой. Деревья стоят узкими шеренгами и не сомкнут строй.

— Куда мы едем, Тонино?

— Мы едем к кузнецу.

— К кузнецу — это хорошо, — говорю я. — Но куда мы едем?

— Я не знаю.

— А Джанни?

Джанни, проехав часа полтора, останавливается на обочине, из чего я понимаю, что мы заблудились. Телефон он оставил в Пеннабилли, но у меня есть. Через Москву звоним в деревню, так у них называются маленькие, вылизанные до блеска городки, чтобы выяснить, где мы находимся.

Тонино с Джанни обсуждают наше положение. Тонино кричит, и Джанни кричит. По форме это чистый скандал, но на самом деле — мирная беседа.

— Он плохо слышит, — объясняет мне Тонино, — и он не знает, где мы находимся.

Оба показывают в разные стороны. Джанни побеждает, и мы сворачиваем с автострады, попадая в жуткую пробку на совершенно постороннем шоссе.

— Баста! — говорит Тонино и показывает на бензоколонку, где можно спросить дорогу.

Теперь они спорят и машут руками на заправке. Выходит дядька в голубой чистой спецовке с невероятно голубыми глазами и включается в спор, тоже показывая руками в разные стороны. Я протягиваю телефон.

— Позвони, пусть кузнец за нами приедет.

Тонино звонит. Все успокаиваются и идут пить чай в подсобку на колонке.

— Он из Москвы, — говорит Тонино, показывая на меня.

— Понятно, почему вы не нашли дорогу, — принимает объяснение заправщик.

Приезжает кузнец Аурелио Брунелли, добродушный и внимательный, как детский врач. Тонино показывает ему чертеж фонтана «Источник молитвы», к которому Аурелио предстоит сделать трубы, и мы едем дальше.

В деревне Коли ди Фаенца мы останавливаемся у странного дома, где все сознательно криво, асимметрично и очень весело. Само строение, и мебель, и сад. Деревенский Гауди оказался милой девушкой-художницей по имени Леа. Она везет нас в мастерскую, где занимается стеклом и керамикой, в том числе и по эскизам Тонино.

— Вот, Юра, это для Саши Коновалова, — он протягивает мне тяжелый плоский квадрат стекла, внутри которого цветной стеклянный человек со свирелью.

Великому нейрохирургу Александру Коновалову, который когда-то поучаствовал в судьбе Тонино, понравился этот рисунок. Тонино щедр. Стены домов его друзей могут это подтвердить.

— А теперь куда?

— О, это феноменально!

Оливы, дрозды, старые дома, кукуруза, пшеница без единого сорняка, маки вдоль дороги. И ни единого василька…

— Вот, — показывает Гуэрра, — усадьба тенора Мазини, который в начале двадцатого века жил в Петербурге.

Усадьбу тенора, однако, проезжаем и сворачиваем на проселок. Все-таки он в Италии есть.

За кое-каким забором, а большей частью и без него — сад. В саду великолепный хаос. Все растет: фруктовые деревья, кактусы, ели, трехсотлетние оливы, внутри которых посажены оливы помоложе, пальмы, как в Африке, старые двухвековые виноградные лозы на фоне завезенной, видимо, для будущего ландшафта горы песка. Живописные останки старинных тракторов на железных колесах, автомобилей, утонувших в траве и кустах, десятки велосипедов в амбаре, старинная деревенская мебель, частью отреставрированная хозяином, утварь горами… За домом гигантское тутовое дерево. Его-то и хотел показать мне Тонино. Он заставил меня вышагивать под ним, вымеряя крону, подпертую старыми вилами, какими-то замшелыми рогатинами и палками, чтобы не обломались ветви.

— Сорок метров, — говорю я.

— Нет! Пять ноль, — не соглашается Тонино, ему мало.

Сам хозяин, Роберто Амадиа, молодой еще человек с огромной прической, постоянно улыбается. Он доброжелателен и открыт. Он постоянно принимается что-то делать и тут же бросает, чтобы продолжить начатое вчера. Год назад. В прошлых веках.

Он живет с мамой, в комнату которой ведет аккуратнейшая лестница, уставленная красными, оранжевыми, желтыми и зелеными тыковками.

В комнате Роберто полно причудливой мебели, горит камин и перед ним два кресла, на которых все-таки можно сидеть. По комнате летает туча попугайчиков, для которых сделан сетчатый лаз через форточку в вольер, устроенный в ветвях дерева.

Хозяин поискал в углу бутылку собственного вина, сдул с нее пыль и налил в стаканы. Где-то у него должен был заваляться прошлогодний куличик…

Я подумал, что, может быть, у Роберто Тонино берет старое серебристое дерево для придуманной им мебели. Он провожал нас, приветливо улыбаясь, — этакий природный человек, романьольский Маугли, и было видно, что ему уже хочется немедленно начать что-то сажать, пилить или строгать, или продолжить недоделанное…

Мы ехали вдоль виноградников, аккуратных настолько, что они напоминали сборочный цех на заводе военной электроники.

— Все говорят: Тоскана — хорошо, — сказал Тонино. — А Романья? Красиво!

С узкого шоссе, идущего по гребню холма, слева и справа виднелись ухоженные просторы всех оттенков зеленого. Мы свернули налево и остановились около ничем не примечательного дома, возле которого стояло странное, покрытое ржавчиной и копотью художественно-прикладное сооружение кузнеца Аурелио Брунелли на больших железных колесах со спицами. Передвижной мангал напоминал одновременно локомобиль и Данелиевский пепелац.

— Феноменально, — сказал я радостно улыбающемуся автору.

— Это работает, — объяснил Тонино. — И вкусно.

В сельской харчевне с белеными стенами стоял огромный стол, покрытый крахмальной скатертью. На сундуке лежали книги Гуэрры с автографами. Смежную комнату, куда повел меня Тонино, украшали голубые с тончайшим натюрмортом ставни.

— Открой!

Я открыл. Окна не было. Внутренняя сторона ставень тоже была расписана.

— Это работа Романо дал Фьюме. Знакомься! Он потрясающий художник. Романо использует старые предметы для своих картин. А вообще он технолог на винном заводе. И его вино такое же красивое.

Комната заполнилась сельскими друзьями Тонино. Они сели за стол, выпили немного чудесного вина, сделанного, видимо, не без участия Романо, и стали разговаривать. Точнее, говорил Тонино. Они смеялись и были серьезны, они участвовали и общались.

Он и они были в том самом месте, где можно остановить время.

Смотрите! Почетный член многих академий, обладатель высших европейских поэтических премий и американских «Оскаров», классик итальянской литературы, почитаемый на Апеннинском полуострове всеми, кто представляет современную культуру, от Софии Лорен до Рикардо Мути, чистый, светлый, с крестьянской привычкой к труду… гениальный девяностолетний ребенок мира сидит в простенькой сельской столовой, пьет крестьянское вино, ест крестьянскую пищу, беседует со своими товарищами по земле, их детьми, которых позвали родители, — и счастлив.

И уместен везде, где пульсирует живая кровь, потому что он и есть сердце, которое гонит ее по жилам его народа.

ОН ОСТАВИЛ НАМ ПТИЦ

Теперь его нет, и некому будет видеть за нас прекрасные сны, как этот, о котором он мне рассказал в своем доме в Пеннабилли, в доме, наполненном воздухом радости и светом его творчества:

«Я проснулся, от своей улыбки.

Я ходил по Москве, городу, который стал моей столицей.

Я видел на улицах и площадях знакомые предметы („Можно так сказать? — спрашивает Лора. — Может быть, предметы искусства?“), которые окружают меня здесь.

Я видел там фонтаны, которые сделал в Романье.

И мне показалось, что Москва от этого стала еще ближе и прекраснее.

Но, наверное, я не должен об этом говорить.

Я должен надеяться, что кому-то, живущему в Москве, приснится тот же сон».

В прошлом году он привез меня на берег его любимой реки Мареккьи, где по его проекту была выстроена «Страна птиц». На многих десятках струганных круглых шестов висели веселые разноцветные скворечники, в которых поселились такие же веселые птицы.

В память о великом друге России, так любившем наш город, «Новая газета» решила устроить «Страну птиц» в Москве. Мы будем признательны читателям за соображения, как и где обустроить эту прекрасную страну. Уже совершенно обессиленный в свой девяносто второй день рождения — 16 марта 2012 года, Тонино сказал мэрам окрестных городов: «Объединяйтесь, так легче спасти красоту».

«Рай мы уже прожили. Это было детство», — говорил Тонино. Мне кажется, что всю свою жизнь он прожил в Детстве. И там, где он окажется теперь, для него не будет ничего неожиданного. Я должен надеяться.

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. НАТУРА. ДЕНЬ.

На белоснежную поверхность падает длинная черная тень от обелиска или колокольни.

В узком переулке кто-то невидимый тянет за веревочку в дом игрушечную пластмассовую лошадку.

Старики тащат стулья и тазики, наполненные водой, в тень от колокольни и усаживаются в ее прохладе. Каждый смачивает в своем тазике носовой платок и накрывает им лицо от жары и духоты. Вместо лиц теперь видны лишь квадраты белых платков. Слова стариков звучат как заклинание.

Голос. Молю тебя, Господи, ниспошли нам дождь!

Другой голос. Все вокруг выжгло солнце…

Еще один. Трещины в земле, как крах нашей надежды.

Белая овечка заходит в тень и ложится рядом со стариками.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. ДЕНЬ.

Бедный женский закрытый монастырь на невысоком холме. Высохший, неухоженный сад окружает его.

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. НАТУРА. ДЕНЬ.

С монастырского холма хорошо виден раскинувшийся на равнине белый старинный городок.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. УТРО.

В монастыре обитают пять молодых монашек-затворниц. Они идут по длинным просторным коридорам обители, в которой в былые времена коротали свой век не менее сорока сестер.

МОНАСТЫРЬ. ФЛЕШБЕК.

Первые сцены рассказывают нам о жизни сестер, которые бредут по монастырю с вечно склоненными головами, словно их гнетет стыд.

Мы видим всех пятерых в то время, когда они усаживаются за длинный стол в трапезной. Перед каждой стоит тарелка с двумя листьями салата и половинкой сваренного вкрутую яйца. Ряд эпизодов из повседневной жизни монашек проходит перед нашим взором во время их скромной трапезы.

Вот в зимний день они наполняют стаканы снегом и капают туда зеленую душистую мятную настойку…

А вот весной сестры наблюдают, как падают лепестки цветущей вишни, и прежде чем они коснутся земли, ловят их на ладони, а потом нежно опускают на пушистую траву.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. НОЧЬ.

Но возвращаемся к настоящему моменту: монашки стоят во внутреннем дворике монастыря и смотрят на небо, словно в ожидании чего-то очень важного.

Их охватывает внезапная радость, как только из-за густой вершины высокого кипариса показывается полная луна. Они хлопают в ладоши, завороженные началом лунного спектакля.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. РАССВЕТ.

Раннее утро. За окнами главной церкви небо еще темно. Пять сестер в молитве распростерлись на полу. Через открытое окно храма неожиданно вплывает белое облако и движется к алтарю. Оно накрывает собой подсвечники, иконы, все убранство алтаря, и алтарь становится белым. Это сонм маленьких бабочек, неизвестно откуда залетевших в церковь. Проходит всего несколько секунд, и они поднимаются с алтаря и вылетают из окна, сопровождаемые изумленными взглядами монашек. Все пребывают в безмолвном восхищении.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН.

На дальней стене в келье Анжелы установлено большое Распятие. Перед ним стоит низкая лавочка для преклонения колен. Справа у стены — лежанка, а в самом центре убогого жилища — огромный сундук, запертый на замок. Входит Анжела, молодая монахиня. Она высокого роста и хороша собой. Кажется, взгляд ее черных глаз пронизывает тебя насквозь. Анжела преклоняет колени и обращается к Христу на Распятии.

Анжела. Господи, Ты милостью Своею одариваешь и благостью освещаешь мир и нас, затворенных здесь, в монастыре! Молю Тебя, соверши чудо, убереги меня от соблазна! Ты посылаешь ветер к камышам у реки, и мы слушаем их мелодичный шепот. Луна проплывает каждый вечер на наших глазах, и облако белых бабочек, посланное Тобою, летит к алтарю! (Сундук с нарядами тети! И зачем только она мне его завещала? Ей, великой актрисе, пристало надевать роскошные платья, меняя их для новых ролей!) Помоги мне, Господи, спаси от бесплодных мечтаний, которые все чаще овладевают мной! Я не хочу изменить себе самой. Освободи от скверных мыслей, что живут во мне!

По деревянной лесенке Анжела поднимается к самому Лику Христа на Распятии и вопрошает Его.

Анжела. Отчего возникают греховные желания? (И, помолчав немного, добавляет.) Кто вселяет в нас вожделение и нежданную страсти дрожь? (Приближает свое лицо совсем близко к Лику распятого Христа и произносит.) Любовь моя Великая, Твой свет озаряет и тьму, скрытую в ночи. Многие-многие сестры мои охвачены пламенем желания прикоснуться к Тебе, обнять. Этот огонь жжет изнутри и выявляет сакральные слова и затаенные мысли. Потому я прикасаюсь руками к краю неба и думаю, что касаюсь Тебя.

Анжела спускается, чтобы взять свечу, зажигает ее и снова поднимается по лесенке. Она вновь обращается к Лику Христа.

Анжела. Дай мне знак, даже самый малый, что Ты прощаешь мне мои запретные мечтания… (Подносит пламя свечи к Лику и снова говорит.) Если пламя свечи задрожит, я буду знать, что Ты меня слышишь.

Монахиня ждет, не задрожит ли пламя свечи. Но этого не происходит.

Анжела. Вижу, что Ты не хочешь услышать меня!

Девушка начинает спускаться и вдруг замечает, что пламя свечи колеблется… Остановившись, она оборачивается к Лику и вопрошает.

Анжела. Это я нечаянно задела свечу или это знак от Тебя? (И тут же добавляет.) Пусть мне дозволено будет думать, что Ты меня услышал, Боже!

Спускается вниз. Вся комната озаряется лунными бликами. Анжела бросается на постель, исполненная радости, и кричит в сторону Распятия.

Анжела. Нет, нет, не хочу меняться, не хочу быть другой!

Она поднимается и снова преклоняет колени перед Распятием.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ИСПОВЕДАЛЬНЯ.

Мы видим, как в зал входит высокий монах, отодвигает занавеску и садится в исповедальне, деревянная стенка которой, как сито, испещрена дырочками. От этого голоса слышны лучше.

Анжела. Сегодня мне опять приснилось, что я нарядилась в вечернее платье. Оно было так красиво, что я чувствовала себя в нем королевой. Но я вовсе не хочу этого. Эти желания, быть может, присущи всем девушкам, но я не хочу.

Исповедник, помолчав немного, так наставлял ее.

Монах. Роскошные платья, хранимые в сундуке, вовсе не искушающий тебя дьявол. Только твое любопытство делает их столь значимыми. Открой сундук и удовлетвори свое любопытство, сделай вид, что ты это все уже знаешь. Лишь хладнокровие может победить болезнь, а ты сейчас в плену твоей собственной фантазии. Уверен, что платья прекрасны, но красоту нам ведь дарит Господь. Можешь рассматривать их несколько дней и будешь, я уверен, в восхищении. Но все проходит, как только обольщающее желание бывает удовлетворено. Я в своей жизни был пленником одной нехитрой мелодии, которую я услышал, когда мне было лет 12. Казалось, впервые я был покорен музыкой, хотя это была достаточно известная песня, но вдруг она стала звучать у меня внутри. Многие годы единственным моим утешением, особенно в трудные моменты, и был этот повторяющийся во мне мотив. Когда я посвятил жизнь Богу, то сразу же понял, что эта мелодия заменяет мне молитву, отодвигая мои мысли о Боге. Тогда я купил кассету и так долго и часто слушал ее на протяжении многих дней, что мне удалось вытеснить навязчивый мотив из моей головы, и молитва обрела светлое и радостное звучание. Послушай, мы сейчас отправимся к тебе и откроем заветный сундук.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН.

Анжела и исповедник подходят к сундуку. Монах открывает его и вынимает оттуда ослепительные наряды. Он раскладывает их на кровати с плохо скрываемым раздражением. Потом монах уходит, оставляя молодую сестру наедине со всем этим великолепием.

Анжела рассматривает платья, не сдерживая более своего восхищения. Не в силах преодолеть соблазн, примеряет изящную шляпу с пером и пытается разглядеть свое отражение в оконном стекле.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. РАССВЕТ.

Мы снова видим Анжелу, склонившуюся в молитве с остальными сестрами.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ДЕНЬ.

Теперь Анжела вместе со всеми послушницами в трапезной. На ужин перед каждой сестрой на тарелке лежит яблоко.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. ПОСЛЕ ОБЕДА.

Анжела входит в свою келью и зажигает свечи. От их света начинают ярко сверкать стразы — бутафорские театральные украшения на платьях. Анжела долго любуется этим фейерверком цветных вспышек, а затем неторопливо задувает одну свечу за другой.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. РАССВЕТ.

Анжела идет в одиночестве по просторному коридору монастыря.

Останавливается у часовни, расположенной справа от ворот.

Из главной церкви слышно пение сестер. Все пятеро монашек у органа на хорах.

МОНАСТЫРЬ. ОГОРОД. НАТУРА. ДЕНЬ.

В послеобеденное время монахини вскапывают и поливают грядки на огороде. Несмотря на их усилия, видно, что многие растения завяли от засухи. Анжела бросает работу и возвращается в монастырь. Подходит к своей келье.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ДЕНЬ. КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ.

Анжела складывает все платья в сундук и закрывает крышку. Но вдруг замечает, что забыла убрать одно черное платье. Тогда она приносит из кухни в свою келью тазики, наполненные водой. Потом, надев черное платье, смотрится на себя со всех сторон в воду, как в зеркало.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. ДЕНЬ.

Облаченная в элегантное черное платье, Анжела тихо выходит из монастыря, незамеченная другими сестрами, которые еще работают на огороде.

ТРОПИНКА, ОКРУЖЕННАЯ КАМЫШАМИ. ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА. НАТУРА. ДЕНЬ.

Анжела быстро спускается по тропинке, вдоль которой растут камыши. Высокие растения надежно скрывают беглянку из вида. Иногда Анжелу пугает пробежавшая ящерка, а иногда даже и собственные шаги. Потихоньку она успокаивается и начинает внимательно рассматривать, что находится за камышами, окружающими ее.

В какой-то момент заросли заканчиваются, и в нескольких шагах от нее видны уходящие вдаль железнодорожные рельсы, вдоль которых стоят фонари. Анжела прикладывает ухо к фонарному столбу и слышит довольно громкий гул приближающегося поезда. Это забавляет ее. От железной дороги к окраине городка ведет маленькая улочка. На ней расположилось скромное здание вокзала.

Ослепительно блестят на солнце стальные рельсы и новенькие деревянные шпалы, покрытые черной масляной краской.

Анжела стоит, не сводя глаз с уходящих вдаль и теряющихся за холмом рельсов. И вдруг чувствует на себе чей-то взгляд. Обернувшись, она видит молодого человека. Улыбаясь, он заводит беседу.

Юноша. На что вы так внимательно смотрите?

Анжела. На железную дорогу.

Юноша. Рельсы наводят на плохие мысли.

Анжела. И на хорошие тоже. Ты словно путешествуешь, при этом не двигаясь с места.

Юноша. Мой поезд приходит через десять минут.

Анжела. Доброго пути!

Юноша. Вы можете поехать со мной.

Анжела. Я никогда никуда не езжу.

Юноша. Я отправляюсь навестить мать, которая живет в соседней городе.

ДОРОГА К СТАРОМУ ГОРОДКУ. НАТУРА.

Анжела и юноша идут вместе, как будто ведомые кем-то другим.

Они молча подходят к первой лавочке на перроне вокзала. Юноша устало садится.

Анжела. Надеюсь, ваш поезд придет вовремя!

Юноша. Скажите, а вы замужем?

Девушка смущена.

Анжела. В каком-то смысле да… Но не так, как вы можете подумать…

Юноша. И в каком же смысле?

Анжела. Долго объяснять.

Юноша показывает рукой вдаль.

Юноша. Вот и поезд…

Он поднимается и медленно идет к прибывшему составу. Анжела идет за ним. Когда они подходят, она нежно подталкивает его в спину, помогая залезть на подножку вагона. Прощаясь, они держатся за руки. Когда поезд трогается, он успевает сказать.

Юноша. Меня зовут Гвидо. Я завтра вернусь и надеюсь на встречу…

Поезд трогается и проносится мимо стоящей Анжелы, которая, кажется, потрясена всем с ней произошедшим.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ВЕЧЕР.

Анжела незаметно возвращается в монастырь. Она переодевается в монашескую рясу и присоединяется к сестрам на вечерней молитве. Те ни о чем не расспрашивают, словно не заметив ее отсутствия.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. НОЧЬ.

Уже ночью Анжела входит в свою келью. Она поднимается по лесенке и завешивает Лик Христа белым платком. Затем спускается, снимает с себя монашеское одеяние, потом скромную нижнюю белую рубашку и оказывается в чем мать родила.

Анжела долго рассматривает свое обнаженное тело в наполненных водой тазиках. Она ухитряется разглядеть себя и со спины.

Вдруг Анжела замечает, что через щель между полом и дверью кто-то просовывает в келью какие-то клочки бумаги. Она подбирает их и рассматривает.

Это чья-то разорванная фотография. Анжела складывает клочки как пазл и в страхе понимает, что перед нею Лик Христа. Платок, которым она прикрыла Лик, вдруг спадает, словно по воле Самого Сына Божьего.

Анжела быстро накидывает исподнее, поднимает упавший платок, ложится на постель и закрывает теперь уже свое лицо этим платком.

МОНАСТЫРЬ. ТРАПЕЗНАЯ. ПАВИЛЬОН ДЕНЬ.

Сестры в трапезной. У каждой в тарелке лежит по грецкому ореху. Все одинаково для всех.

МОНАСТЫРЬ. ВНУТРЕННИЙ ДВОРИК. ДЕНЬ.

Теперь сестры стоят во внутреннем дворике монастыря. Перед ними вишня — она вся покрыта красными листьями (так бывает при засухе). Внезапный порыв ветра срывает с дерева все листья, и земля словно покрывается красными заплатками.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. ДЕНЬ.

Анжела, быть может, вспоминая о вишневых листьях, надевает на этот раз красное платье из сундука. Она обращается к Богу.

Анжела. Боже, разреши мне еще одну встречу с этим юношей!

Мне хочется узнать его получше, понять. Я не в силах погасить в себе это желание.

ДОРОЖКА, ВЕДУЩАЯ К ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ. НАТУРА.

Мы вновь видим Анжелу идущей по дорожке, окруженной камышами. Она в роскошном красном платье и выглядит еще более стройной и элегантной.

Анжела подходит к железной дороге и направляется в сторону вокзала. Присаживается на ту самую лавочку, что и вчера.

Вскоре прибывает поезд. Вернувшийся Гвидо тотчас подбегает и садится рядом с Анжелой. Они некоторое время сидят молча. Потом поднимаются и направляются по улочке, ведущей к городку.

Гвидо. Пойдем ко мне, я живу один.

Анжела. Но я не смогу у тебя остаться.

Гвидо. Ты можешь не оставаться.

Они стоят у двери дома Гвидо. Анжела собирается уходить, но какая-то неодолимая сила удерживает ее. Гвидо хочет ее поцеловать, но девушка отстраняется.

Анжела. Я никогда ни с кем не целовалась.

Он удивленно смотрит на нее.

Гвидо. Еще не поздно научиться.

Анжела. Хотелось бы, но действует запрет.

Гвидо. Давай попробуем.

Анжела. Но я не могу.

Гвидо. Пойдем в дом.

Анжела. Не могу.

Гвидо губами прикасается к ее губам. Наконец ему удается поцеловать ее крепко, по-настоящему. Анжела вырывается, На ходу, обернувшись, говорит.

Анжела. Это было прекрасно, но я не увижу тебя больше никогда!

Гвидо бежит за ней вслед и кричит, что любит ее. Она закрывает руками уши и удаляется. Гвидо, остановившись, пристально смотрит ей вслед.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. НОЧЬ.

Анжела готовится отправиться в город и в эту ночь. Она надевает другое нарядное платье из тетушкиного сундука.

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. НАТУРА. НОЧЬ.

Вот Анжела уже на центральной улице городка, сверкающей витринами магазинов. Она уверенно идет вперед, как будто зная, зачем. Вдруг за своей спиной слышит знакомые женские голоса.

Голоса. Анжела! Анжела!

Монашка останавливается, словно окаменев. У нее не хватает смелости обернуться. Тут ее догоняют остальные сестры-монашки. С удивлением она видит, что они тоже одеты в блестящие платья, извлеченные из ее сундука.

Сестра Серена. Извини, Анжела, но твоя келья была не заперта, и мы решили тоже воспользоваться всеми этими сказочными одеждами…

Анжела, постепенно приходя в себя, молча смотрит на них.

Через несколько минут они уже вместе пускаются в путь.

ГОРОДСКАЯ ПЛОЩАДЬ. НАТУРА. НОЧЬ.

Группа молодых монахинь, одетых в элегантные платья, которые полностью преображают их, делая раскрепощенными и сексуальными, наконец оказывается в старой части городка. Они сворачивают в узкий переулок, где опять кто-то невидимый за веревочку тянет белую игрушечную лошадку в дом.

Из глубины улицы слышатся звуки тарантеллы, нежно сотрясая воздух. Музыка пронизывает сестер, словно электрический ток…

Монахини подходят к площади, где собралось на праздник множество народу. Люди смотрят на танцоров, двигающихся в зажигательном танце. И вскоре, завороженные магическим ритмом, невольно начинают повторять их движения.

Вскоре тарантелла завладевает всей толпой. И наши монашки охвачены общим сумасшествием, их тела подчиняются общему ритму, они становятся частью беснующейся толпы. Их платья развеваются на ветру, обнажая разогретые тела.

ДОРОГА К МОНАСТЫРЮ. НАТУРА. НОЧЬ.

Молодые монахини возвращаются в монастырь. С их лиц уже сошла радость. Наоборот, кажется, что они в горестном раскаянии. Время от времени они отрывают клочки ткани от своих разорванных, вымазанных в грязи когда-то шикарных платьев и отбрасывают их от себя, как будто стараются избавиться от греховного наваждения, которое испытали.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. НОЧЬ.

Теперь сестры распростерты на полу в обычных монашеских одеждах. Они молят Господа о прощении.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. НОЧЬ.

Анжела в своей келье. Она преклонила колени перед Распятием. Лик распятого Христа полон скорби и, как ей кажется, сострадания к ней. Она исповедуется.

Анжела. Несчастье случилось, когда мы возвращались в монастырь. Нас догнали молодые люди. Пьяные… Они были нам незнакомы. Насильники повалили нас на землю, как валят только что срубленные стволы деревьев. Они хватали нас своими железными руками, они вонзились в наши тела, словно в масло.

Дыхание мужчины надо мной заставляло сильнее биться мое сердце, я утопала в его голубых глазах, как в бездонном море… И дьявол жег наши тела грешным огнем.

Анжела, замолчав ненадолго, опять заговорила.

Анжела. Они прошлись по нашим телам, как плуг, который распахивает землю к посеву. Закончив пахоту, смеялись.

Анжела поднимается по лесенке, приближая свое лицо к Лику Христа.

Анжела. Ты ведь знаешь, что я желала этого. Я даже подумала, что Ты этого хочешь. И это было прекрасно. Через страдание я опять вернулась к Тебе с чистыми мыслями. Я плакала, упиваясь своим страданием, но теперь знаю, что дьявол отставляет меня.

И по воздуху рукой даже смогу написать Твои святые слова.

Анжела спускается с лесенки и руками пишет в воздухе слова. Ослепительно белые буквы хорошо видны в темноте кельи: «Наконец греховные желания покинули меня, и я твоя навсегда».

Анжела. Не хочу становиться иной, чем я есть.

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. РАННЕЕ УТРО.

Встает солнце, но весь городок еще спит. По переулкам на ходулях движется фигура. На груди у нее икона Мадонны в серебряном окладе.

Видим дома сверху, с высоты птичьего полета. В фигуре на ходулях узнаем Анжелу, которая в слезах молит Мадонну.

Анжела. Я недостойна Твоего прощения! Молю Тебя, Матерь Божия, упроси Сына Твоего, чтобы Он послал влагу на эту землю и оросил ею все посевы, которые погибают… Пошли дождь, смилостивись, не дай этим людям умереть от отчаяния…

Голос Анжелы через открытые окна домов доносится и до просыпающихся горожан. Они поднимаются с постели и пошире распахивают ставни. Вдруг могучий гром сотрясает тишину рассвета, и сразу же дождь обрушивается на запыленный городок.

Анжела, стоя на ходулях, улыбается дождю.

Люди выбегают на улицы, и многие подставляют открытые рты под долгожданные струи. Пелена дождя постепенно полностью скрывает от глаз монахиню на ходулях, но голос ее слышен еще долго.

Владыка огромных, проклятых богом земель — дважды их косила черная чума — умирал в большой зале своего замка. Прежде чем испустить дух, тиран велел созвать большую часть жестоко угнетаемых подданных, изнасилованных им женщин, слепых, хромых, увечных, пострадавших от его немилостей. Ему хотелось донести до всех свое последнее слово. И вот громким голосом, который обрушился на толпившихся в зале, на лестнице, на коленопреклоненных во дворе, он крикнул:

— Я умираю довольным, потому что никому не сделал добра!

Желание уединиться появилось у меня, когда я ощутил, что мысли, блуждающие в моей голове, словно запылились. Я должен был оставить все, что меня окружало, и притронуться руками к моему детству. Вновь обрести радость, которую испытывал мальчишкой, подставляя раскрытый рот дождю, или просто ощутить на ладони только что сорванный листок. Хотелось вдохнуть запах диких трав и прислушаться к легкому поскрипыванию ржавых водосточных труб, несущих дождевую воду вдоль стен покинутых домов.

Когда я добрался до «Долины летающего пуха» — так называют уединенное место в Апеннинах, уже тосканских, — с удивлением заметил, что со мной происходит нечто подобное, что и с одной учительницей из Калабрии.

Она давно мечтала купить дом в Романье, на холмах, но никак не решалась. Не могла ни на чем остановиться, всегда было что-то не то, и в итоге наступало разочарование.

Но однажды в двух шагах от Сан-Марино она увидела рядом с заброшенным кладбищем старый дом, С первого взгляда влюбилась в него и тотчас захотела приобрести. Она почувствовала, что здесь ждут ее появления.

Год спустя родные из Калабрии прислали ей журнал с фотографией дома, где жили их предки, и рядом — заброшенного кладбища. И она сразу заметила, что недавно купленный дом невероятно похож на ее родовое семейное гнездо.

Обветшалые дома и развалины, представшие теперь перед моими глазами, напомнили то время, когда брат привозил меня в эти края. Он покупал уголь для отца, а тот продавал его в Сант-Арканджело. Здесь я уверился окончательно, как мне необходима эта потрескавшаяся земля под ногами, а не гладкий дорожный асфальт. И пролившемуся облаку случается вырастить на наших глазах цветы, которые вмиг увянут. Как только я оказываюсь перед руинами, меня охватывает волнение от вида разрушений, произведенных дождем и солнцем. Я чувствую умирающие камни, мощь времени, его беспощадность. Я понимаю, что природа дарует архитектуре свой отмеренный срок жизни и смерти. Прекрасно сохранившиеся готические соборы и дворцы эпохи Ренессанса вызывают во мне привычное восхищение. А вот руины, помимо восхищения, заставляют испытывать жалость и сочувствие к их почти человеческой агонии.

В памяти всплывают тихие беседы с немыми предметами. Эти затаенные разговоры проясняют скрытые от нас истины. Тяга к покинутым местам во многом связана с соседством сада с двором моего дома на улице Верди. Четыре метра металлической сетки до покосившегося сарая, где высится куча угля. Мой отец продавал его, отвешивая на прикрепленных к потолку весах. За сеткой — зеленое поле Милотти, которое кончается садом семейства Морони. В ту пору я был сильно дружен с Федерико, их старшим сыном. Помню, как мы, спрятавшись от дождя, сидели вместе в сарае и слушали, как капли стучат по листьям инжира. Растревоженные куры оставляли на влажной земле следы, похожие на иероглифы.

Мне теперь было намного проще исполнить свое намерение уединиться, так как моя жена решила на некоторое время уехать в Москву. Одна. Это меня удивило. За тридцать лет нашей жизни лишь я настаивал на возвращении в Россию. В последний наш визит, который продолжался дольше обычного, она вновь обрела глубокую привязанность к друзьям, интерес к театрам и концертам.

Когда мы вернулись в Италию, наш дом-лабиринт, немного уединенный образ жизни на природе не удовлетворял ее более. Когда она заявила о своем решении возвратиться в Москву, я не стал спрашивать ее, сколько времени она хочет побыть вдали от меня: понимал, что она в смятении.

После ее отъезда много дней мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я поднимался в миндалевый сад, откуда мы вместе смотрели на долину. Однажды вечером я сел за стол, на котором она оставила вазу с розами. Теперь цветы завяли. Я старался услышать шум падающих лепестков, когда они касались стола, как она учила меня в Москве.

К счастью, во мне окрепла спасительная мысль уехать на некоторое время и повидать места, где летает пух. С этой долиной меня связывали воспоминания детства. Брат возил меня в горы к вершинам Апеннин на грузовике. Это было путешествие, полное приключений. Я знал, что почувствую, вернувшись: то же самое, когда мальчиком воображал, что море окончательно затопит собою пляж и всю сушу. Понимал, что пройдусь по тропам забытого.

Я остановился и долго смотрел на жестяные крыши над грубо сколоченными досками, поросшими мхом; с щелями, затянутыми паутиной.

Отвлекло меня появление нереальной фигуры: ко мне, как к давнему знакомому, с улыбкой подходила старая женщина. Она встречала улыбкой каждого, попавшего в этот безлюдный мир. Я утонул в спокойствии ее глаз, которые поначалу показались подернутыми туманом. Ее взгляд постепенно прояснился, словно глубокая прозрачная вода показала тебе свое дно.

В какие-то моменты жизни случается испытать пронзительный восторг и потрясение. Ты наслаждаешься этим тайно, не пытаясь ничего объяснить. И сумерки души не кажутся более такими непроницаемыми. Лицо подошедшей женщины через многие годы напомнило мне мою бедную мать: она не знала грамоты, но мысли ее были чистыми и удивительными. Она была сильной, несмотря на тонкие кости. Могла остановить бегущую лошадь, ухватив за свисающие до земли поводья. Мне до сих пор больно, потому что я недостаточно проявлял к ней нежности. Я ужасно стыдился за ее безграмотность, не понимая, насколько велика ее мудрость.

В те времена жили гиганты, способные преодолевать нечеловеческие трудности. Они умели выжить, не теряя достоинства.

Я последовал со старой женщиной по неровной, поросшей кустами дороге. Мы прошли через дубовую рощу, где воздух почти всегда полон перьев и летающего пуха. Их оставляют птицы в период линьки.

Иногда мы огибали холмы, покрытые каменной коростой. Она постоянно крошилась от жара солнца и дыхания ветра. И тогда вся эта зернистая материя катилась вниз по склону, образуя маленькие пирамиды осколков на дороге, что спускалась к мосту Сестино. Нам надо было добраться до светлого склона скалистых гор. В июле во время полнолуния на этом склоне возникает особое свечение. Лунный свет падает на скалу, и она отражает его, посылая в долину. Мы прошли вдоль каменистого ущелья, за которым открывалась поляна с травой, покрытой белыми мотыльками, которые при нашем появлении поднялись в небо.

Еще находясь далеко от маленькой часовни, мы учуяли запах лимона. Церквушку сложили угольщики из дерева и жести. Преодолев трудную часть пути, мы добрались до цели довольно быстро. Церквушка была окружена дубами, которые спускались к каменистому ручью. Пенистый ветер, устремляясь вниз по расщелине, гладил стены старой постройки. Моя спутница открыла затворенную на деревянный засов дверь.

Я не сразу увидел, что было внутри. А разглядев, был поражен: весь пол церквушки был устлан зеленым ковром травы Луиза[17]. Она тихо колыхалась, послушная ветру, проникающему из верхнего оконца. И внутри — ничего другого, лишь эти листья травы.

— Каждое воскресенье, — доверилась мне старушка, — вот здесь, перед часовней, я становлюсь на колени и вдыхаю этот аромат. Он приносит умиротворение и благодать. Это моя молитва. Трава здесь весь год зеленая. Видите, из того маленького окошка до нее долетают брызги, когда идет дождь!

— Кто посадил эту траву? — любопытствую я.

В ее глазах появляется неуверенность:

— Листья умирают и рождаются сами. Кто так пожелал, я не знаю.

Старуха опускается на колени, а я стою рядом с ней. Она не отрывается от листьев травы. Никто и не пытался объяснить, почему жизнь зеленого ковра длится и длится.

Я стыдился встать на колени. Мне казалось, что это противоречит моим убеждениям. Тогда я присел рядом с женщиной. Она полностью ушла в себя. Зеленый ковер все более зачаровывал и меня, и мысли подпитывал его аромат.

В конце войны почти исчезло поклонение разлитому в воздухе нежному аромату. Немногие приезжали сюда. Те, кто верил тайно и убежденно. Поднявшись с колен, моя спутница долго прощалась со мной. Пожимая мне руку, она сказала, что уезжает к больной сестре в Сицилию, но в случае надобности я могу обратиться к женщине, которой она оставляла дом. Это и была одна из последних прихожанок маленькой ароматной церкви, приезжавшая покаяться.

Уходя, женщина обернулась, чтобы сказать мне:

— Встречи часто начинаются в момент расставания.

Она не дала мне времени ответить. Я долго оставался под впечатлением этой загадочной и прекрасной фразы.

Я поселился в большом старом доме со множеством окон и почти без мебели. Дверь одной из комнат была заперта. Туда, наверняка, поместили наиболее ценные вещи. С собой я привез все, что могло пригодиться: простыни, туалетные принадлежности и одежду. Узнал, что раз в неделю на развилке местной дороги останавливается грузовичок с фруктами, сыром, хлебом и другой снедью. Покупатели были редкие: одинокие люди или семьи, которые остались жить на зиму в этих горах для заготовки дров. Торговец сообщил, что к нему ходят покупать хлеб женщина и толстяк, которого звали Ремоне. Видимо, он немой.

Первую ночь шел дождь, и я слышал, как капли стучали по деревянному окну и двери. Растрогался, вспомнив, как однажды мы с матерью отправились навестить деда. Он жил в маленьком сарае — его летнем убежище в Сант-Арканджело. В тот день была сильная гроза, и мы молча сидели, укрытые от дождя старыми досками стен. Когда дедушка умер, я не раз возвращался в этот сарай. И даже летом, как только я входил в него и садился, сразу же начинался дождь. Его удивительный шум оживал в моей памяти, и я его слышал. Он возникал во мне всякий раз, когда я туда заходил. Даже если на улице светило солнце.

Она появилась в этих краях летающего пуха в самом начале лета. Худощавая и молодая, разговаривая, она постоянно жестикулировала, что меняло очертания ее тела. Маленькая церковь в горах с полом, покрытым травой, пробудила ее любопытство. Она знала, что многие стремятся попасть сюда, чтобы помолится и найти утешение. Женщина отправилась к церквушке со своим мужем, который приехал вместе с ней. В тот день им пришлось идти по ухабистым нехоженым тропам, часто опасным. Иногда им встречались кусты с дикими ягодами, а местами на совсем голых тропах были видны следы животных, рыскавших в поисках пропитания. Они узнали, что одна старая женщина может стать им проводницей. Та собирала летающий пух и делала мягкие перины, которые продавала на ярмарках. Им удалось разыскать ее, и она-то и проводила их до маленькой церкви. Женщины подружились. Во второй раз молодая синьора приехала одна и остановилась у новой подруги. Она подолгу, стоя на камнях, вдыхала лимонный аромат, исходивший из часовни. Просила о помощи. Ей хотелось обуздать свое воображение. Его независимость доставляла ей беспокойство, особенно с тех пор, как она вышла замуж. Время от времени женщина возвращалась в «Долину летающего пуха». Это помогало ей подавлять запретные, спонтанно возникавшие желания, и в их отношениях с мужем воцарялся покой.

Я стоял и через пыльные стекла разглядывал пустые комнаты в домах. Туда проникал укрощенный свет, и бледный воздух этих комнат походил на пролитое грязное молоко. Я видел покосившуюся мебель или пустоту, огражденную стенами, которым уже нечего было защищать. Разве что забытый обеденный стол из дерева, выкрашенный в голубой цвет? Он потускнел от времени и потных рук. Я наслаждался: люблю краски, на которых лежит печать времени и разрухи.

Часто разглядываю пейзажи, подсказанные воображению пятнами на облупившейся штукатурке. И тени, оставленные подтеками воды, с рисунком ветвей, растрепанных ветром. Если ты сел на забытый стул перед камином, легко представляешь, что ты и есть тот человек, которого здесь не хватало. Если подолгу не отводить глаз от гор мусора и отходов, то и они способны пробудить в тебе воображение и жалость.

Я долго шагал по земле, собирая слова, затерянные среди ржавых звуков. Заметил, что заброшенные дома и развалины вновь оживают, когда на их стены падают тени любопытных прохожих. Когда я понял, что и моя тень приносит утешение, стал переносить ее от одной разрушенной стены к другой. Потом присел отдохнуть на край длинной каменной поилки для скота, в которой не было воды. Вокруг нее росли пучки высокой и сухой травы со склонившимися гроздьями семян.

Едва я наклонился поднять дикую сливу в жухлой траве тропинки, как услышал чьи-то шаги. Они наверняка доносились от сухого подлеска. Я обернулся и впервые увидел Ремоне. Шел он медленно. Высокий и довольно грузный, он ширился книзу неожиданными округлостями. Ремоне походил на большое доисторическое животное, ведомое запахом. Его огромные, как листья инжира, уши не улавливали более ни человеческих голосов, ни звуков. До него, возможно, долетали далекие и понятные только ему загадочные сигналы. Рассеянный взгляд видел собственные миражи, не замечая ничего вокруг. Я крикнул: «Добрый день, синьор Ремо!» Казалось, я плеснул тишиной в окаменевшую мягкость его лица. Оно выражало лишь полное равнодушие и отрешенность от этого мира. С его губ скатилось едва слышное бормотание, подобное глухому рокоту водопада. Глаза толстяка едва заметно засветились. В них еще жили далекие отблески памяти.

Советую не оставлять без внимания старые двери, отдавая им должное. Они и теперь защищают брошенные деревенские дома, хлева и загоны для скота. Вас вряд ли привлекут их художественные достоинства или особое мастерство их изготовления. Однако это встреча со временем, оставившим на них свой след. Так вы вдруг заметите: существуют предметы, которые смотрят на нас сердцем, и вы сможете дотронуться до мира даже с закрытыми глазами. Такие двери ждет одна и та же судьба. Их защита — паутина вбитых гвоздей и россыпь деревянных заплат. Те, кто не может позволить лишних затрат, не собирается заменять их, предпочитая чинить, прошивая фанеру гвоздями, которая бережет от жары и защищает от холода.

Когда я снова приехал в места, где летает пух, чтобы взглянуть на стоящий на окраине огромный крестьянский дом, мне бросилась в глаза старая дверь, словно увиденная мной впервые. Я сразу же влюбился в нее. Делал ее, вероятней всего, простой плотник или хозяин этого дома в горах. Доски были так грубо заколочены, в это бедное дерево вбили такое множество гвоздей, что я сразу же нашел имя той двери: распятая. Я стоял и смотрел на этот ковер из гвоздей, когда дверь отворилась и в проеме появилась Женщина. Совсем не удивившись моему присутствию, она прошла мимо и удалилась.

Как только наступил рассвет, женщина подошла к маленькой церкви. Небо пересекали светлые полосы, как будто по нему летели уставшие птицы с размытыми крыльями. Она опустилась на колени и ждала с закрытыми глазами, когда ветер донесет до нее запах травы Луизы. Но в этот день листья не источали аромата, будто не хотели общения с ней. Она открыла глаза и увидела, что ковер лежит еще в тени, тронутый местами блестящей темной росой. Спустя некоторое время, когда посветлело, стали видны маленькое окошко и задние стены. Воздух в часовне словно ожил. Прошло еще немного времени, наконец первая струя лимонного аромата донеслась до нее, и Женщина подумала, что это и есть тайное откровение.

Я понял, что тишиной можно дышать. И, сам того не замечая, надолго погружаешься в покой.

Вот уже несколько дней, как Ремоне отыскивал старые фотографии родственников. Некоторые из них так и остались стоять за стеклянными дверцами буфета. Когда все еще жили вместе, фотографии были аккуратно разложены дома по мебельным ящикам. Всю ночь Ремоне рвал эти фотографии. Лица, запечатленные на них, давно его раздражали. Он не желал ничьего общества. Ему хватало двенадцати котов, брошенных бедными обитателями соседних домов. Он спустился к ручью, где застыли каменные глыбы, и выбросил туда разорванную в клочья бумагу. Заметил Женщину, пришедшую несколько раньше, которая в ручье набирала воду.

Закат уже с трудом излучал свои последние неяркие, постепенно угасающие огни. Я сидел на камне перед стеной разрушенного дома без крыши. Смотрел на эти безжизненные отблески, которые поднимались снизу, обнажая осыпающуюся штукатурку. Свет удивительной прозрачности постепенно позволял увидеть грязно-зеленую краску стены. На моих глазах развалины домишек высвечивались, становясь прозрачными. Бледная ясность сумерек долго сопротивляется пепельной пыли вечера, которая пыталась ее поглотить. Она отрывается внезапно от стен и улетает, становясь темными страницами ночи. В воздухе тут же угасает птичий гомон. Но живут другие звуки. Они отзываются в горах, доносясь с дороги на Сансеполькро.

Я вспомнил, как в Грузии мы с женой искали «музыкальное ущелье» — впадину, поросшую травой, куда доносились шумы и звуки из самых отдаленных мест. Мы оказались там вечером. Несмотря на конец лета, было жарко, и свет омывал очертания окружавших нас гор. Донесся шум дождя, который шел где-то около Зугдиди, за сотню километров отсюда. По каким каналам проникали звуки, чтобы добраться до маленького ущелья? Столетний грузин, который жил на самом краю оврага, поведал, что сюда доносится не только гул шторма с Черного моря, но и волны тишины, что царит над заснеженными лесами. Кто-то из исследователей этого странного явления обнаружил извилистую трещину. Она тянулась от ущелья, соединяясь с другими, через весь горный хребет, до чайных плантаций у самого моря. Словом, это инструмент, лучше назвать его каменной музыкальной шкатулкой, поросшей влажной вечнозеленой травой.

Хочу, наконец, сделать признание: я стараюсь найти окно не только в свое детство, но, прежде всего, в детство мира. Не знаю отчего, но когда я добрался до края долины, чтобы увидеть руины Дворца Монахов, так называют теперь старую обитель, в памяти всплыли образы Берлина, который превратился к концу войны в улей с пустыми сотами. И тотчас же на меня обрушились отрывочные воспоминания о больших городах, которые я посетил. Окраины с обшарпанными зданиями, длинные ряды двухэтажных домов и каркасы трамваев, сто раз перекрашенные, с номерами, обозначенными по старинке. Мусорные баки, обломки деревьев, брошенные фабрики с печными трубами, покрытыми ржавыми листами жести, питейные заведения со складными деревянными стульями. Кофейные чашки без ручек, чугунные колонны, кривые ограды, люди, которые гортанно выкрикивают слова. Болезни, вышедшие из моды, например, человек с зобом. Источающие скуку помпезные здания, распухшие от лепных украшений на окнах. Без должного ухода они разрушаются, теряя каждый день по кусочку. Дух большого города ощущается, когда в нем остаются еще незалеченные места. Быть может, они и не станут здоровыми. Именно туда я устремлял свой взор. Районы, где живут люди с врожденным равнодушием к любым новшествам и благополучию. Обычно из трясины этих районов приходит к тебе ощущение, что именно здесь сплетается порочный узел.

Меня совратил Нью-Йорк, потому что в нем есть обветшалые окраины, которые освещались всего несколько лет назад газовыми фонарями, и облезлые многоэтажки, где живут пуэрториканцы. В таких кварталах пространство сжалось, а время растянулось от скуки и отчаяния. Другое дело — в богатых кварталах, где пространство расширяется, а время сжимается.

Лавина беспорядочных образов, нахлынувшая на меня при виде монастырских руин, вскоре иссякла. Я шел по обсыпавшимся камням и прогнившим балкам, пока не наткнулся на яму, куда побросали спрессованные шары из бумаги. Их было штук сорок, и я никак не мог понять, для чего они были нужны. Взял один из них и показал его старому разносчику. Он сказал мне, что ими как углем растапливали печи в последний год войны, когда монастырь был действующим, и здесь прятались беженцы. Эти шары делали из бумажных отходов, выброшенных писем, а часто и из ценных документов, украденных из библиотеки монастыря. Не знаю почему, я подумал, что внутри шара, который держал в руках, было письмо от моей жены. Тогда я разворошил этот спрессованный комок бумаги. Оказалось, он сплошь заполнен какими-то расчетами. Бумага, ставшая словами и цифрами…

Ремоне провел почти весь день в поисках тряпья, которое прежние жители выбрасывали в канаву. Туда во время дождя выплескивалась накопившаяся в листьях вода, как из ложек. Когда Ремоне находил лоскуты старой одежды, то срывал с нее пуговицы. Он их собирал и выкладывал в ряд на настенной полке в своей комнатке — специально отведенное для сна пространство под деревянной лестницей. Лестница шла к потолку лишь для того, чтобы хранить на своих ступеньках башмаки с налипшими на них комьями грязи, кучи бумаги и ржавые консервные банки. Ремоне больше всего нравились чуть пожелтевшие костяные пуговицы, которые когда-то использовались для нижнего белья. Мама в детстве давала Ремоне в руки длинную нитку, по которой пускала пуговичку взад-вперед, и так он проводил время. В один прекрасный день малыш порвал нитку и проглотил пуговичку…

Запах лимона сопровождал Женщину до ручья с выступающими наполовину из воды валунами. Ей хотелось избавиться от дурных мыслей. Ни в ее поступках, ни в поведении не было ничего постыдного. Сохраняя верность мужу, ей не удавалось, однако, избавиться от фривольных игр воображения. Она была пленницей мысленного непослушания, приносившего ей слабое утешение, но уводящего от реальной жизни. Теперь в ней проснулось желание служить и всецело подчиняться. В эти дни она была счастлива, стоя на коленях перед полем Луизы, которое своим ароматом вселяло в нее спокойствие и чувство защищенности.

Однажды утром Женщина повстречалась мне. Я смотрел издалека, как она молилась. Без сомнения, она была хороша собой. Однако во всей ее фигуре не было и намека на чувственную открытость. Скорее, хрупкость, которая придавала ей монашеский вид. Возможно, медленные жесты и движения женщины — словно они с опозданием повиновались ее же воле — и вызывали мое любопытство. Она сразу заговорила со мной о преимуществах покорности, необходимости подчиниться некому убеждению, о своем желании быть ведомой: «Нами управляют всегда указующие стрелы». Она говорила о своей любви к аромату травы, доносившемуся из маленькой церкви, который омывал ее волнами спокойствия. Когда пришел мой черед говорить, я рассказал о своем трепетном отношении ко всему забытому и покинутому.

Потом я понял, почему мне захотелось завести с ней беседу. Она слушала спокойно, но с глубоким вниманием. Я заметил, что ее губы тихо двигались, как у людей, которым мешают другие мысли. Постепенно разговор приобрел ритм беспорядочного танца, наполненного таинственным смыслом, как будто это были знаки, затянутые темной паутиной. До тех пор, пока одна мысль не находила другую, чтобы вылиться в дрожащее, напоенное светом нечто, понятное обоим, стоящее выше всего сказанного. Приходило второе дыхание, полное ожидания. Главное, что дарила мне Женщина — это свое умение слушать. Она всем своим существом откликалась на слова, обращенные к ней, отвечая легким дрожанием взгляда. От безграничного понимания она могла настолько растрогаться, что глаза ее увлажнялись. И тогда ты не знаешь, что более ценно: то, о чем ты сейчас говорил, или почти молитвенное внимание твоего слушателя. Я доверился, рассказав, что могло понравиться и ей: «Меня иногда охватывает необъяснимый восторг. Тогда я превращаюсь в человека, у которого масса вопросов и нет ответов на них. Мои мысли вспыхивают и гаснут так же быстро, как закаты, превращающиеся в сумрак ночи. Наслаждаюсь своей растерянностью. Однако не в силах ни в чем разобраться. Часто нахожусь в состоянии, близком к озарению, впрочем, всегда недосягаемому». Слова рождались и вели дальше по затаенным тропам. У нас возникло единое дыхание, как будто говорил и слушал один и тот же человек. До тех пор, пока я ненароком не приподнял ее легкую блузку, которая скрывала маленькие груди с упругой точкой над мягкой припухлостью, воскрешавшей в памяти детские желания. Она не отреагировала. Блузка вновь прикрыла молодую и бесчувственную грудь. Женщина отошла, но казалось, что она и не тронулась с места. От ее походки возникало ощущение неподвижности, словно ей незачем было торопиться — она уже убежала от всех и вся. Потом Женщина решительно удалилась. Мы снова держались друг от друга на расстоянии, как в тот первый раз, когда, глядя на одну из кошек Ремоне, я увидел ее: она появилась светлой точкой на стене, вобравшей мои закаты.

На закате Женщина, гуляя по лесу вдоль ручья, заметила, что за ней следует совсем близко лиса. Днем на голову Женщины села птица, чтобы полюбоваться оттуда миром. Ночью Женщина обнаружила, что лесные светлячки образовали вокруг нее облако светящихся точек, и вдруг все вместе разом угасли. Она подняла руку, провела ею по воздуху, почувствовала на ладони пульсирующие живые песчинки. Оказавшись рядом с моим жилищем, Женщина подбросила светлячков в мою комнату. И воздух вокруг меня засветился.

Но это мог быть ее сон, отчасти и мой тоже.

Когда коты, совсем осоловев от сна, растянулись на полу и на столе кухни, Ремоне берет их одного за другим и закрывает в своей спальне. После чего он высовывает руку наружу из окна кухни. Его ладонь полна крошек хлеба. Свободной рукой тянет на себя сальную занавеску и прячется за нею. Птицы не заставляют себя ждать, они хватают с ладони крошки на лету. Редко кто садится на его большой палец с кое-как отрезанным грубыми ножницами ногтем. Иногда он добавляет к крошкам и кусочки мяса для коршуна, который ворует цыплят. Когда, почуяв мясо, появляется коршун, воздух трепещет от взмахов его крыльев. Но птица тотчас же летит прочь, низко паря над землей, к самому краю долины.

Я нагнулся, чтобы подобрать с земли какой-то круглый предмет, похожий на яблоко, но потом понял, что это был старый клубок ниток. Поднимаю глаза и встречаюсь с глазами зверя, который тоже смотрел на меня. Это было какое-то дикое существо, похожее на кота. Во взгляде — нескрываемое любопытство и страх от неожиданной встречи. Некоторое время мы внимательно изучали друг друга, и я спрашивал себя, как такое совершенство, как глаз, смогло возникнуть само по себе! Занятый этой мыслью, я двинулся дальше и оказался совершенно случайно возле дома, где жила Женщина. В тот же самый миг она открыла дверь и пригласила меня войти, потому что начинался дождь. Женщина сразу же начала рассказывать, что не получала никаких известий от старухи… Показала мне стеклянную вазу, полную цветных птичьих перьев. Дождь стучал по крыше, и мы слушали, как сбегала вода по дырявым водосточным трубам. Эти звуки сливались с шумом воды, стекавшей с листьев.

Мне захотелось отыскать в горах место, где жил старик, умерший всего несколько лет назад. Он соорудил настоящую паутину из водосточных труб, привязывая их к высоким деревьям. Дождевая вода, по его словам, полная космической энергии, стекала в ржавые бочки под виноградными лозами. Женщина предлагает мне накрыться клеенкой от дождя и выходит вместе со мной. Тропинка приводит нас под сплетение этих труб. В них поет вода, быстро текущая внутри. Мы долго наслаждаемся музыкой, которую дарит дождь, и совсем не замечаем, что насквозь промокли. Тогда она берет меня за руку и ведет к себе. Я покорно следую за ней.

Мы раздеваемся донага и ложимся в постель, не сдерживая робкую смелость движений. Казалось, наши тела подчиняются грохочущему ритму дождя. Временами молнии разрывают небо. Оба зеркала на комоде загораются их отблесками.

Я рассказал Женщине об одном грузинском князе. Опасаясь ГУЛАГа, он укрывался в горном селении под Бакуриани, где разводили лис. Он показал мне на горизонт, которым кончался высокогорный луг:

— Я все смотрю туда и жду, когда покажутся наши знамена.

Его глаза светились надеждой. Мы вместе вышли к опушке леса, где стоял старый деревянный дом на высоких сваях, под которыми держат скот. Неожиданно мой спутник наклонился, сорвал с куста зеленый листик и протянул мне его со словами:

— Положите лист в карман — он защитит вас от молний.

— Каких молний? — спросил я, решив, что он намекает на политические гонения.

— Грозовых молний. Они стали очень опасными.

Я вложил листик в записную книжку и спрятал в карман… Когда мы прощались, он сказал мне:

— Нужно верить во все. Особенно в то, что кажется невозможным. Сейчас многие думают, что народные поверья ошибочны, и забывают их. Но Великие Истины не терпят ясности.

Женщина улыбнулась:

— Вот видите, значит, я права, что верю в этот аромат.

Мы вновь прислушались к шуму дождя. Слушали и наслаждались. В великих симфониях присутствует дыхание тишины. Так и в этом оглушительном грохоте возникали затишья, предваряя и подготавливая новые громовые раскаты. Наши тела вздрагивали, непроизвольно учащая прикосновения. В какой-то момент мне показалось, что ее рука нервно погладила меня, словно хотела сорвать случайно найденный цветок. Все казалось созвучным грозе. Когда небесный грохот стих, в комнате еще слышалось учащенное дыхание.

Когда пошел дождь, Ремоне помог всем кошкам укрыться в доме, а сам остался на улице. И в детстве он так же мок под дождем. Ему было приятно чувствовать прохладную влагу, стекавшую по коже. Он вымокал с головы до ног. К счастью, там, где раньше была площадь, горели одновременно четыре фонаря. Возможно, мэрия Бадиа Тедальда по ошибке забыла о них. Ремоне нравилось двигаться в этом влажном свете. Он ходил, пока ему не начало казаться, что он должен что-то совершить, но не знал, что именно. Дойдя до часовни, сложенной угольщиками, Ремоне принялся сразу же разбирать перекрытие из дерева и жести. Он аккуратно складывал все это: бревна по длине, а кровельные листы — один на другой. Наконец-то Ремоне открылся зеленый ковер на полу из травы Луиза. Он вырвал все до последней травинки. Уничтожив ковер, спустился к горному ручью и доверил сорванные листья травы бурным водам. Возвратился домой, разделся донага и запихнул всех кошек в мешки. После чего покинул навсегда и этот дом, и эти места.

Редко случается увидеть подлинный свет, если он еще жив, первозданный свет рождения мира. Теперь это лишь усталые его отголоски, приглушенные нити свечения, которые пронизывают дрожащие тени. Ему любопытно проникнуть в щели не силой, а своей слабостью, дабы суметь снова зажечь краски, ставшие прозрачными у насекомых, уснувших в щелях. Этот свет так постарел, что не способен более освещать. Он продолжает жить, оседая на пыльную россыпь, коросту грязи и стебли травы. Это свечение дарует духовность заброшенным домам и развалинам. Ему удается придать загадочные очертания жукам, закрывшимся сплетением лапок. Поведал мне о первых вспышках света, освещавших мир, монах из Кастельдельчи. Однако этот свет давно ослаб, удалился от крупных центров, которым необходимо яркое освещение. Эти лучи можно еще встретить в покинутых людьми местах, только там они и продолжают жить, утратив свою яркость. Они оживают сразу же после заката, когда руины становятся белыми невесомыми страницами, уже запачканными пеплом ночи. Бледные пятна отрываются от стены и улетают, чтобы стать темнотой. Мне привелось увидеть их однажды утром, еще до рассвета. Я искал утешения в этом мертвом мире пронизывающей до костей влажности, которая поднималась из глубоких расщелин.

Спрашивал себя: для чего пестовать в себе нежность к России далеко от нее и чувствовать себя изгнанником в Италии, особенно теперь, когда моя жена вновь обрела любовь к своей земле, где мы вместе прожили незабываемые дни, шагали в снегопад под звуки музыки!

Квартира в Москве стала маленькой клеткой для нашей сказки.

Возможно, она хотела уехать, даже не простившись со мной. Я встретил ее случайно, уже с дорожными сумками в руках. И сразу понял, что она покидает эти места.

— Как же так? — только и вырвалось у меня.

Тогда она подошла и стала объяснять, что именно подвигло ее на такое внезапное решение. Не только разрушение часовни, но и ее собственные несбывшиеся надежды на перемены. Уходя, добавила:

— Как было чудесно, когда мы слушали вместе шум дождя.

Но в ту грозовую ночь я был в доме один, хотя живо воображал себе эту несостоявшуюся встречу. Незаметно для себя оказался в саду у старика, жившего в горах. Он умер несколько лет назад. Давлю ногами сухую траву на высохшей земле. Остановился в полосатой тени от огромной паутины водосточных труб. Старик создал ее, крепя эти трубы к ветвям больших дубов и крышам брошенных домишек. Теперь вода не бежала вдоль этих каналов, подвешенных в воздухе, и все же мне казалось, что я слышу ее шум, как будто я совсем недавно стоял здесь, под ними, во время грозы.

Это место больше не было тем же без Женщины и Ремоне. Но я по-прежнему оставался в этом мире, словно хотел помочь обрывкам памяти слиться воедино. Искать пейзажи, подсказанные пятнами штукатурки, и находить наслаждение от розового цвета вокруг трещины на деревянной поверхности. Она наводит на мысль о тающем пирожном, выпавшем из дрогнувших губ. Нам нужны не только слова, чтобы избежать однообразия нашей жизни. Любое дикое место может перенести тебя к истокам забытой жизни, где ощутим запах детства вновь рожденного мира.

В этот день в воздухе кружились легкие птичьи перья, как будто они не могли опуститься на землю. Мне удалось поймать одно из них на ладонь. Я почувствовал холодную свежесть и невесомость предмета, который может исчезнуть. Мне удалось снова вернуть перо потоку воздуха. Оно полетело вслед птице, поднявшейся из сухой травы. Мне хотелось узнать чуть больше того, что рассказал разносчик о пожилой паре из Римини, уединившейся в домике возле большого кукурузного поля. Они были одеты несколько чудаковато, но жизнеутверждающе.

В первые дни октября они постоянно отправлялись на кукурузное поле, теряясь в высоких колосьях. Я решил последовать за ними. Часто выглядывал из зарослей кукурузы, стараясь понять, где они. Видимо, остановились где-то или, не задевая стеблей, прошли через все поле. И я неожиданно вышел на каменистый участок, где ничего не росло. Оттуда я заметил легкое движение в середине поля и возвратился. Видно, мы разминулись. Они так хорошо изучили самые короткие пути в кукурузной чащобе, что забавы ради избегали встречи со мной. Я уже собирался уходить, как вдруг набрел на крохотную полянку, которую они расчистили от початков. Вполголоса пожилая пара поведала мне свою историю. Они окончательно поселились в горах, потому что город не соответствовал более их образу мыслей. Когда они впервые вошли в кукурузное поле, как раз туда, где мы сейчас сидели, то заметили раненого зайца. Ухаживали за ним несколько дней. Потом зверек исчез. Теперь они постоянно приходят сюда и ждут его… Они уверены, что заяц тоже хочет повидаться с ними и отблагодарить. Отныне это ожидание стало для них главным занятием.

Бледный, небогатый свет не может жить без поддержки отблесков влаги. Я сидел на камне против стены дома без крыши, наблюдал, как поднимаются гаснущие блики, высвечивая неровную штукатурку. Этот свет прозрачной туманности постепенно обнажал для меня пятна старой стены. Потом я сошел по тропинке и остановился перед садом. Я был очарован этим убежищем засохших цветов и травы. Неброское место с маленькими, скромными фигурками из камня, потерявшими свои очертания. Их можно было принять за пятна выцветшего лишайника. Место для полного отдыха ума, поскольку ничто не требует внимания, и все покорно откликается на твою грусть. Я стоял у гранитного выступа, который оберегал несколько старых дырявых кастрюль, из которых торчали засохшие ветки, и следил за медленным падением солнца за гребень Лунных гор. Подумал: когда угасает дневной свет, мы тоже становимся пейзажем на закате.

Сегодня сильные чувства можно встретить лишь на сцене.

У меня ушло невероятно много времени на то, чтобы уложить чемодан. Немногие вещи, что привез с собой, я складывал с расторопностью черепахи. Едва захлопнув чемодан, вдруг осознал, что покидаю мир, где подружился с деревьями, светом, запахами и звуками. За долгими молчаливыми беседами. Это и удерживало меня. Во мне росло новое понимание того, чего не замечал прежде. Покидая эти места, я чувствовал, что мне будет очень недоставать солнечных полос света, пробивающихся сквозь дверные щели. Я часто смотрел на тени, подобные нотным линиям, возникающие на потолке, и ждал, когда жуки, всегда снующие по старым стенам, остановятся на этих линиях, обратившись в нотные знаки, не спрашивая себя, какую мелодию они записали. Не думал, что эти случайные и таинственные встречи так прочно и надолго осядут в памяти. Днем я погасил в себе желание долго и путано объяснять самому себе, отчего держу на ладони осенний лист, пока не положил его на траву в знак нежного прощания. Часто я грущу оттого, что мне не хватает злости. Хотел бы иссушить всю сладость, что стекает с моих уст, и говорить о людях, которые пинают беременных женщин в живот или мочатся в стаканы и предлагают это свое шампанское путанам, с которыми проводят ночи. Чтобы рассказать о сегодняшней жизни, нужно иметь силу молодых матерей, которые рожают на улице и выбрасывают этот живой комочек плоти в мусорные баки. Я же все твержу, что нужно слушать симфонию дождя. К сожалению, не умею поступать иначе, и струны нежности держат меня вдали от ужасающей правды.

Оптимизм ночи угасает, дрожа перед светом свечей или в белизне молока в стакане на тумбочке.

Быть может, мне просто хотелось оттянуть время отъезда, но я отошел от уже уложенного чемодана и начал снова копаться в ящиках старой мебели, отыскивая то, что случайно мог забыть и оставить. Нахожу ключ. Не мой. Иду проверить, не от той ли он комнаты, что хозяин запер и не хотел, чтобы ею пользовались. Чувствую, что ключ поворачивается в замке. Открываю, но не вхожу. Не хочу проливать свет на эту маленькую тайну. Много раз я представлял себе, что могло быть закрыто там, в этой комнате. Какие-то неясные догадки, предположения, и только. Память возвратила мне историю о Борисе Пастернаке. Не помню, кто рассказал мне ее. Пастернак жил какое-то время на даче и должен был возвратиться в Москву. Когда друг заехал за ним, чтобы отвезти домой, поэт медлил и долго не спускался к машине, в которую уже погрузил вещи. Друг застал его сидящим на кухне в полном молчании. Подождав немного, он обратился к поэту:

— Что случилось?

— Нет, ничего, — ответил Пастернак тихо. — Я прощаюсь с самим собой в том месте, где прожил сорок дней в тишине.

Вот и я сидел и никак не мог решиться. Наконец выхожу, но тут же возвращаюсь. Как будто что-то позвало меня назад. Без сомнения, это был запах, легкий, но очень определенный. Подумал, что память вновь возвращает мне запах разрушенной церквушки, аромат лимонов. Теперь он заполнил собою уже весь дом. Я понял, что запах исходит из затворенной двери. Я должен был ее открыть. Не сразу решился на это… Передо мной предстало нечто поразившее меня, похожее на чудо: весь пол комнаты был устлан травой Луиза. Казалось, в этой комнате вновь выросла, возродилась та самая трава из разрушенной церкви.

Я сидел и раздумывал, пока не понял, что все мои ответы превратились в вопросы.

Мои пешие прогулки чаще всего необъяснимы. Главное в них — беспричинность. Однажды зачем-то спускаюсь к каменистому берегу Мареккьи. Неожиданно для самого себя подбираю какой-то камень и долго рассматриваю его. В этот самый момент у меня возникает ощущение, что это и было целью моего поспешного приближения к речке.

Как-то в октябре я долго стоял, ухватившись руками за решетку, ограждавшую заброшенный сад. В этом месте у мельницы Бергантини жила прошлым летом одна семья из Римини. Я смотрел на полянку, где на траве лежал розовый мяч рядом со сложенной кое-как из камней невзрачной пирамидкой. Там же в траве валялась столовая ложка. Спрашиваю себя: «Была ли эта ложка кем-то забыта или ее положили на полянку специально для игры?» Так я снова оправдал цель моей прогулки.

Сегодня шел в Ранко по тропинке вдоль каменистой ограды, поросшей нежным зеленым мхом. Казалось, туман застилал мне глаза, вернее, я видел все сквозь легкую пелену. И только когда разглядел прямо перед собой двух молодых японок, понял, отчего отправился сюда. Лишь любопытство, вызываемое ими, привело меня в Ранко. Непонятно почему, я посторонился, пропуская девушек. Несколько секунд любовался, как они идут легкими танцующими шагами под белыми зонтиками, оберегающими их от взоров солнца и людей. Как мне рассказывал мой знакомый Санчизи из Пеннабилли, эти два юных существа приняли приглашение подруги уехать из Японии в страшный год цунами и повышенной радиации. Поселились в Перудже для того, чтобы посещать местный университет, куда давно уже были зачислены. Однако не вынесли суматошного студенческого быта и попросили снять для себя жилье в более отдаленном и тихом месте. Остановились в Ранко, недалеко от Перуджи, в огромном пустом доме рядом с заброшенными конюшнями и сараями. Два раза в неделю туда заезжал торговец на грузовичке и привозил им напитки, хлеб и другие продукты.

Я заметил, что они остановились у входа в дом и ждали, пока я подойду. Трудно объяснить, как много может значить одна простая встреча.

Оба этих создания стояли передо мной, слегка наклонившись вперед, словно желая этим подчеркнуть свою почтительность, но, возможно, это был всего лишь присущий им способ вступить в беседу.

Я стоял молча, ни о чем не расспрашивая японок, стараясь показать бескорыстность моего любопытства.

— Мы можем показать вам нечто удивительное, — сказала одна из них.

Они сложили свои зонтики и дали мне знак следовать за ними в дом.

Я поднимался по разбитой темной лестнице, ведомый ободряющими возгласами японок. Лестница освещалась лишь запыленным светом, который просачивался сквозь образовавшиеся тут и там дырки и трещины в старых стенах. Я словно следовал за бабочками с поднятыми ветром крыльями. Чувствовал, как к моему лицу липнет паутина. На ее нитях качались пауки-эквилибристы. Мы поднялись в комнатку с закрытым окном. Свет просачивался сквозь многочисленные щели.

— Откройте! — в один голос предложили мне девушки, показывая на затворенные ставни.

Упершись обеими руками, я толкнул деревянные створки окна наружу. И перед моими глазами возникло изумительное белое облако ароматных лепестков. Это была старая вишня, расцветшая на верхнем поле, на краю которого стоял дом.

Я был в полнейшем восхищении и хотел поделиться им с девушками, но не обнаружил их за своей спиной. В царившей вокруг тишине вдруг услышал тихий плач, доносящийся с лестничной площадки.

Обе японки плакали от счастья, что им удалось сделать мне такой подарок.

*

Тишина становится пищей старости.

*

Никому не хочется спешить к правде.

*

Говорим по-иному, когда идет дождь или солнце обжигает язык.

*

Наша жизнь — это подвешенный шаг в пустоте.

*

Дню нынешнему завтра не дано.

*

На важные явленья жизни смотреть необходимо стоя.

*

Когда из пепла возродится дерево?

*

Одиночество вдыхают кожей.

*

Первое, чему необходимо научиться в танго, — умению вовремя попасть ногой в оставленное партнершей пространство.

*

Сократ ясен, как ночь, полная светлячков.

*

Море держит рыб в своих руках.

*

Мертвый город подобен расстроенному музыкальному инструменту.

*

Хотелось бы сочувствовать страданию цветка и внимать дружескому посланию долетевшего запаха.

*

Долгое молчание становится памятью.

*

Я понял, что тишину можно вдыхать, как запах.

*

Голубой купол мечети в Самарканде — небо моих слов.

*

В каждом отъезде скрыто и возвращение.

*

Если мы научимся говорить, нас понимали бы и животные.

*

Люди не знают, куда идти, однако спешат, чтобы прийти вовремя.

*

Всякий раз, заворачивая пакет, нахожу и себя самого внутри него.

*

Великая музыка не нарушает тишины, из которой рождается.

*

Сегодня сильные чувства можно встретить лишь в театре.

*

Самое близкое нам — это мы сами, и мы сами не знаем себя.

*

Оптимизм ночи гаснет постепенно перед пламенем свечи.

*

Чем дольше будет существовать зависимость и рабство женщины от мужчины, тем больше будут подернуты страданием колыбельные песни.

*

Часто ответы превращаются в вопросы.

*

Уже весьма редко можно встретить людей, полных той силы и спокойствия, что умеют дарить лишь деревья.

*

Мы потеряли способность восхищаться, которая позволяла нам верить в святость мира.

*

Лишь темнота тайны освещает нас.

*

Мы опьянены детством, когда все были бессмертны.

*

Я бы тоже смог стать нудным, если бы не был им уже.

*

Часто успокоение приходит от смирения. В послушании проще переложить ответственность на других за собственные беды.

*

Каждый раз, если я только делаю вид, что курю, на меня осыпается пепел.

*

Телевизионные образы живут, потому что мы на них смотрим.

*

В Суздале понял, что густую русскую грусть можно резать ножом.

*

Думаю, что Господь, сойдя на землю, прислонился бы спиной к стенам собора Кижи.

*

Часто смысл и красота жизни таятся в ошибке.

*

Красота — это пища, которая может насытить тебя до усталости.

*

Ты навсегда обладаешь лишь тем, что имел в детстве.

*

Необходимо вновь стать детьми, чтобы править миром.

*

Осенью первый лист опадает с оглушительным шумом, потому что с ним падает весь год.

*

К сожалению, настоящие слова прячутся под языком.

*

Я ныряю в слова, как в воду.

*

Кто влюбляется, влюбляется в самого себя. Кто кончает жизнь самоубийством, убивает другого.

*

Отчего потерянные вещи не желают быть найденными?

*

Каждый раз, когда тону, забываю просить о помощи.

*

Существует и добровольное рабство: противоречивое и полное тайны, когда ты в плену очарования.

*

Когда осенью гаснет свет дня, мы превращаемся в пейзаж на закате.

*

Один плюс один — не всегда два. Если сложить две капли воды, получится одна большая капля.

*

Пыль оседает на предметах, даже если они бесценны.

*

В глазах у персов — солнечная печаль.

*

Нас может по-настоящему растрогать лишь нежность к самим себе.

*

Смерть вовсе ненавязчива — приходит лишь один раз.

*

Есть бабочки, живущие всего лишь сутки. В этот единственный день им выпадает насладиться светом исполнения всех желаний.

*

В какой-то момент жизни падают, разрушаются стены комнат и городов, в которых жил или видел, и остаются лишь прозрачные перегородки памяти.

*

Отчего все более слабеет высокий голос религии в отрицании богатства?

*

Великие наслаждения можно испытать лишь вместе, разделяя с другими радость или восторг.

*

Снег падает не для одного человека, закрытого в собственной клетке страха.

*

Жить — это значит чувствовать скрытое дыхание и одного листка.

*

Уличное освещение должно давать свет деревьям, аллеям или домам вдоль дороги. Однако часто претендует на главную роль.

*

Богатство никогда не сможет утешить меня, поскольку я не обладал им в детстве.

*

Мы собираем оброненные нами и забытые в лесу слова.

*

Оптимизм — аромат жизни. Оптимизм — благоухающая ошибка. Оптимизм — цветы без корней.

*

Горизонты — иногда за нашей спиной.

*

Неожиданные встречи — самое приятное.

*

Двигаясь вперед, иногда необходимо обернуться.

*

Маленькую ошибку исправляют большой.

*

Болезнь не любит равнодушия.

*

Думаю, что жизнь необходимо собирать, как фрукты с деревьев.

*

Красотою должно дышать.

*

Думаю, что производимые нами звуки достаются в наследство, как и болезни.