Восхождение Плотника

Глава 15

Как только бур провалился внутрь бочки, из отверстия тут же вытекла капля и потянулась до самого пола словно нить. Я выдернул бур и отошел в сторону. Глаза Петрухи расширились от ужаса, я же затаил дыхание занеся киянку над головой. Пусть только попробует выползти полностью из бочки и я его размажу по всему полу.

Петруха дрожащей рукой поднёс лезвие косы под отверстие и стал ждать. Через минуту из отверстия в днище бочонка высунулся полупрозрачный жгут. Щупальце слизня извивалось в воздухе, слепо нашаривая добычу. Кончик его подрагивал, как язык гадюки пробующей воздух на вкус.

Щупальце коснулось дна таза и замерло. Видать учуяло кровь. Студенистый отросток расплющился о днище, жадно растекаясь во все стороны. Наконец слизь добралась до моей крови в тазу и кровь зашипев растворилась. В этот же момент за первым щупальцем потянулось второе, потоньше и покороче.

— Давай, Петруха, — прошептал я.

Коса свистнула в воздухе. Одной рукой он срезал оба щупальца у самого отверстия бочки. Обрубки шлёпнулись на дно таза и потеряли форму. Растеклись полупрозрачной лужицей, как яичный белок на сковороде.

Из бочки раздалось бульканье и слизень стал биться о дубовые стенки. Через секунду в отверстие полезло новое щупальце. Толще предыдущего и заметно злее. Щупальце извивалось во все стороны, словно пыталось прихлопнуть назойливую муху или комара. Краем глаза я заметил как Петруха дёрнулся и по его лицу заструился пот.

— Давай сопля, угощение для тебя имеется и не мало, — улыбнулся я глядя на извивающийся студень и выдавил из пальца ещё пару капель крови в таз.

Щупальце словно язык лягушки выстрелило на звук падения капель. Коса снова свистнула, и новая порция слизи шлёпнулась в таз. Слизни на стройке мне не встречались, но жадные субподрядчики вели себя примерно так же. Подставляют лапу, чтобы урвать кусок чужого бюджета, им бьют по пальцам, а они лезут снова. Неугомонные создания.

Мы с Петрухой вошли в ритм. Щупальце высовывается, коса рубит, слизь в таз. На стройке такую работу назвали бы конвейером. Только наш конвейер булькал, шипел и вонял кислятиной.

С каждым разом щупальца становились тоньше. Первые были толщиной с палец, а последние напоминали макаронины. Слизень, похоже, худел на глазах. Если бы у него были штаны, они бы уже сползли.

— Сколько ещё? — спросил Петруха вытирая лоб здоровой рукой.

— Таз почти полный, — ответил яне сводя взгляда с бочки.

Студенистая масса заполнила посудину литров на двенадцать. Мутноватая, с зеленоватым отливом, она мерцала в свете печи. Ещё минут десять и начнётся полимеризация. Нужно торопиться.

— Бросай косу и заколачивай затычку, — скомандовал я хватая деревянный чоп.

Петруха схватил киянку и саданул по затычке, которую я подставил к нижнему отверстию. Чоп вошел намертво запечатав бочку.

— Отойди, сейчас залью форму, — сказал я хватая таз за край.

Я аккуратно вылил всё содержимое в форму для столешницы стараясь не расплескать ценную эпоксидку. Каркас из обожжённых досок с бортиками, внутри декоративный рисунок из мха и коры неторопливо стал заполняться полупрозрачным раствором. Петруха стоял рядом и смотрел выпучив глаза.

— Ярый, я всё ещё не верю в то что твоя задумка сработала, — выдохнул он.

— Я тоже не верю. Но как видишь, первая столешница уже залита. — Улыбнулся я.

— А как мы на вторую столешницу слизи наберём? Судя по всему сопля в бочке совсем исхудала. — спросил он оживлённо кивнув на вторую форму.

Я постучал по бочке и услышал звук который назвал бы «пустоватым». Будто по барабану постучал.

— Слизняк отдал нам почти всю массу своего тела, а значит нам нужно его подкормить. — Произнёс я и посмотрел на обожженную руку Петрухи.

Он нахмурился, переваривая информацию, а после отскочил на шаг назад.

— Да пошел ты! Я не отдам свою руку этой твари! — Заголосил Петруха.

— Петь, у тебя всё с головой впорядке? — Усмехнулся я. — Никто твою руку скармливать и не собирался. Пошли за дом, бурьян рвать. Это ж всеядная тварь. Сожрёт любую органику.

— Органику? — переспросил Петруха с выражением человека усомнившегося в чужом рассудке.

— Да, сожрёт всё растительное. Ему без разницы чем питаться. Насыплешь хвою, переварит хвою. Кинешь тушу курицы, переварит и её. — Пояснил я направляясь на улицу.

За моей хибарой густо рос бурьян. Сухие стебли полыни, лопухи с жёсткими листьями и какая-то невнятная трава. Мы рвали всё подряд, набивая охапки. Петруха одной рукой умудрился нарвать больше, чем я двумя. Оно и понятно. Там где мне приходилось попыхтеть, Петруха справлялся без особых усилий.

Вернувшись в хибару, я попросил Петруху выдернуть верхнюю затычку бочки и принялся запихивать бурьян в отверстие. Стебель коснулся слизи, и раздалось шипение. Едкий химический запах ударил в нос. Смесь горелой резины и уксуса. Такое чувство будто кто-то поджёг автомобильную покрышку и потушил её рассолом.

— Фу, мать честная! — Петруха зажал нос и отшатнулся.

— Окно открой, а то мы задохнёмся к чёртовой матери, — прохрипел я запихивая очередной пучок полыни.

Я давил и трамбовал бурьян в горловину. Стебли шипели, проваливаясь в утробу бочонка. От вони начался кашель, из-за которого я думал что вот вот выплюну лёгкие.

Спустя пять минут в бочку было невозможно запихнуть даже травинку. Я поставил затычку, а Петруха саданул по ней киянкой.

— Ждём полчаса, — сказал я вытирая слёзы рукавом, уж слишком едкой была вонища.

Мы вышли на воздух и сели на завалинку. Петруха дышал как лошадь после скачки. Рука на перевязи висела неподвижно.

— Ярый, а ты что со своими деньгами будешь делать? — спросил вдруг Петруха, глядя на меня исподлобья.

— Долги выплачу, — ответил я. — А потом свою мастерскую открою. Построю огромный пресс, через который буду давить слизней производя эпоксидку. — От этой мысли на лице сама собой появилась улыбка.

Полчаса мы трепались ни о чём и обо всём на свете, а после вернулись в мастерскую. Я толкнул бочку и услышал в ней приятный всплеск. Судя по звуку бурьян растворился без следа. Откупорив пробку мы снова набили бочку травой, заколотили и принялись ждать.

Когда прошло ещё полчаса, я кивнул Петрухе.

— Потряси бочку, только аккуратно.

Петруха обхватил бочонок здоровой рукой и качнул из стороны в сторону. Изнутри послышался всплеск. Звук был такой, как будто бочка заполнена от силы на половину. А значит там литров двенадцать чистой эпоксидки. На одну столешницу всяко хватит.

Бурьян был полым внутри. Пустые стебли, рыхлые листья. Питательности в них как в строительном пенопласте. Да, слизень переваривал его, но толку было мало. Всё равно что набивать желудок салатом и ждать что у тебя вырастут огромные мышцы.

— Слушай, Ярый, — задумчиво протянул Петруха, будто услышав мои мысли. Он почесал затылок и продолжил. — За околицей скотомогильник есть. Там дохлых животин скидывают. Кости, черепа, копыта и рога. Можем туда сходить. Поди слизню привычнее такое жрать, чем траву. Глядишь и расти быстрее будет. Соберём то что собаки не растащили, топором разобьём костяки на части и засыплем в бочку.

Я посмотрел на него впервые за долгое время, не как на болвана переростка, а как на человека у которого ещё и котелок варит. Кости весьма плотная, минерализованная ткань. На порядок питательнее чем пустая трава. Один бычий череп весит килограммов десять, а то и больше. Это как разница между утеплителем и бетоном. Один объём, а масса отличается в десятки раз.

— Петруха, ты голова, — сказал я искренне и хлопнул его по плечу.

— Ну дык, — расплылся он в довольной ухмылке. — Видал какой чердак у меня огромный. Там не только кости! А ещё и ума полная палата как грица! Я батин молот возьму, им любую кость в труху разбить можно.

— Значит завтра с утра берём молот и идём на скотомогильник. А сейчас заливаем вторую форму и по домам.

Петруха вздохнул, перехватил косу поудобнее и встал у бочки. Я сжал кулак, выдавил несколько капель крови в пустой таз и подвинул его под нижнее отверстие.

Выбил затычку снизу одним ударом.

Секунда тишины. Другая. А потом из дырки медленно выполз тонкий полупрозрачный щупалец. Но двигался он так же отважно, что говорило о том что слизни если и обладают разумом, то весьма посредственным и жизнь их ничему не учит.

Мы работали молча, раз за разом отсекая щупальца и добавляя крови в таз.

Когда же таз наполнился, я заколотил обе затычки, а слизень внутри даже не дёрнулся. Видать совсем обессилел бедолага. Как рабочий после третьей смены подряд.

Мы перелили добычу во вторую форму. Слизь легла ровным слоем, затопив декоративную композицию. Мох и камешки утонули в янтарной толще.

— Красотища, — выдохнул Петруха склонившись над столешницей.

Я тоже залюбовался. Даже в тусклом свете печи заготовка выглядела потрясающе. Природа, застывшая в вечности.

На стройке говорили так. Хороший объект продаёт себя сам. Это стол уже продал себя, до того, как Борзята доставит его на рынок в городе.

— Всё, на сегодня закончили, — сказал я накрывая формы рогожей от пыли. — Еловое просмолённое полено до утра простоит и слизняк не выберется. А утром обмажем бочку глиной.

— Зачем глиной? — не понял Петруха.

— Чтобы кислота бочку не разъела. Керамика устойчива к кислотам. — Пояснил я.

Петруха уважительно кивнул.

— Да, Ярый. Ты конечно голова. Я даже и представить не мог что в голове алкаша такие мысли роятся.

Я открыл дверь выпроваживая Петруху на улицу, а следом из дома вышел и сам. Ночное небо было усыпано звёздами. Пахло дымом и прелой листвой, а ледяной ветерок пробирал до костей.

— Если всё пойдёт по плану, то скоро ты не только дом для Анфиски построишь, но и станешь в деревне самым зажиточным. После Борзяты само собой, — сказал я протягивая руку Петрухе.

Он пожал её крепко, чуть не раздавив мне пальцы. Не со зла, просто не умел иначе.

— Дай бог. — сказал он улыбаясь и ушёл, насвистывая себе под нос какую-то мелодию.

Я остался один на тёмной улице, глядя ему вслед. Хороший парень. Надёжный, как дубовый нагель в правильно высверленном гнезде. С такими не пропадёшь.

Убедившись что на улице никого нет кроме меня и идущего вдалеке Петрухи, я не спеша потопал к дому Древомира. И тут на меня обрушилась вся усталость накопленная за сутки. Мышцы заболели так что хотелось выть. Ноги переставлял с трудом, шагая по чавкающей грязи. Плечи, шея и спина налились свинцом. Одним словом до дома Древомира я добрался на чистом упрямстве.

В дом заходить не стал, а сразу свернул к бане. Растопил каменку дрожащими руками. Руки тряслись не от холода, а от истощения, когда мышцы отказываются подчиняться мозгу. На стройке это называлось «поймать стену». Организм просто выключает двигатель и всё тут.

Но я не мог себе позволить лечь. Не сейчас. Потому что в углу зрения мерцал таймер, от которого по спине бежали мурашки.

Смерть наступит через: 1 день 18 часов.

Сорок два часа. Столько осталось у меня в запасе. Жалкие полтора суток между мной и темнотой. И каждый час, выигранный у смерти, был на вес золота. Нет, намного дороже золота. Золото можно заработать, а вот время жизни…

Печь загудела, камни начали потрескивать. Я разделся, морщась от прикосновения ткани к коже. Экзема отступила после живы, но не исчезла. Розовые пятна на предплечьях напоминали о том, что проклятие никуда не делось.

Забрался на полок и плеснул ковш на каменку. Пар взорвался белым облаком, обжёг уши. Горячий воздух хлынул в лёгкие. Бронхит тут же огрызнулся кашлем, но я продолжал дышать глубоко и размеренно. Вдох через нос на четыре счёта. Задержка. Выдох через рот на шесть.

Пот потёк ручьями, смывая грязь и усталость. Я лежал на горячих досках и чувствовал, как жар проникает в каждую мышцу. Разминает, расслабляет и оживляет измученное тело. Лёгкие постепенно раздышались. Хрипы не исчезли, но стали тише. Как будто кто-то убавил громкость на сломанном радиоприёмнике.

Через двадцать минут я вышел наружу. Ночной воздух ударил в распаренное тело. Я схватил ведро ледяной воды и окатил себя. Мышцы сжались, кожа покрылась мурашками, а дышать я и вовсе перестал на пару секунд. Сердце рвануло галопом. В голове прояснилось так, будто кто-то протёр мутное стекло.

Спешно я заскочил в парилку и поддал пару. Второй заход был короче, минут на десять. Пар обволакивал, как тёплое одеяло. Я лежал и думал о том, что в прошлой жизни ходил в баню по субботам. Привычка из стройотрядовской юности. Там, правда, после парилки пили пиво. Здесь же после парилки я пью еловый отвар.

Прогресс, ничего не скажешь.

Снова вышел, снова облился. Ледяная вода обожгла кожу. Контраст температур был такой, что зубы клацнули. Зато в голове стало кристально ясно. Каждая мысль звенела, как натянутая струна. И тут в углу зрения вспыхнуло сообщение:

Обновление состояния:

— Улучшено кровообращение и метаболические процессы

— Контрастные процедуры: закалка организма (27 %)

— Горячий пар: частичное расширение бронхов

— Соблюдены нормы гигиены

Совокупный эффект: срок жизни продлён на 3 часа.

Смерть наступит через: 1 день 19 часов.

Три часа. Я простоял в улыбке секунд пять. А потом улыбка поблёкла из-за того что я умел считать.

— Два часа ушло на растопку и помывку, — пробормотал я вытираясь трофейной рубахой. — А получил в дар всего три часа сверху. Фактически выиграл лишний один час жизни. Просто восторг.

На стройке был похожий принцип. Бывало тратишь день на согласование документов, чтобы выиграть два дня на монтаже. Чистая прибыль один день. Только там на кону стоял график строительства. А здесь моя жизнь.

Ладно. Час это уже что-то. За час можно залить столешницу. Или добежать до ведьмы. Шестьдесят минут жизни это лучше чем ничего.

Я вернулся в дом Древомира и услышал храп. Мастер уже спал, повернувшись к стене. Дыхание ровное, хрипы утихли, жар почти спал. Лекарства делали своё дело. Если так пойдёт, через пару дней он встанет на ноги. Вопрос в том, доживу ли я до этого момента?

Забравшись на печку, я натянул войлок до подбородка. Тепло обняло измученное тело. Закрыл глаза и провалился в сон мгновенно. Как камень в колодец. Без снов, без мыслей. Чернота, тишина и блаженное небытие.

Вот только небытие быстро закончилось, сменившись назойливым стуком.

Хотя каким к чёрту стуком? Это был настоящий грохот! Кто-то швырял камни в ставни Древомирова дома. Причём с энтузиазмом артиллерийского расчёта.

Тук. Тук-тук. Тук.

— Ярый! — послышался знакомый голос снаружи. — Ярый, ты там живой?

Ещё один камешек звякнул о ставень. Затем второй. Третий попал в раму.

— Я щас морду разобью! — взревел Древомир из соседней комнаты голосом, от которого задребезжала посуда. — Либо тебе, либо тому кто к тебе припёрся! Угомони этого паскудника, пока я не угомонил вас обоих!

Голос мастера был хриплым, но сильным. Куда сильнее чем неделю назад. Болезнь отступала, а характер возвращался. Обычно это хороший знак. Когда больной начинает ругаться, значит дело пошло на поправку.

— Не переживайте. Если ноги меня сейчас подведут, то я сам расквашу себе морду об пол, без вашей помощи, — буркнул я скатываясь с печки.

Ноги подкосились отозвавшись болью, но я устоял и босиком прошлёпал через сени к выходу. Толкнув дверь я утонул в утреннем холоде, который обжег лицо и кожу ступней. Небо на востоке едва розовело. Петухи ещё молчали, даже собаки не лаяли. Рань несусветная, часов пять утра.

На крыльце стоял Петруха. Здоровенный, широкоплечий, с рукой на перевязи. Было он грязный как свинья. С ног до головы вымазанный в глине. Даже на щеках и лбу были сероватые росчерки подсохшей глины. Рубаха перемазана бурой жижей, а глаза горят таким восторгом, будто он нашёл клад.

— Ты чего? — спросил я продирая глаза.

— Ярый! — выпалил он. — Я всё сделал! Не спалось мне, понимаешь? До рассвета пошёл к обрыву, набрал глины. Целых два ведра! А потом обмазал бочку, — посмотрев по сторонам он шепнул. — Со слизнем. — После начал говорить обычным голосом. — В два слоя бочку укрыл! Хрен он оттуда вылезет теперь!

Я уставился на него, моргая спросонья. Этот бугай не спал всю ночь. Встал до рассвета, одной рукой натаскал глину и обмазал бочку. Радует что работник мне попался инициативный и мотивированный.

— Красавец Петруха. Большое дело сделал. Хвалю! — Сказал я улыбаясь.

— Ага. Ну и что дальше то делать? — спросил Петруха нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Мне бы побыстрее денег заработать. Анфиска то вчерась вечером мне воздушный поцелуйчик послала. У меня аж сердце запело! Короче мне деньги нужны позарез! Говори чё делать дальше.

— Пока я буду собираться, можешь сбегать на могильник за костями, а после подходи к моему дому. Научу тебя шлифовать столешницы. Глядишь сегодня положишь себе в карман ещё четыре серебрухи за помощь в мастерской и ещё четыре за работу на особо опасном производстве.

— Со слизнем что ли? — Спросил он басом пронёсшимся по округе и я тут же шикнул на него. Петруха извиняясь посмотрел на меня и прошептал. — Со слизнем что ли?

— С ним родимым. — Кивнул я.

— Понял! Всё, тогда я на могильник и через двадцать минут буду у тебя!

— Договорились. — сказал я и пошел готовить еду.

Петруха подпрыгнул от радости и понёсся по размытой дороге в сторону могильника.

Вернувшись в дом я быстро оделся, спустился в погреб, натопил печку, сварил картошки и елового отвара, после отнёс еду мастеру, который снова уснул. Сам закинул в рот картошину и ещё одну взял в дорогу, а после потопал в сторону моей хибары.

Петруха видать решил не ждать меня, а принялся крошить коровьи кости прямо на пороге моего ветхого домишки. Заметив меня он натянуто улыбнулся и сказал:

— Ярый. Ты это, извини короче. Я молотом промахнулся и одну ступеньку тебе проломил. Я всё починю! Честное слово!

Я тяжело вздохнул и открыл дверь в дом.

— Забудь. Сломал и сломал. — Петруха быстро собрал осколки костей и заскочил в мою хибару.

— Как рука? — спросил я кивнув на перевязь.

— Чешется, зараза, — поморщился Петруха. — Лекарь сказал не трогать две недели. А как её не трогать, если зудит так, что зубы сводит?

— Понимаю, — улыбнулся я вспомнив как страдал от экземы.

Я зажёг лучину и подошёл к формам на полу. Рогожа лежала нетронутой, значит никто ночью сюда не лазил. Приподнял ткань и присвистнул.

Столешницы застыли. Идеально ровная, гладкая поверхность янтарного цвета блестела в свете лучины. Прозрачная река между обожжёнными берегами. Мох, кора, камешки замурованы в толще. Как насекомые в балтийском янтаре.

— Получилось, — облегчённо выдохнул Петруха присев на корточки.

Я провёл пальцем по поверхности. Твёрдая и гладкая как стекло, без единого пузырька. Полимеризация прошла равномерно.

— Бери столешницы и тащи в мастерскую, а я пока слизня накормлю, — скомандовал я откупоривая бочку сверху.

Петруха подхватил обе столешницы подмышку одной рукой. Кряхтя и покраснев от натуги, он потащил их к двери. Каждая весила килограммов двадцать, а то и тридцать. Я бы и в прошлой жизни не сдюжил такой вес тащить одной рукой. А этот бугай нёс и не жаловался.

Пока же он волочил столешницы, я быстро закидал осколки костей в бочонок и заколотил чоп обратно. Внутри бочки радостно зашипел и забулькал слизень, явно довольный предоставленной трапезой.

Выскользнув наружу я поспешил в мастерскую. Зажёг три лучины для освещения. Помог петрухе установить столешницы на козлы, а после достал с полки шкурку и обернул ею деревянный брусок.

— Смотри и запоминай, — сказал я вставая перед первой столешницей.

Положил брусок на край и провёл по нижней части столешницы длинным, плавным движением. Шкурка зашуршала по древесине, снимая мельчайшие неровности. Стружка посыпалась белой пылью.

— Шкуришь только вдоль волокон, — пояснил я показывая направление движения. — Никогда поперёк не ведёшь, иначе задиры останутся. Нажим ровный, без рывков. Прошёл от края до края, вернулся назад. Как рубанком, только нежнее.

Провёл ещё раз. Поверхность стала чуть глаже. Потом ещё раз. И ещё. Рисунок проступил отчётливее.

— А прозрачную часть? — спросил Петруха кивнув на реку из слизи.

— Прозрачную не трогай, — предупредил я. — Она уже гладкая от природы. Шкурить нужно только дерево. Кромки, торцы и лицевую часть досок. Понял?

— Ага! — Петруха взял брусок здоровой рукой и принялся водить им туда сюда.

Я наблюдал за его первыми движениями. Грубовато, конечно. Нажим слишком сильный. Брусок скакал по поверхности. Но парень быстро приноровился. Через пять минут движения стали ровнее. Через десять почти правильными. Рука у него была одна, зато какая.

— Молодец, — кивнул я убедившись что дело идёт. — Продолжай в том же духе. Когда закончишь обе столешницы, пройдись по кромкам. Они должны быть гладкими как… — Я замялся подбирая сравнение, а после ляпнул какую-то чушь. — Гладкими как вяленый лещ Анфискиного бати.

Петруха хихикнул и продолжил трудиться. Сосредоточенный, с прикушенным языком. Как первоклассник выводящий первую букву.

— Занимайся, — сказал я снимая со стены топор. — А я схожу к ведьме.

Петруха остановился и посмотрел на меня. Восторг в глазах сменился тревогой.

— Мож я с тобой пойду? — спросил он опуская брусок. — Для верности, а? В лесу говорят лешака видели.

— Какого ещё лешака? — переспросил я затыкая нож за пояс.

— Ну, хозяин леса, — понизил голос Петруха и огляделся, будто лешак мог подслушивать. — Нечисть лесная. Бревно ходячее с зелёными глазами. Может так запутать, что из лесу не выберешься. А то и зверьё нашлёт, что даже костей после тебя не останется. Мирон-охотник позапрошлой осенью едва ноги унёс. До сих пор заикается с перепугу.

Бревно ходячее. С зелёными глазами. Звучало как бред, но после слизней и системы перед глазами я уже ничему не удивлялся. Этот мир кишел тварями, которых в учебниках биологии точно не было.

— Чушь какая-то, — отмахнулся я. — Я сам пойду, а ты тут оставайся и занимайся делом. Столешницы сами себя не отшлифуют. — Я замер в дверях и обернулся. — Кстати, подскажи куда идти то?

Петруха почесал затылок и пробасил.

— Значит слушай, — начал он деловым тоном. — Войдёшь в лес через южные ворота. Справа будет тропинка узкая, заросшая. По ней и топай, никуда не сворачивая. Как под ногами начнёт хлюпать, считай что на болото попал. Тогда иди направо, вдоль кромки. Минут через двадцать увидишь избу. Вот там ведьма и живёт.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Батька мой туда ходил, — нехотя признался Петруха. — Зуб у него болел, три ночи не спал. Лекарь запросил пять серебряников. А ведьма за корзину яблок вылечила. Батька говорит, что она тётка странная. Но не злая. Ежели с добром придёшь, то и она зла чинить не станет.

Услышав это я иронично улыбнулся и посмотрел на свою руку где красовалась перевёрнутая подкова. Что же такого ей сделал Ярый, что заслужил проклятие?

Я запомнил маршрут, попрощался с Петруховй, а после заглянул в свою хибару, где оторвал рукав от трофейной рубахи и сделал из него мешочек завязав узлом. В этот мешочек я насыпал щелоч, на случай если столкнусь со слизнями. Мало ли. Вдруг придётся отбиваться?

Как только приготовления были завершены, я отправился за Южные ворота. Спустился с холма и наткнулся на узкую тропинку заросшую травой слева и справа.

Солнце едва поднялось над лесом. Воздух был холодным и чистым. Пахло мокрой землёй и прелой хвоей. Осень дышала в затылок, напоминая о скорых заморозках. А у меня даже зимней одежды нет, зато есть истекающее время жизни и куча долгов…

Утренний туман стелился между стволами. Деревья стояли неподвижно, как колонны в заброшенном соборе. Я шёл по узкой тропинке заросшую папоротником и ежевикой. Было очевидно что ходят по ней не часто, так как она заросла почти полностью и иногда приходилось продираться сквозь бурьян.

Я старался не шуметь держа топор наготове. После встречи со слизнями я усвоил простое правило. В этом лесу всё что шевелится, потенциально хочет тебя сожрать. По этому предосторожность лишней точно не будет.

Чувство опасности давило на психику, зато жива потекла в тело тонким ручейком. Лес кормил меня энергией. Каждое дерево рядом отдавало крохотную крупицу своих сил. В этот момент я ощутил какое-то единение с природой.

Тропинка петляла между елей и берёз. Под ногами шуршала палая листва. Где-то в кронах перекликались птицы. Красота! А воздух такой чистый и плотный, хоть ложкой ешь!

Я прошёл минут пятнадцать, и почувствовал что воздух резко испортился. Тошнотворный гнилостный аромат как на скотобойне. Сладковатая вонь разлагающейся плоти. Я остановился, крепче сжал топор в руке и выглянул из-за ели.

А там был громадный медведь…