Восхождение Плотника

Глава 6

Лес встретил меня холодом и запахом прелой листвы. Держа в руках вилы я озирался по сторонам и радовался тому что надел две рубахи. Пусть и слабо, но они грели. Я шёл по раскисшей тропе в поисках места, где я вчера обнаружил застывший пласт мёртвого слизня.

Логика подсказывала, что если один сдох здесь, значит, другие тоже водятся поблизости. Как тараканы: если увидел одного, значит, за стеной их сотня. По пути я решил заскочить к ручью и проверить ловушку. Вот только результат охоты оказался… мягко говоря, разочаровывающим.

Ещё издали я заметил что петля была сорвана, а перекладина сдвинута. На земле были отчётливо видны следы борьбы. Взрытая земля, клочки шерсти на колышке. Зверь попался, это факт, но лыковый шнур не выдержал. Он не порвался, нет, всё было куда прозаичнее.

Шнур размок от дождя и утренней росы, а потом растянулся, как старый свитер после стирки. Петля, которая вечером плотно затягивалась при натяжении, за ночь превратилась в аморфную баранку, из которой любой уважающий себя заяц мог вывернуться, даже не особо напрягаясь. Что он, судя по всему, и сделал.

— Твою же мать, — выругался я тяжело вздохнув и воткнул вилы в землю.

Ошибка была очевидной: лыко очень хорошо впитывает воду, и во влажной среде теряет прочность и упругость. Я это знал теоретически, но не учёл практически. На стройке за такую ошибку меня бы засмеяли, и поделом, потому что расчёт нагрузок без учёта условий эксплуатации это даже не ошибка, это профанация.

Хорошо. Урок усвоен. Нужен другой материал для петли. Что-то, что не боится влаги и держит форму при намокании. Я задумался, почесал подбородок через перчатку.

Мог бы подойти конский волос. Прочный, скользкий, влагостойкий, идеальный материал для силков. Но кто ж меня к лошадям подпустит?

Оставался вариант с корнями. Корни ели, например. Они длинные, тонкие, удивительно прочные даже во влажном состоянии. Их использовали для сшивания бересты и обвязки в строительстве. Я видел образцы в музее деревянного зодчества в Кижах.

Прогулявшись вдоль русла ручья я наткнулся на подмытый глинистый берег, из которого торчали рыжеватые нити корней. Достав нож из-за пояса, я срезал один корешок и принюхался. Пахло смолой.

— То что надо. — Улыбнулся я и начал осторожно вытягивать корни, освобождая их от глины.

Корни шли неохотно, то и дело рвались. Я ругался сквозь зубы и начинал заново. Через час раскопок я сумел добыть ворох тонких корешков общей длиной метра полтора.

Из них я сплёл тонкий, но прочный шнурок и решил попробовать вторую конструкцию. На этот раз более хитроумную. Мой выбор пал на пружинный механизм в виде молодого деревца, пригнутого к земле. Оно удерживалось спусковым устройством в виде пары клиньев.

При срабатывании дерево выпрямлялось и затягивало петлю, одновременно поднимая добычу в воздух. Классика жанра, которую я видел в каком-то документальном фильме на канале «Дискавери», который смотрел, валяясь на диване после операции на коленном суставе.

Неподалёку от звериной тропы нашёл молодой орешник. Ствол толщиной в два пальца, гибкий, упругий, с хорошей возвратной силой. Пригнул его к земле, зафиксировав верхушку за колышек через спусковой механизм.

Спусковой механизм я соорудил из двух палочек, вырезанных в форме буквы «Г». Одна вбита в землю, вторая цепляется за неё горизонтально и удерживает натяжение дерева, а к ней привязана петля. Зверь наступает на петлю, тянет, горизонтальная палочка соскальзывает с вертикальной, дерево выпрямляется и дёргает петлю вверх, затягивая её на лапе или шее.

Я провозился с настройкой спускового механизма часа полтора, и за это время ловушка сработала вхолостую одиннадцать раз. Проблема была в балансировке: палочки либо держались слишком крепко, и тогда их не мог сдвинуть даже я сам, дёргая изо всех сил. Либо соскакивали от малейшего дуновения ветра. Найти золотую середину оказалось адски сложно.

В конце концов я более-менее настроил чувствительность, проверил петлю, убедился, что деревце выпрямляется с достаточной силой. Для верности рядом разложил несколько обломков веток, сужая проход до ширины петли, и присыпал конструкцию сухими листьями для маскировки.

— Ловись зайка большая и просто гигантская. — Прошептал я и отправился на поиски слизня.

Я шёл медленно, осторожно, тыкая вилами в каждый подозрительный бугорок на лесной подстилке. В каждую кучу листвы, в каждый наплыв мха, в каждое тёмное пятно на земле. Каждый раз вонзая вилы, я вспоминал Федьку которого никогда не видел в живую. Он был неосторожен и утонул. Я плавать умею, но в сгустке слизи, врядли это меня спасёт.

Однако следующие полчаса прошли безрезультатно. Я уже начал сомневаться в том что слизни водятся в этом лесе. Может они довольно редки? Или они уходят глубже в лес на зиму и впадают в спячку как медведи? Может, я вообще идиот, который тратит драгоценное время на поиски желе вместо того, чтобы договориться с купцом о продаже досок в рассрочку?

И тут я почуял запах. Гнилостный аромат разложения, который ни с чем не спутаешь. Я пошёл на запах, обогнул еловую гущу, продрался через подлесок и вышел на небольшую прогалину, где увидел оленя. Вернее, то, что от него осталось.

Туша лежала на боку, огромная, с ветвистыми рогами, упиравшимися в землю. Шкура была изодрана и странно вздымалась, будто мёртвое животное продолжало дышать. Я сразу же напрягся вспомнив фильмы про зомби. Кто знает? Вдруг в этом мире есть порождения некротики? Таких вилами явно не уложишь и нужно бежать, а может внутри туши кто-то копошится?

Шкура оленя ходила ходуном, вздымаясь и опадая. Я медленно приблизился и заметил что при каждом движении из ран на боку оленя сочилась мутная, студенистая масса. Похоже внутри оленя прямо сейчас сидит то что я ищу. Слизь пожирает тушу изнутри, как личинка жрёт яблоко.

На цыпочках я подошел ближе, держа вилы наперевес и готовясь в любой момент дать дёру. Через прореху в оленьем боку заглянул внутрь. Желудок подпрыгнул к горлу, и мне пришлось сглотнуть, чтобы не блевануть.

Слизь заполняла всю полость тела, полупрозрачная, желтовато-зелёная, с какими-то тёмными включениями. Судя по всему это были полупереваренные остатками внутренних органов оленя. Масса медленно пульсировала, сжимаясь, расширяясь и постоянно пузырилась. При каждом сжатии по её поверхности пробегала рябь, как по желе на тарелке.

А в геометрическом центре студенистой массы, тускло светился камень. Круглый, размером с грецкий орех, мутно-зелёный, излучающий тусклое свечение. Логика сразу же подсказала мне что этот камешек выполняет роль сердца или ядра от которого питается весь организм слизняка. Ведь кроме камешка тут и атаковать то не чего.

Жаль у меня нет лука или арбалета. Я бы мог попробовать выстрелить с почтительного расстояния. А так придётся вступать в рукопашную надеясь что перевёрнутая подкова на моей руке не накинет неудач на мою бедную голову.

Я выдохнул, прицелился и со всего размаха вогнал вилы в слизь. Острые поржавевшие зубцы лишь кончиком чиркнули по краю камня и тут же исчезли из виду за поднявшимся пузырением. Я резко выдернул вилы и увидел что ржавчина исчезла с зубцов. Её банально разъело!

— Да что ты за пакость такая? — Выдохнул я и собираясь нанести новый удар.

Но такого шанса мне не дали. Слизь вздрогнула, запузырилась, как кипящая вода, а потом эта гадость полезла наружу. Через прореху в оленьем боку, через рот, через глазницы, отовсюду разом. Словно тесто из кастрюли, в которую бросили слишком много дрожжей.

Бесформенная, колышущаяся, мутно-зелёная масса выдавливалась из туши, собираясь на земле в подрагивающий холмик. Я отскочил назад и заметил что этот холмик медленно поползёт в мою сторону.

Я выставил перед собой вилы, расставив ноги пошире для устойчивости и заозирался по сторонам. Что делать? Бежать и надеяться что слизняк успокоится, а я успею к нему подобраться для нового удара? Или же попытаться добить его прямо сейчас?

Мои руки тряслись так, что зубья вил ходили ходуном. От переизбытка адреналина сердце бешено заколотилось, а дыхание участилось. Я сделал шаг назад и в этот момент слизь перестала ползти. Она сжалась в плотный комок, и выпрыгнула вперёд со скоростью пущенной стрелы.

Пружинистым рывком, оторвавшись от земли на добрых полметра и пролетев по воздуху расстояние, которое я оценил в добрых пять метров. Для бескостной кучи желе впечатляющая прыгучесть, тут не поспоришь.

Я бы так и погиб, если бы не малахольное тело Ярика. Ноги подкосились от страха и я рухнул в траву, пропуская над головой слизняка. Слизь шлёпнулась позади сзади обдав меня ароматом разложения. Это был влажный, чавкающий звук.

Я вскочил на ноги и увидел что Студенистая масса растеклась при ударе, и снова собиралась в ком для нового прыжка. Заорав я ударил вилами даже не целясь. Зубья вошли в массу с мерзким хлюпаньем и прошли насквозь, как через кисель и воткнулись в землю по ту сторону, не задев ядра ни на миллиметр. Камень мигнул и сместился внутри тела, уходя от удара, как рыба уходит от остроги.

Эта тварь управляла положением ядра. Двигала его внутри себя, уворачиваясь. От этого осознания меня пробил холодный пот.

Я рванул вилы обратно. Зубья вышли покрытые мутной плёнкой, которая, к моему облегчению, не разъела металл.

Слизь мелко начала вибрировать и резко сиганула прямо мне в лицо. Я рухнул на бок и больно ударился рёбрами о корень. Впрочем это был лучший исход. Слизь пролетела пару метров, врезалась в дерево и стекла по нему на траву снова собираясь в тугой комок. Нужно было заканчить сражение и как можно быстрее.

Я подскочил к слизняку ударил вилами, но не донёс их до конца. Сделал ложный замах если угодно. Я заметил что светящийся камень смещается вправо и только тогда воткнул свой инструмент нанося удар на упреждение.

Послышался тихий, хрустальный хруст, как если бы раздавили ёлочную игрушку.

Зубья вил прошли через ядро, расколов его пополам, и я физически ощутил момент смерти слайма. Слизь содрогнулась, а вместе с ними дрогнули и мои вилы. Слизь перестала пульсировать. Замерла на долю секунды, словно осознавая свою гибель, а потом растеклась во все стороны, теряя форму.

Я стоял, тяжело дыша, с вилами наперевес, и смотрел, как слизь расползается по лесной подстилке, теряя мутно-зелёный оттенок и становясь всё прозрачнее. Половинки расколотого ядра валялись в центре лужи. Потухшие и тёмные, похожие на осколки бутылочного стекла. Не раздумывая я схватил половинки ядра, убедился что мои перчатки не растворяются от кислоты и спрятал камешки в карман.

Воткнул вилы в землю и побежал за ведром. Вернувшись обратно я принялся черпать слизь прямо ладонями. Горстями загребал студенистую массу с земли и забрасывал её в ведро. Я торопился так, будто от этого зависела моя жизнь. Хотя может так и было.

Чёрт знает сколько времени пройдёт до начала полимеризации. Вчерашний пласт был уже твёрдым, значит, застывание происходит за часы, а может и за минуты. Слизь была тяжёлой, скользкой, норовила просочиться между пальцами, и я матерился сквозь зубы, загребая её обеими руками, как мальчишка, черпающий воду из дырявой лодки.

Ведро наполнялось медленнее, чем хотелось бы. Часть слизи впиталась в землю и листву, но я таки смог набрать литров десять-двенадцать. Этого должно было хватить на столешницу, если залить слоем в пару сантиметров.

Я распрямился, хватая вилы в одну руку, а дужку ведра в другую, и в этот момент боковым зрением уловил движение.

Слева, из-за елового подлеска, неторопливо, с ленивой грацией хищника выползала слизь. Эта была раза в два крупнее той что я убил. Мутно-зелёная масса колыхалась, как океанская волна в замедленной съёмке, и внутри неё мерцало ядро размером не с грецкий орех, а с яблоко.

Справа, из-за поваленного дуба, появилась вторая. Ещё крупнее. С двумя ядрами.

— Извините, — сказал я натянуто улыбаясь, — но с вами драться я не намерен.

Я рванул прочь. Задыхаясь пробежал метров пятьдесят и понял что за мной никто не гонится. Обернувшись увидел что слизняки ползут к оленьей туше.

— Природа не терпит пустоты. Один слизняк сдох, двое пришли на его место, чтобы доесть то, что он не успел. — Задыхаясь выдавил из себя я и быстро зашагал прочь.

Я бы с радостью рванул к частоколу сломя голову, но бежать с пятнадцатилитровым дубовым ведром, было чертовски тяжело физически. А если добавить сюда мокрый лес где можно было запросто навернуться и расплескать столь ценную добычу, то сразу становится ясно что спешить не стоит.

Пройдя метров четыреста я услышал из глубины леса, протяжный вой. Ноги ускорились сами собой. Без команды мозга, без участия воли, только инстинкт самосохранения который орал «Беги Ярый! Беги!».

Спотыкаясь я влетел на холм, с которого уже виднелся частокол деревни. Ноги забились и двигались с трудом, лёгкие свистели при каждом вдохе, сердце колотилось так будто собиралось лопнуть от нагрузки в любую секунду. В глазах плыли чёрные круги, а ведро в руках казалось неподъёмным, словно его набили свинцом.

И тут я посмотрел в ведро и похолодел.

Поверхность студня начала покрываться коркой. Тонкой, едва заметной, матовой плёнкой, которая расползалась от краёв к центру, как лёд на луже.

— Полимеризация. — с ужасом прошептал я.

Слизь начала застывать! А значит у меня оставались считанные минуты прежде чем содержимое ведра превратится в монолитный ком, который можно будет использовать разве что как подставку для цветочного горшка.

— Нет-нет-нет, — прошипел я, заставляя уставшие ноги двигаться быстрее. — Подожди немного, зараза! Мы почти на месте!

Я пронёсся мимо охраны ворот не слыша, что они кричат мне вслед. В ушах стучала кровь, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: успеть, я должен успеть!

Добежав до мастерской я достал из штанов ключ и попытался вставить его в замочную скважину. Замок не поддался с первого раза, руки тряслись, из-за чего я не мог попасть в скважину. Лишь с третьей попытки ключ вошел в скважину и провернулся со щелчком. Я ворвался внутрь, чуть не опрокинув козлы.

Поставил ведро на верстак и понял что корка на поверхности уже была толщиной с ноготь и продолжала расти. Я схватил киянку, тяжёлый деревянный молоток, стоявший у верстака, и ударил по корке. Раз. Два. Плёнка лопнула, раскрошилась, и под ней обнаружился ещё жидкий, текучий студень, прозрачный, с лёгким зеленоватым оттенком.

Ладонями я вычерпал разбившиеся осколки и рывком перенёс ведро к каркасу столешницы разложенному на полу. Обожжённые доски, мох, кора, камешки, всё лежало на своих местах ожидая своего часа. И час настал.

Медленно я наклонил ведро и начал лить студень в форму. Густой как мёд, он лениво потёк блестящим слоем, заполняя каждую щель, каждую впадинку, обтекая камешки, впитываясь в мох, обволакивая кусочки обожжённого дерева и бересты.

Прозрачная масса текла медленно, вальяжно, словно знала себе цену, и там, где она заполняла зазоры между досками, образовывалась та самая «река». Полоса жидкого стекла, в глубине которой просвечивали зелёные островки мха, белые вкрапления коры и округлые гладкие камешки.

Я наклонял ведро, поворачивал, направляя поток в незаполненные участки, подгоняя студень лезвием ножа. Этим же лезвием я принялся разравнивать поверхность, заполняя углы и края каркаса. Слизь послушно принимала форму столешницы, растекаясь тонким, ровным слоем, и с каждой секундой всё сильнее теряла текучесть, становясь гуще.

На удивление двенадцати литров хватило чтобы залить столешницу целиком, от края до края. Я опустил ведро на землю, сделал шаг назад, другой, зацепился ногой за козлы и рухнул на пол, прямо в кучу стружки. Улыбнувшись я посмотрел в потолок мастерской и улыбаясь прохрипел:

— Успел.

От широкой улыбки, во всю физиономию, губы треснули и на языке появился привкус крови. Но мне было плевать, потому что на полу прямо сейчас застывала столешница, которой не видел ни один человек в этом мире.

Дизайнерская мебель эпохи Средневековья. Коллекция «Осенний лес». Автор криворукий подмастерье с бронхитом, экземой и кучей долгов. Уверен купец оценит мою работу. А если не оценит, то в углу мастерской стоят вилы, и теперь я знаю, как ими пользоваться.