Воспоминания

ГЛАВА XLIV

Дети мои подрастали. Чтобы как можно реже расставаться с ними в тех случаях, когда я не уезжал за границу, я купил в Риме дом. Здесь у меня тоже были секретарь, администратор, юрист, врач. Теперь я стал солидным и уважаемым гражданином того самого Рима, в который я приехал почти тридцать лет назад без денег, голодный, но полный надежд и стремлений. Я не хочу придавать слишком романтический ореол моим юношеским воспоминаниям, по очень хорошо помню, что мне тогда доставляло мало удовольствия ходить голодным. Все же я что-то утратил с тех пор или, может быть, просто очерствел за эти годы. И дело заключалось не только в том, что у меня не хватало теперь ни времени, ни желания с изумлением рассматривать, прилепившись носом к стеклу, витрины на виа Корсо, зачарованно смотреть спектакль кукольного театра на Пинчо или созерцать заход солнца у церкви Тринита деи Монти.

Больше всего меня печалило теперь другое — то, что ничто уже больше не удивляло меня. Успех мой был таким шумным, что притупил и приглушил все способности удивляться чему-либо. Слишком много людей аплодировало мне, слишком много банкетов устраивалось в мою честь и слишком много я разрезал ленточек на открытиях разных торжеств. Конечно, все это нравилось мне, к этому, собственно, я и стремился, это и нужно было мне. Но кончилось тем, что я привык ко всему, иногда мне казалось, что иметь слишком много — это все равно, что ничего не иметь, или даже меньше, чем ничего.

Меня буквально тошнило уже от всяких разъездов, поэтому я вздохнул с облегчением, когда наконец представилась возможность почти всю зиму никуда не ездить и провести все время в Риме. 26 декабря 1935 года я открыл оперный сезон в возобновленной опере «Ирис» Масканьи. Дирижировал сам композитор. Это был торжественный спектакль в его честь. Театр был усыпан белыми и красными цветами. Вместе с зеленью листьев они составляли цвета итальянского флага. Вся труппа вместе с солистами исполнила хор «Гимн солнцу». Спектакль имел исключительный успех и превратился в триумфальное чествование Масканьи. А ведь совсем недавно я был свидетелем того, как равнодушно встретила нью-йоркская публика эту оперу в «Метрополитен», и еще раз был поражен тем, как быстро проходит популярность этой оперы и как причудливы капризы моды.

Римский оперный театр чествовал в этом сезоне и другого итальянского композитора-современника — Франческо Чилеа. Театр поставил его «Адриенну Лекуврер». Оперой блестяще дирижировал Серафин. Чилеа присутствовал на премьере, состоявшейся 14 января 1936 года. И когда после долгих уговоров он согласился выйти на сцену в конце II акта, весь зрительный зал поднялся и устроил ему долгую овацию. Что касается меня, то я всегда любил партию графа Маурицио Саксонского и, думаю, исполнил ее довольно хорошо, потому что за вечер меня вызывали двадцать пять раз.

7 февраля я имел удовольствие присутствовать на вокальном дебюте моей дочери Рины. Это было событие очень скромных масштабов — благотворительный концерт в Риме. Но поскольку Рина была уже обручена и вскоре должна была состояться свадьба, я решил, что концерт этот будет одновременно началом и концом ее вокальной карьеры. Я был очень далек от мысли, что наступит день, когда она станет соперничать со мной на сцене и вообще сделает карьеру в опере. Теперь я горжусь ею, но должен сказать, что помог ей в этом очень мало. Я всегда был типичным итальянским отцом — мне хотелось, чтобы по моим стопам пошел сын, а не дочь. Я считал, что дисциплинированность и в то же время беспорядочность, чрезмерные волнения, связанные с оперной сценой, не подходят для женщины. Природа, однако, решила иначе. Сын мой Энцо упрямо выстоял против всех моих попыток заинтересовать его музыкой, а Рину уже в три года нельзя была оторвать от фортепиано.

Апрель я снова посвятил концертам в Германии, посетив тогда многие места, в которых не бывал раньше, и, в частности, Рур. Весь май я пробыл в Берлине — снимался там в фильме «Аве, Мария», а в июне поехал в Мюнхен на съемки другого фильма — «Ты — моя жизнь».

Лето уже было на исходе, когда кончились съемки фильма, и я ненадолго уехал отдохнуть в Реканати. Но и там я не мог жить без пения. По утрам в воскресенье я нередко пел в соборе — поднимался к органу и присоединялся к хору. Пел и на площади, где в былые времена меня так часто останавливали просьбой: «Только одну песенку еще, Беньяминелло!».

25 сентября я принял участие в представлении очаровательной комической оперы Перголези «Служанка-госпожа», которая ставилась в соседнем городке Иези.

В октябре я снова выступал с концертами в Германии, а ноябре — мне стыдно признаться в этом — снялся еще в одном фильме. После одного благотворительного концерта в берлинском ревю-театре «Ла Скала» я во второй раз видел Гитлера. Встречи с ним, само собой разумеется, были предельно официальными и очень краткими. Я ничего не знал о его политической деятельности и обменялся с ним лишь несколькими вежливыми фразами. И если я вспоминаю об этой встрече с ним и другими нацистскими главарями, то потому лишь, что теперь все это принадлежит уже истории. Теперь, когда их имена стали такими зловещими, страшно подумать, что они когда-то были обычными зрителями, слушающими «Тоску». Но я видел их, был знаком с ними. И не могу это отрицать.

Во время зимнего сезона 1937 года я пел в основном в трех больших итальянских оперных театрах — в римском оперном, в неаполитанском «Сан- Карло» и в миланском «Ла Скала».

15 января 1937 года я пел в концерте на приеме, который устроил в Кампидольо муниципалитет Рима. Прием был необычайно пышным, итальянские власти вообще всегда рады по любому удобному поводу устроить парад. Достаются из нафталина бархат и парчовые ковры, костюмы времен Возрождения, о которых не преминут сообщить, что они сделаны по рисункам и эскизам Микеланджело. Пажи и герольды с серебряными чеканными трубами выстраиваются в два ряда, чтобы поразить воображение гостей. Такое обожание прошлого не лишено некоторого комизма. И все же, несмотря на это, мне нравится прошлое. Впрочем, почему бы и не вспоминать о нем хотя бы так? Ведь наша жизнь так скучна и некрасива.