Вспышки воспоминаний: рассказы

ХАЛЕПА ТА КАЛА Печальная история Атерты

Причиной падения Тираната, сына Акенатона, стали его сандалии на толстой подошве. Историей с сандалиями упрощенно называют свержение в 441 году до н. э. Тираната, деспота и тирана, магистрата полиса Атерта, расположенного на Коринфском полуострове. Эту историю часто приводят в качестве иллюстрации тщеты и пустоты политических преобразований.

До персидских войн, в то время, когда греческий мир наслаждался относительным спокойствием, полис Атерта в силу разных причин находился чуть ли не в самом выгодном положении из почти тысячи городов-государств. Располагаясь на Коринфском перешейке, он впитывал лучшее с востока, из прогрессивной и утонченной культуры Афин, и с запада, из консервативной и брутальной культуры Спарты. С юга он омывался Критским морем, а с севера имел выход к морю Ионическому, что немало способствовало торговле и судоходству.

Климат и рельеф в Атерте были получше, чем в других городах. Реки, как везде, выходили из берегов в сезон дождей и мелели в засуху, однако во множестве росли оливковые деревья, из их плодов местные жители выжимали масло и меняли его на пшеницу, которой вполне хватало для прокорма. Коровы в тех холмистых местах не паслись, но привольно разгуливали стада овец. Земля была небогата рудами, и все же их вполне хватало для изготовления оружия и мотыг. Зато там было много глины, пригодной для гончарного дела, и горожане лепили из нее кувшины для перевозки оливкового масла и вина, да и сами кувшины пользовались спросом при товарообмене с другими городами.

Так что Атерта в те времена процветала. Ее жители, построив флот по образцу афинского, добирались до Египта и северных окраин Африки и даже основали колонию в Малой Азии. Озаботься горожане своей ролью в истории, выступи они храбро и твердо против ударов судьбы, их подвиги непременно воспели бы Геродот и Фукидид.

Но когда персидские морские и сухопутные силы были разбиты у подножия Микале, потерпели поражение в битве при Саламине, а спартанские и афинские гоплиты в 479 году до н. э. разгромили остатки персидских войск при Платеях, над благополучием Атерты нависла мрачная тень. После победы над общим врагом греческому миру оказались не нужны единство и взаимопонимание, и вновь стала усиливаться давняя вражда между Афинами и Спартой.

Значительно ускорило этот процесс перерождение Делосского союза и развитие Пелопонесского союза. Делосский союз был создан из-за боязни угроз со стороны впоследствии неоднократно побежденных персидских войск. Во времена Перикла с Персией был заключен мир, и необходимость в союзе отпала, но афиняне, возглавлявшие его, не позволили свободным городам из него выйти. Недовольные Афинами города сплотились вокруг Спарты, главенствовавшей в Пелопонесском союзе.

Так греческий мир раскололся на две части, и у полисов, не обладавших афинской морской мощью и спартанской сухопутной силой, не осталось иного выхода, кроме как принять чью-то сторону. А для таких городов, как Коринф и Атерта, стоявших на границе двух миров, выбор между Афинами и Спартой оказался вопросом жизни и смерти.

Изначально Атерта не только территориально, а и по устройству была ближе к Спарте. До обитателей Атерты не дошли сведения об их происхождении, но, скорее всего, они были дорийцами, и раньше ими, коренными жителями, как рабами правили пришлые монархи. Однако со временем Афины усилили свое влияние на Атерту. Все больше свободных граждан воспитывалось на идеалах морского торгового полиса, все сложнее им было жить в строгих сословных рамках, установленных Спартой, и чем большее распространение получали демократические идеи Афин, тем большей угрозе подвергалась старая монархия.

К тому же расклад сил постепенно менялся в пользу Афин. Афиняне без помощи спартанцев одержали несколько побед над персидским флотом, в 454 году до н. э. приютили у себя рабов (илотов), поднявших восстание в Спарте, и поселили их рядом с Атертой, в Навпактосе. Спарта в те времена не имела имперских амбиций, да и боевая мощь ее была не так уж велика: предположительно, в спартанской армии насчитывалось не более четырех тысяч воинов.

Как бы то ни было, старый царь Атерты, поддерживаемый группой влиятельных аристократов, стремился примкнуть к Спарте, чтобы сохранить привычную систему правления. Тогда и появился Тиранат. Он был аристократом, но смело отказался от всех данных ему старой системой привилегий и преимуществ и встал на сторону граждан, жаждавших свободы и безопасности. После трех лет борьбы он, наконец, сверг монархию, установил демократию по афинскому образцу и официально присоединил Атерту к Делосскому союзу.

Граждане выбрали его первым магистратом без единого голоса против. Так они проявили свою признательность: это он утешал товарищей, тосковавших о прошлых привилегиях, он красноречиво подбадривал беспомощных и робких, которых долго притесняли, его дипломатические способности позволили быстро заручиться поддержкой Афин, он смело вел вооруженных граждан против царских воинов. То была естественная благодарность за проявленную им боевую отвагу. Приход Тираната к власти произошел в 451 году до н. э., и после того он оставался магистратом без малого десять лет. Ему не удалось прославиться в качестве великого политика, подобно Периклу, однако он, бесспорно, был незаурядным правителем, поскольку благополучно переизбирался на пост магистрата каждый год. Но из-за несуразицы пал еще до того, как закончился десятый год его правления.

Весенним утром 441 года до н. э. один гражданин после бессонной ночи шагал взад-вперед по холму близ храма Посейдона, покровителя города, и волосы его трепал сырой ветер. Это был человек знатного рода, а потому о нем с ранних лет заботились образованные рабы. Возмужав, он начал странствовать и посещать известных риторов да ученых, ибо желал совершенствовать себя. В то время Софиклу, так его звали, было около тридцати лет.

Такая вещь, как наука, требует внимательности и разборчивости, но при этом ввергает нас в пустое раздражение и вечные сомнения. Не избежал этого и Софикл. Чрезмерная чувствительность заставила его раньше времени пробудиться ото сна: он мучился опасениями, что его права ущемлены.

Всю ночь он провел в раздумьях, но так и не пришел ни к какому выводу. На самом деле, прежде он безоговорочно верил, что родился в городе, где политики заботились о народе, где государственный строй служил обществу лучше, чем в любом другом городе в любое другое время. Он привычно соглашался с согражданами, утверждавшими, что они умрут счастливыми, поскольку город предоставил им свободу и наделил правами. На первый взгляд ничто не мешало спокойному течению его мыслей, а Атерта была местом, где любой при желании мог свободно высказываться и свободно действовать. И хотя Тиранат был магистратом, самым уважаемым правителем, Софикл всегда верил, что сможет, будь это правда, безо всяких помех прокричать: «А Тиранат-то голый!»

Однако в последнее время у него появились сомнения и он потерял уверенность в своих убеждениях. Несколько дней назад, на Истмийских играх, Софикл увидел, что Тиранат странно припадает на одну ногу, и, непроизвольно ткнув в бок соседа, выпалил: «По-моему, он хромает».

По городу и ранее бродили слухи, что Тиранат был хромым. Об этом начали судачить еще в 446 году до н. э., после заключения мирного договора между Спартой и Афинами, за пять лет до описываемых событий. Однако Софикл считал насмешки над Тиранатом безосновательными, пока сам не увидел, как тот хромает.

Но еще больше его поразила реакция соседа. Тот выглядел довольно мрачно и строго одернул Софикла, слова которого едва ли вышли за рамки приличий: «Пожалуйста, воздержись от мятежных слов. Я верю в твое здравомыслие и сообщаю тебе, что наш магистрат прихрамывает, поскольку носит сандалии на высокой подошве. А слухи, будто он хромой, пустили его враги, подкупленные Спартой».

Манеры и речи соседа были как у шпионов старого царя-изгнанника, и Софикл с беспокойством заметил в толпе еще несколько таких же мрачных людей.

С того момента у него в голове завертелась мысль: «Тиранат посылает своих шпионов следить за нами…»

В сознании Софикла сандалии Тираната приобрели огромное политическое значение. Как было упомянуто, Софикл знал немало, в том числе и об исторических событиях, произошедших за сто лет до его появления на свет. Геродот так излагал историю хитрого властителя, вернувшего себе власть после падения и изгнания:

«…Писистрат и его приверженцы выбрали женщину красивой наружности и четырех локтей без трех пальцев росту. Надев на женщину полное вооружение, они поместили ее на колеснице, придали ей такое положение, в каком она казалась наиболее представительной, и так направились в город. Впереди бежали глашатаи, которые, прибыв в город, говорили согласно данному им приказанию такие речи: “Афиняне, примите Писистрата радушно; сама Афина почтила его больше, чем кого-либо, и теперь возвращает его на свой акрополь”. Непрерывно повторяли они это на пути к городу; тотчас в деревнях разнеслась молва, что Афина возвращает Писистрата, и горожане поверили, что женщина эта — сама богиня; они молились ей и принимали Писистрата»[26].

Для Софикла сандалии Тираната на толстой подошве стали поддельной богиней Афиной Писистрата. И в самом деле, не для того ли было задумано носить меняющие походку сандалии на высокой подошве, чтобы возвышаться над прочими горожанами? Так думал Софикл.

Однако причислять Тираната к диктаторам только по этой причине было бы неправильно. Каким бы отвратительным ни казалось преступление, нельзя судить человека лишь за то, что он его замыслил. Ведь мысли не могут нанести вред. «Разве не должен он проявить более отчетливые признаки свирепости, чтобы его правление считалось деспотией? То, что я считал истиной, другой человек опроверг, так, может быть, это простое совпадение и иных доказательств давления на граждан просто не существует?» — Тут мысли Софикла пришли в смятение, и он не мог их усмирить. Чем упорнее он пытался подавить инстинктивный благоговейный страх и почтительность по отношению к устоявшейся системе власти, а также чувство вины из-за сомнений, тем сильнее он хотел, осознавая свою ответственность перед согражданами и перед городом, пожаловаться на несправедливость.

Замешательство Софикла усугублялось тем, что он, представитель высшего общества, не испытывал нужды в таких необходимых для жизни вещах, как еда и одежда, и, увлеченный возвышенным и истинным, оставался несведущим в том, существуют ли доказательства несправедливого отношения власти к страдающему низшему классу. Впрочем, имей Софикл об этом представление, он все равно не смог бы приступить к решительным действиям. Действие не есть часть учения, думал он и, измученный долгими умозаключениями, на рассвете занимавшегося дня обратился к городу с вопросом: «Граждане Атерты, нас угнетают?»

Излитые им с высоты всхолмья мысли прокатились по пустому храму Посейдона и разнеслись эхом по городу. И тут произошел второй инцидент.

Случилось так, что два горожанина, чьи дома располагались на середине холма, обладали весьма чутким слухом, и их хрупкий утренний сон оказался нарушен неуместным криком. Еще не отойдя от сна, они не признали, что крик Софикла и повторившее его эхо имели один источник, и решили, что это два разных голоса. Увлеченные идеей, что двое — уже множество, они в какой-то момент воспользовались ею, чтобы обратить свои подозрения в убежденность.

Одним из них, к слову сказать, был оказавшийся не у дел политик. Он некоторое время пользовался популярностью у горожан, утверждая, что у Атерты свой особый путь и в случае посягательств Афин или Спарты на их город следовало бы дать им отпор. Однако его честолюбивые патриотические убеждения не нашли широкой поддержки. В конце концов горожане выбрали стабильность (иначе говоря, струсили) и он стал для них человеком, который, пойди что не так, мог привести их к гибели. Находясь под угрозой остракизма, он подозревал, что за переменой в отношении к нему граждан Атерты стоит Тиранат, мечтавший изгнать такого сильного политического противника и установить свою диктатуру.

Дела у другого — поэта-трагика средних лет — обстояли не так плачевно, как у вышеупомянутого политика, но и его нельзя было назвать человеком успешным. Он вечно вился подле сцены, оттачивая слог и ритм, не пропускал ни одного поэтического состязания, как бы далеко оно не проходило, однако виски на его голове, ни разу не увенчанной лавровым венком, уже засеребрились. Его пьесы отличались однообразием и нестройностью языка, а также чрезмерной сентиментальностью и потому не снискали симпатий судей и публики, с чем он так и не смирился. В молодости он критиковал соратников, называя их вздорной толпой, выказывающей ловкость в стремлении к славе и владеющей лишь жалкой щепотью таланта, подозревал судей в бесчестности, но с возрастом в нем поселились более серьезные сомнения: уж не стал ли он жертвой козней Тираната, мечтавшего об узурпации власти и превратившего горожан в непритязательную чернь, тем самым отвратив их от его пьес, где требовательность к людям сочеталась с благоговением перед богами.

Когда же они оба в безмолвии обратили взор в ту сторону, откуда исходил столь удивительный звук, оказалось, что тот доносился со стороны храма. Из-за тяжести на душе эти двое не могли крепко спать, сон их был чуток, они легко просыпались от любого звука, и каждый из них уверился, что этот голос был посланием оракула, предназначенным только ему одному. Их голоса, вторившие услышанному, слились почти как в хоре: «Да. А ведь нас угнетают…»

И их голоса, вторя друг другу в предрассветном безмолвии, неожиданно отчетливо и громко прокатились по городу, отразились эхом и потрясли дремавшие дома и улицы.

Теперь уже пробудились представители других слоев населения. Подобные призывы способны причудливым образом подстегивать сознание, и поэтому те, кто проснулся без предвзятых представлений, как один стали задумываться, не притесняют ли их. Возможно, в сознании каждого, кто причисляет себя к свободному народу, до поры до времени дремлют подобные сомнения и беспокойство.

Пробудившиеся на этот раз люди были не особо образованы и чувствительны. Вдобавок они принадлежали к слоям, не владевшим навыками системного мышления и неспособным делать выводы. Поэтому, охваченные безотчетным страхом и растерянностью, они не могли мыслить здраво. Они давно уже полагали, будто кто рано встает, тот ума наживет, да и сам факт, что голоса донеслись откуда-то сверху, произвел на них большое впечатление.

Они-то, влекомые донесшимися голосами, и стали первыми гражданами, собравшимися на Агоре, главной площади города. Не имея привычки к размышлению и не владея искусством красноречия для самостоятельного выражения своих убеждений, они принялись шептаться с ближайшими соседями о своих сомнениях относительно Тираната, а потом стали сбиваться в группы по четыре-пять человек и стекаться к площади. Правление как таковое не предполагает совершенства, и всякий гражданин имеет пару-тройку претензий к своему правителю, но жители Атерты, изливая друг другу недовольство, неожиданно почувствовали странный душевный подъем. Кроме того, немаловажную роль в привлечении их на площадь сыграло присущее меньшинству желание ощущать себя в безопасности в неоднородном обществе.

Те, кто все еще питал любовь к Тиранату и верил ему, предостерегали, что голос вполне мог принадлежать подлому подстрекателю, который пытается ввергнуть родной город в кровопролитие и привести его к упадку; другая часть граждан, настроенная в той или иной мере враждебно к Тиранату, упрямо настаивала, что это был отчетливый зов к пробуждению города.

Критика Тираната была в первую очередь направлена против его серебряного войска, святого войска и нескольких членов Совета. Серебряное войско — это охрана Тираната. Изначально в Атерте никому не разрешалось иметь в качестве охраны более одного вооруженного раба, но восемь лет назад на Тираната напали подосланные Спартой наемные убийцы, и с одобрения Народного собрания он взял под свое начало пятьдесят человек. Святое войско — это храмовая стража, которая набиралась из молодых юношей полиса в порядке очередности, но Тиранат отсеял тех, кто служить не хотел, сделал службу в страже постоянной обязанностью для тех, кто желал в нее вступить, и набрал туда порядка трехсот добровольцев из числа своих сторонников. И наконец, критикуемые горожанами члены Совета — это те, кто всегда голосовал по указке Тираната при решении городских дел, обеспечивая желательный для него исход голосования. Раньше в Совет, по примеру Афин, жители полиса попадали через выборы или по жребию, но согласно реформе, которую провел Тиранат под предлогом войны со Спартой, примерно половину членов Совета теперь назначал магистрат, и они занимали свои места уже пятый год кряду.

Жители города, неприязненно относившиеся к Тиранату, говорили о серебряном войске следующее: «В последнее время их латы и шлемы слишком сильно блестят. Спарта и Афины уже заключили мирное соглашение, но они с мечами наголо и свирепым видом без особой на то причины, будто на войне, следуют за Тиранатом, а стоит гражданину случайно приблизиться к ним, прогоняют его будто раба».

О святом же войске говорили так: «Они же просто служилые, нанятые за счет налогов, которые мы платим, а на Тираната смотрят как на господина, у которого они на жалованье, к нам же относятся свысока, как господа к рабам. И разве они не защитники бога-покровителя города? Так отчего ж они не стоят в храме как должно, а топчут улицы, пугая жителей своими щитами и копьями?»

О Совете Тираната они говорили так: «Среди равных граждан члены Совета стали вести себя, как представители царской семьи времен монархии. И ходят они, чересчур выпячивая грудь. Повелась у них новая мода запрягать роскошно убранные боевые колесницы и разъезжать на них по городу, покрикивая на граждан».

Правда, и сторонникам Тираната было что сказать: «За последние десять лет даже самой сильной армии, гоплитам Спарты, не удалось покорить наш город, а Афины благоволят нам более чем любому другому городу союза. Наши столы с каждым годом становятся все богаче, одежда красивее, прочнее и теплее, а жилища удобнее. Очевидно, что Тиранат и его приспешники пользуются некоторыми привилегиями, и для того, чтобы получить блага, они прибегают к каким-то скрытым схемам… Но вспомните, как мы голодали, как нас угнетали при монархии! Так, может, стоит немного потерпеть?»

На другой стороне площади находилась группа граждан, изображавших из себя центристов. Они настаивали на том, что делать поспешные заключения в отсутствие очевидных оснований опасно и поэтому нужно некоторое время понаблюдать за ситуацией. Конечно, порой таким приспособленцам тоже случается хлебнуть лиха, но обычно именно они успешно переживают любые перемены.

Однако неожиданно в мирную дискуссию вторгся чужеродный элемент. Это был низший слой общества, значительно увеличившийся после принятия Атертой принципов афинской плутократии: хлынувшие в город крестьяне, которым пришлось за бесценок продать свою землю городским ремесленникам или морским торговцам, сумевшим накопить баснословные деньги, а также мелкие лавочники, чьи лавки вместе с товарами отобрали торгаши покрупнее, воришки, чей промысел пострадал от ночных бдений святого войска, шлюхи, вынужденные по ночам торговать своим телом, голодные нищие. Это были отверженные, чьи голоса не были бы слышны ни при каком правителе. Но именно их голоса, грубые и искренние, примешавшись к голосам других горожан, переломили ход дискуссии.

Слово взяли потерявшие землю крестьяне:

— Земля тут и раньше была суха, а холмы круты, но нам всего хватало, и мы могли прокормить жен и детей. После того как Тиранат стал магистратом, мы до кровавых мозолей возделывали оливки и виноград, пасли овец, но у нас недоставало даже муки для выпечки хлеба, и в конце концов мы вынуждены были продать землю по бросовой цене богачам. А все из-за того, что цена на наши оливки и виноград неоправданно низка, а цена на привозную пшеницу неоправданно высока. Тиранат должен ответить за это.

Затем выступили мелкие ремесленники:

— Даже владелец маленькой семейной гончарни с одним-двумя рабами мог продавать горшки по нормальным ценам; владелец самой крошечной кузни не более десяти локтей в длину и ширину находил на рынке покупателя на свой товар. Но внезапно появились гончарные мастерские и кузни с десятками рабов и чернорабочих, а мы не могли себе позволить выставлять товар по той же цене, что и они. В конце концов нам пришлось продать свои мастерские. Это произошло именно тогда, когда Тиранат стал магистратом, и, значит, он в ответе за это.

Затем подошла очередь разорившихся мелких торговцев:

— Даже тот, кто владел одним судном, мог не беспокоиться о средствах к существованию. Нам не было нужды ходить в далекую Малую Азию или Египет, ведь даже посредническая торговля между прибрежными городами Эгейского моря приносила нам прибыль. Однако богатые торговцы сговорились с пособниками Тираната и сколотили большой флот, они стали возить зерно, древесину и рыбу оттуда, где они заготавливаются, и мы не смогли соперничать с ними. Тиранат с пособниками в ответе за наше банкротство.

После того как жалобы стали высказываться публично, поднялась волна недовольства; тут же подали голос подстрекали, которые ждали своего часа, прячась в толпе. Они, будто заранее подготовившись, разъясняли предпосылки и причины разорения низших слоев и винили во всем Тираната. Они убеждали людей, что было ошибкой принимать политический строй Афин в их полисе, который не был к этому готов, не имел инструментов для саморегуляции; что еще большей ошибкой Тираната было использование народа для получения выгоды; что его интерес состоял в том, чтобы обеспечить своих последователей денежным довольствием и привилегиями, приспособив для этого государственную систему сбора податей с богатых торговцев.

Пускай в Атерте и не добиться абсолютного равенства граждан, подобно принятому в Спарте, говорили подстрекатели, но Тиранат даже не пытается ограничить власть богачей и создать аппарат, способный обуздать тиранию капитала. Ему будто невдомек, что городские толстосумы скупают оливки и виноград по возмутительно заниженной цене — напротив, он запускает руки в прибыль от продажи сделанных из них масла и вина. В то же время он закрывает глаза на то, что пшеница, купленная задешево в поселениях акватории Черного моря, продается в полисе в десятки раз дороже. Его не волнует, что богачи скупают товары у мелких торговцев и ремесленников, способствуя их банкротству; за большие подношения он позволяет распродавать оружие, которое могло бы понадобиться гражданам, или даже храмовые украшения, инкрустированные ценными каменьями. Атака, основанная на этих несколько преувеличенных обвинениях, получилась злой и осмысленной. Впрочем, толпу на площади сподвигли к действиям не подстрекатели и бедняки, а бедолаги, опустившиеся на самое дно жизни.

Слово взял карманник с налитыми кровью глазами:

— Когда я потерял свою землю и впервые приехал с женой и ребенком в этот город, я собирался честно работать и зарабатывать. Я несколько дней бродил по городу, страдая от голода, и наконец нашел работу в кузне одного богача. Я раздувал мехи так усердно, что вывихнул плечо, но мне не хватало даже на ячменные лепешки для голодных домочадцев. И это еще не все. Гляньте сюда. — Он рванул на себе одежду и показал ужасную рану на левой руке. — Однажды раб случайно изувечил меня, облив кипящим железом. Хозяин избил раба, а меня, раз я не мог больше работать, выгнал, не дав и мелкой монеты. И, сотворив это со мной, он живет себе припеваючи, а все потому, что находится под протекцией сторонников Тираната. Все потому, что этот мир устроен неправильно. Но как быть таким, как я? Работать я не мог и, чтобы не помереть от голода, заладился мокнуть в ночной росе, перелезая через чужие заборы. Уж выскажусь, раз все собрались. Нужно, чтобы наконец в мире что-то поменялось.

Затем слово взяла старая шлюха:

— Я выросла в хорошей семье. В восемнадцать лет вышла замуж, и мой муж искусно ткал материю для ионийских хитонов, в подчинении у него было несколько рабов, и одно время благодаря его мастерству мы жили в достатке. Но появились люди, которые начали за бесценок скупать шерсть, открыли крупное производство, где трудились десятки рабов, и мастерская мужа пришла в упадок. Ведь как муж ни старался, он не мог производить такую же дешевую ткань. Мы хотели продать свой товар за границу, но у нас было недостаточно материи, чтобы самим снарядить корабль, и пришлось уступить ее другим, но от судовладельцев за наш товар мы получили немногим больше стоимости сырья. Муж пытался удержаться на плаву, наделал долгов и в итоге повесился, чтобы не попасть в долговое рабство. И что мне оставалось делать? Ведь мы с детьми оказались на улице без гроша в кармане. Но когда я чуть разобралась, как устроен мир, то поняла, что в моих страданиях виноваты богачи, повязанные с Тиранатом. Нужно что-то сделать, чтобы они впредь не смогли никому навредить. Ведь из-за нескольких богачей многие граждане живут как нищие.

Еще более шокирующими были речи бедняков, влачивших жалкое существование и бродивших с протянутой рукой у порогов домов членов Совета, приспешников Тираната:

— Я тоже в молодости был идеалистом и представлял себе процветающий полис и его счастливых жителей. Вдохновленный мечтой, я посвятил себя борьбе против таких проводников воли Афин, как Тиранат. Но хитрый Тиранат сделал так, что лидера нашего движения объявили шпионом Спарты и приговорили к смерти. А его последователи, такие, как я, были всеми отвержены и изгнаны.

Я взялся за ум лишь тогда, когда столкнулся с угрозой изгнания, но уже было поздно. Я толком никогда не жил работой, ничего не имел и не мог ничего унаследовать от бедных родителей.

Я умел читать и немного считать и мог бы устроиться секретарем к богатому торговцу, но работу мне никто не давал, боясь мести последователей Тираната. Я влачил жалкое существование, и у меня не было иного пути, кроме как воспользоваться якобы хорошей системой поддержки бедняков. Я прятался в глупой толпе, которую собирали каждый раз, когда нужно было явить глас народа в поддержку Тираната, и питался хлебом, что бросали в толпу.

Но вы ошибаетесь, если думаете, что далеко ушли от меня. Если ситуация не изменится, то и вы окажетесь на моем месте и будете ждать подачек от приспешников Тираната.

С появлением этих опустившихся на самое дно бедняг люди на площади стали роптать. Повторим опять эти слова, слова правды. Взять любой золотой век в истории, разве не найдется там таких, как они? Разве не отбрасывают богатство и слава тень в любую эпоху при любом правителе? Но чувство стыда при вынужденном признании, что эти бедняки — их сограждане, а Тиранат ничего не делает, чтобы им помочь, вызвало гнев толпы. А уж правильно это было с политической точки зрения или нет — разберутся позже.

Для пущей забавы самое время было появиться одному из последователей Тираната — ведь не могло же волнение граждан остаться без их внимания. Один из стражей не так давно взявшегося за охрану общественного порядка святого войска (по другим сведениям, стукач) возвращался со своего поста, увидел бушующую толпу и решил вмешаться. Поскольку он не был посвящен в детали происходящего, у него отсутствовали сколь-нибудь веские основания напрягаться или проявлять злость, но он определенно не обрадовался множеству людей, по неясному поводу собравшихся на площади с раннего утра. Ну и вдобавок ко всему святому войску уже была вменена обязанность тайно следить за политическими предпочтениями граждан.

Сперва он степенно, как и подобает представителю храмовой охраны, получающему зарплату за счет налогов граждан полиса, попросил всех разойтись. На самом деле страж не имел права им приказывать, но он оправдался тем, что солнце еще не взошло, а следовательно, его вахта по охране святого места не кончилась. Однако его сдержанность была неправильно понята недалекими простыми гражданами. Они подумали, что раз представитель всегда надменных и высокомерных офицеров святого войска так вежлив, значит, у него что-то на уме или он просто подавлен размахом митинга.

Поэтому граждане ничуть не испугались и не подчинились его требованиям. Самые легкомысленные стали насмехаться над ним, окончательно очнувшимся ото сна, над его холеным лицом и растрепанной шикарной одеждой. А самые нахальные передразнивали его неровную утиную походку, неуклюжее движение ягодиц при ходьбе, и выкрикивали с безопасного расстояния: «Иди спать, собака Тираната».

К тому времени офицер начал злиться. Не имея права предать собравшихся суду, он вполне мог их арестовать по обвинению в препятствии установлению божественной справедливости или в безбожии и решил начать с более тяжкого проступка, то есть с безбожия. Во имя божества он приказал немедленно свернуть это утреннее собрание, мешавшее службе храмовой стражи, а затем попытался арестовать нескольких наиболее отличившихся представителей толпы.

Эта стратегия действительно обладала мощным потенциалом, но граждане, на которых пал выбор стражника, проявили хитрость да проворство и с легкостью избежали наказания. Они поиздевались над офицером, имитируя испуг — нарочитыми движениями прикрывая лицо руками, — после чего растворились в густой толпе.

Тогда стражник, и в самом деле разозлившись, отступил к краю площади и объявил, что все собравшиеся горожане, начиная с тех, кто стоял ближе к нему, арестованы. Тут уж толпа поняла, что дело принимает серьезный оборот. Зачинщики, на которых офицер в первую очередь нацелил свой гнев, стали отступать, затем резко развернулись и пустились наутек. Дух остальных был сломлен, они бросились с площади врассыпную.

Свою роль в этом сыграло ощущение вины перед законом и порядком, а также врожденная слабость воли, но все же толпа всегда остается толпой. Охваченная безумной страстью, она, как волна, смывает все на своем пути, но стоит обуздать ее с помощью тонкого расчета и соображений практической пользы, и она бесследно рассыпается в разные стороны подобно тому, как по осени разлетаются сухие листья.

Что касается офицера святого войска, он не только злился из-за насмешек, но и чувствовал необходимость кого-то арестовать, чтобы не показаться пустобрехом и продемонстрировать свою власть.

По этой причине он, ткнув пальцем в нескольких отставших граждан, приказал им остановиться и бросился в погоню. И тогда случилось кое-что, заставившее поток людей сделать крутой вираж. Один из уступавших тренированному офицеру граждан в неравном состязании по бегу споткнулся о камень и упал, сильно раскроив себе лоб.

Когда преследователь поднял упавшего, все лицо у того уже было в крови. Среди убегавших граждан затесался один подстрекатель. Он обернулся к толпе и громко прокричал, прося ее остановиться:

— Гляньте, этот жестокий приспешник Тираната избивает наших сограждан, осуждающих несправедливость! Смотрите, драгоценная кровь наших братьев орошает землю.

Бегство прекратилось, и граждане начали по одному, по двое возвращаться на свои первоначальные позиции. Другими словами, толпа собралась снова, но причиной тому было скорее любопытство, нежели крики подстрекателей.

— Доколе мы будем стонать от притеснений? Как долго нам суждено безучастно наблюдать за тем, как преследуют наших братьев? Так поднимемся же на борьбу. Накажем приспешников Тираната и свергнем его!

Вот что кричали подстрекатели. Ведь стоит толпе собраться, как у нее тут же отшибает память. Толпа уже не помнила, что совсем недавно внутри нее кипели споры по поводу того, угнетен народ или нет, и вот она уже стала единодушна в своем мнении. Кровь всегда приводит толпу в возбуждение, как красная тряпка матадора — быка.

Офицер, не полностью выпустивший пар и не заметивший перемены в настроении толпы, решил не останавливаться на полпути и задержать кого-нибудь еще. К сожалению, гражданин, на которого пал его выбор, оказался простым зевакой, имевшим больное сердце и слабую нервную систему. Офицер, одной рукой тащивший за собой окровавленного парня, со сверкающим взглядом набросился на вышеупомянутого гражданина, но тот сразу же опустился на колени, вовсе не думая бежать. Однако представитель власти не обратил внимания на жалкий вид пленника и грубо дернул его за воздетые в мольбе руки, и пленник, полумертвый от страха, как это ни печально, испустил дух и упал навзничь, не успев подняться с колен.

Увидев это, подстрекатель закричал громче:

— Граждане, очнитесь! Проснитесь же, братья. Только что железный кулак угнетателя убил нашего единокровного товарища, гражданина, плывшего с нами вместе в лодке судьбы.

Наконец гнев толпы, до тех пор еле тлевший, начал медленно разгораться. Обвинения подстрекателей постепенно стали представляться этой темной людской массе справедливыми, в немалой степени потому, что большая ее часть оставалась в отдалении от места происшествия.

В общем, неказистый детонатор сработал, и, хотя собравшаяся на площади толпа насчитывала не так уж много народа, ее гнев впервые пошатнул трон Тираната.

Когда офицер пришел в себя, ситуация уже вышла из-под контроля. Поборовшая робость толпа, поддавшись нарастающим призывам зачинщиков, приближалась к офицеру и своему павшему товарищу.

— Долой приспешников Тираната!

— Долой тирана. Долой деспота!

В этот момент офицер святого войска в самом деле ощутил на себе моральное давление со стороны людей. Увидев подбиравшуюся ближе и ближе разгневанную толпу, он будто очнулся от дурмана, и в его сердце, до этого полном гнева, внезапно освободилось место для раскаяния: «Ах, я же просто гончий пес тирана».

Ему оставалось только спасаться бегством. И он, подгоняемый возбужденными возгласами толпы, помчался в сторону храма, рядом с которым находилась казарма. На его лице не осталось и следа обычной уверенности и достоинства.

Слух о бунте быстро распространился, и в казарме неожиданно собрались почти все воины святого войска. По всей видимости, усилия, затраченные Тиранатом на их взращивание, возымели эффект. И там поведение убегавшего от толпы офицера, который впал было в отчаяние, вновь переменилось. Как только он встретил по-прежнему исполненных чувства собственного достоинства невозмутимых товарищей, в нем возродилась уверенность, будто он, как и его братья по оружию, делает большое дело, и тут же страх перед преследовавшей его толпой превратился в гнев. Вскоре он убедил себя в том, что лучший способ разрешить проблему, это наказать толпу и восстановить законный порядок — таков же был и единственный способ вернуть себе и святому войску попранный авторитет.

Он проникся ощущением важности своей миссии и, преувеличив размах события, доложил о предрассветном происшествии:

— Некоторая несознательная часть горожан открыто клевещет на нашего магистрата, называет его тираном, а ведь он не жалея сил трудится ради процветания этого города и счастья его жителей. А подстрекатели и честолюбцы направляют шальную энергию толпы в нужное им русло. И мы, исполняющие священный долг защитников храма, для них не более чем приспешники тирана, а угроза ареста по подозрению в безбожии вызывает у них только усмешку. Если мы не подавим бунт в зародыше, то в скором времени город погрузится в междоусобные дрязги и не только над нашим храмом, но и над магистратом, которого мы должны охранять, нависнет угроза.

Воины святого войска были поражены. Их командир, широко известный своим честолюбием и карьеризмом, добавил к словам офицера и свои слова. Он был охвачен испугом и гневом, да к тому же сожалел о том, что многократно упускал возможность выразить свою горячую преданность магистрату, и твердо намеревался не оплошать на этот раз.

— Магистрат заботился о нас и взращивал нас для этого дня. Давайте же, вооружившись нашей безграничной признательностью, решительно выступим, поднимем копья против мятежников и закроем его благодарными щитами. Пресечем этот мятеж в корне.

В голосе командира, пропитанном липкой, как смола, преданностью, все же звучала печальная нота. Не у всех подчиненных, конечно, было такое же настроение, как у командира, но при всей затуманенности своего сознания они чувствовали приближение опасности. Вскоре был объявлен общий сбор, и святое войско, вооружившись и построившись, двинулось навстречу мятежникам. Само собой разумеется, отчет об этом, содержавший многократные преувеличения, доставили в особняк Тираната, располагавшийся неподалеку.

Толпа все еще оставалась на площади. Она разрослась и изменила свой характер. Это было уже не галдящее скопище людей, по случаю собравшихся на площади в предрассветный час, а некое подобие системы, состоявшей из граждан, переживших кровопролитие и победу над представителем власти, а затем объединившихся благодаря усилиям подстрекателей.

Подстрекатели уже не просто выкрикивали лишенные логики эмоциональные призывы, которые разжигали гнев представителей низших слоев общества, неудовлетворенных своим материальным положением. Теперь они обращались и к представителям высших слоев, затрагивая их упрятанное куда подальше недовольство властью и замысловатые потребности в расширении прав. Стало ясно, что, помимо восставших первой волны, неудовлетворенность городских низов разделяло значительное число представителей высшего общества, отличавшихся умом и талантами. Такая толпа уже не боялась наступления сильного духом святого войска. Напротив, это святое войско временно утратило твердость духа и замедлило движение. Хлесткие призывы подстрекателей и решительность, излучаемая толпой, гораздо более многочисленной, чем их отряд, угнетающе действовали на воинов.

Однако командир и некоторые ключевые офицеры были сделаны из другого теста. Пройдя в прошлом через множество испытаний, они не спасовали перед опасностью: им был известен хороший способ подчинить себе людей. Это был принцип кнута и пряника, с которым должен быть знаком каждый представитель власти, независимо от занимаемой должности.

Для начала командир выступил с речью перед своим войском. Он запустил руку в карман, вынул пригоршню монет с изображением совы, потряс кулаком перед воинами и прокричал:

— Это афинские серебряные монеты, которые в ходу повсюду на греческой земле. Разве вам они без надобности? Ступайте вперед. Задержите бунтовщиков. За каждого арестованного получите по десять монет. Арестуйте их. — Затем он снял с головы свой шлем. — Этот шлем означает, что его обладатель командует сотней и более солдат. Разве вам не нужны такие? Как долго вы будете довольствоваться бронзовыми шлемами? Идите вперед. Шлемы, подобные моему, увенчают только самые отважные и преданные головы.

Тут же его слова подхватили высокопоставленные офицеры, они, размахивая кнутами и мечами, дружно прокричали:

— Тот, кто боится показного могущества толпы, но не боится прослыть трусом и получить удар кнута, может остаться. Более того, тот, кто боится града камней со стороны мятежников больше, чем этого меча и клейма позора, может развернуться и уйти. У вас есть право выбора, а у нас есть право наказать тех, кто осквернит честь святого войска.

Затем слово вновь получил командир:

— Гордые сыновья Атерты, великий Тиранат верит в вас и заботится о вас. Как вы поступите? Пойдете в бой и добудете победу и славу или уйдете с позором и примите смерть?

И эта тактика кнута и пряника возымела действие. Прежде чем офицеры повторили свои возгласы, к бойцам вернулся боевой дух и чувство сплоченности. Ибо воинов теперь объединяло не то, что вышло из затуманенного сознания их товарища, а нечто реальное: выбор между сладким пряником и безжалостным кнутом. Многие из них понимали справедливость и актуальность лозунгов толпы и при этом расправлялись с ней жестоко, отдавая себе отчет в своих действиях.

Таким образом, после кровопролитного столкновения (не дотягивавшего, конечно, до статуса трагедии) победа в конечном счете оказалась на стороне святого войска, ибо оно было лучше оснащено, лучше организовано и действовало на основании закона. Некоторые из граждан погибли, многие получили ранения, очень многие были арестованы. Остальные разбежались, и на первый взгляд могло показаться, что мятеж полностью усмирен.

Но это было не так. На самом деле настоящее противостояние только начиналось. С того времени всевозможные слухи и свидетельства сомнительной подлинности распространились по всему полису, а запрещенные идеи, до тех пор витавшие лишь в головах фантазеров и софистов, стали открыто обсуждаться горожанами.

Ходили ужасные слухи, будто всех арестованных граждан ждет официальный суд, на котором присяжные, приспешники Тираната, приговорят их к смерти и заставят выпить цикуту; будто тайные агенты вычислили тех, кто подстрекал к бунту, поймали их, убили и закопали во дворе Тираната. Шептались также, что Тиранат и его приспешники вознамерились жестоко расправиться со всеми участниками волнений и что у них имеется полный список мятежников. Эти слухи подстегнули причастных горожан принять меры к защите. Среди людей также гуляла молва, что Тиранат, воспользовавшись бунтом, выметет из Атерты совестливых и пылких, стремящихся к свободе и равенству, проповедующих простые истины; он уничтожит существующую политическую систему, которая и так уже полуразрушена и попрана (а ведь прежде она была гордостью Атерты и носила гордое название демократии). Вместо этого Тиранат будто бы установит в городе деспотическое правление, тиранию, примеров которой не знала история (такой тирании не испытывали на себе даже рабы и животные), и будет бессменно править гражданами Атерты, а после и их потомками.

Политические идеалы, которые до этого вообще запрещалось обсуждать, стали переоцениваться вместе с политической системой Спарты. Когда искра критики власти Тираната разгорелась, огонь перекинулся на внедренную им систему афинского образца, и отрицательное отношение к спартанской системе постепенно сменилось на положительное. А ведь раньше об этом нельзя было даже подумать без риска тут же навлечь на себя подозрение в шпионаже в пользу Спарты.

Таким образом, соблюдавшееся в Спарте равенство, словно бы в компенсацию за продолжительное пренебрежение им, возвели в ранг безусловного нравственного идеала. Многие черты спартанского строя, до тех пор считавшиеся чересчур жесткими или бездушными (отсутствие частной собственности, обычай совместно принимать трапезу, уклад, при котором семья отсутствовала как таковая), в погоне за всеобщим экономическим равенством стали восхвалять как самые эффективные. На самом деле внедрение подобных спартанских традиций оказалось бы для граждан Атерты так же неудобно, как и пользование спартанской железной монетой. Граждане Атерты даже оправдывали жестокое отношение спартанцев к рабам и илотам (каждый год спартанцы отбирали илотов, которых считали склонными к мятежу и военному противостоянию, и казнили их на законных основаниях, а позже, в начале Пелопонесской войны, они демонстративно убили две тысячи илотов, готовых пойти в ополчение). Они одобряли такую вот «честность» спартанцев по отношению к рабам, утверждая, что в Атерте некоторые горожане из свободных граждан живут хуже рабов.

Ранее они сравнивали спартанское воспитание с дрессировкой сторожевых собак в человеческом обличии, особенно критикуя законы Ликурга, согласно которым следовало избавляться от слабых младенцев, изнурительную тренировку молодежи в так называемых агелах (группах юношей), подстрекательство юношей к краже и убийствам перед дозволением присоединиться к фидитии (совместной трапезе), но сейчас они находили в этом пользу, как и в обычае нескольким мужчинам делить одну жену для рождения более сильных и крепких отпрысков — теперь этому половому хаосу и аморальному поведению они придавали благородный смысл: «Пожелав получить приплод от своей суки или кобылы, человек будет растить или просить для нее лучшего кобеля или жеребца, но у мужа есть святое право, даже будь он слаб телом, дряхл или болен, запереть жену в четырех стенах и следить за ней, в чем нельзя усмотреть ничего иного, кроме зловредности и тщеславия. Этот обычай игнорирует две очевидные истины: во-первых, от плохих родителей рождаются плохие дети, а от замечательных родителей рождаются замечательные дети; во-вторых, первый, кто познает эту разницу, — родитель, имеющий ребенка, которого нужно воспитать».

Позже люди дошли до того, что стали восхвалять равнины Спарты, хребет Тайгет, реку Эврот. Это было косвенным выражением враждебности по отношению к Тиранату и его союзнику Афинам.

Но Тиранат и его последователи не просто наблюдали за происходившим. Тиранат собрал Совет, назвал беспорядки антидемократическими, направленными против полиса, объявил в Атерте военное положение и повысил свой статус до статуса военного стратега. После чего он отдал приказ о всеобщей мобилизации граждан призывного возраста и среди тех, кто откликнулся на призыв, выбрал особенно преданных лично ему и усилил ими святое войско и серебряное войско, а остальных поставил охранять объекты, нуждавшиеся в защите, прежде всего, городскую крепость и собственный дом.

Он снова и снова великодушно заявлял, что не будет преследовать граждан, распускающих ложные слухи и наговаривающих на политические идеалы Атерты, а также вовсю подкупал зачинщиков, на которых указывали ему его шпионы. Кроме того, он привлек на свою сторону известных ученых и мудрецов Атерты, чтобы с их помощью возвысить свои деяния и добродетели, а также широко распространить антиспартанские взгляды и направленные против заговора теории. Логика и слова этих продажных ученых до наших дней не дошли, но тут можно привести в пример знаменитую надгробную речь Перикла, произнесенную им спустя десятилетие:

«…Наш государственный строй называется демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-либо услугу государству.

…Мы полагаемся не столько на боевую подготовку и военные хитрости, сколько на присущую нам отвагу в открытых действиях. Что касается воспитания, то противники наши еще с детства закаляются в мужестве тяжелыми упражнениями, мы же ведем непринужденный образ жизни и тем не менее с неменьшей отвагой идем на борьбу с равносильным противником.

…Мы любим красоту, состоящую в простоте, и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее трудом.

…Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных.

…Говоря коротко, я утверждаю, что все наше государство — центр просвещения Эллады; каждый человек может, мне кажется, приспособиться у нас к многочисленным родам деятельности и, выполняя свое дело с изяществом и ловкостью, всего лучше может добиться для себя независимого положения.

…Действительно, из нынешних государств только одно наше выдерживает испытание, чтобы стать выше толков о нем; только одно наше государство не возбуждает негодования в нападающих на него неприятелях в случае поражения их такими людьми (как мы), не вызывает упрека в подчиненных, что они будто бы покоряются людям, не достойным владычествовать»[27].

И тут, накануне полномасштабного вооруженного конфликта, полис Атерта вступил в период психологического противостояния между сторонниками и противниками Тираната. Обе стороны, открыто на улицах и площади либо тайно, в переулках и за закрытыми дверями, распространяли угодные им слухи и отстаивали свои убеждения.

Интересно было наблюдать за предводителями стороны, выступавшей против Тираната. Как уже было сказано, именно Софикл, всю жизнь учившийся и прошедший через годы упражнений ума, стал первым, кто усомнился в режиме Тираната, но он являлся всего лишь мыслителем и созерцателем, и ему было не по силам возглавить большое государство. Духовными лидерами первого бунта стали двое разбуженных возгласом Софикла: оказавшийся не у дел политик и неудачливый поэт-трагик. Обоими двигали эмоции, а не рацио, и в этом они не отличались от подстрекателей, появившихся в первый же день.

Но стоило беспорядкам разрастись и принять неопределенный характер, как тут же обозначилась возможность реформирования политической системы Атерты или даже падения Тираната и у протеста появились новые сторонники.

Один из них не уступал Софиклу в образованности и уме, но, в отличие от него, был вполне способен вести за собой людей. Идеология сопротивления, впоследствии напрочь разбившая идеологию заискивания перед Тиранатом, была выстроена им весьма искусно. Но и среди новых сторонников не было согласия насчет участия в бунте. Хотя все они отталкивались от одной и той же рациональной идеи, одни придерживались ее до конца, а другие были захвачены идеализмом и эмоциями.

Те, кто сохранял рациональное отношение к мятежу, хорошо понимали, что граждане Атерты еще не достигли такой степени зрелости суждений, чтобы самим определять политические идеалы и следовать им. Они знали, что даже успешное развитие мятежа приведет в результате не к фундаментальным преобразованиям, которые приблизят граждан к идеалу, а только к изменению аппарата власти и смене правителя. А еще они знали, что, даже внедрившись в правящие круги, не смогут верховодить полноценно, поскольку их управленческие способности ограниченны. Поэтому они установили контакт с неким честолюбцем, предполагаемым кандидатом для замещения поста Тираната после его падения, и ушли в тень. Для них мятеж был лишь хорошей возможностью повысить собственный статус.

Те, кого захватили эмоции, были в некотором смысле не столь глупы, сколь наивны. Они тоже понимали, что сознание граждан Атерты еще не обладает зрелостью, но верили в то, что после мятежа под их руководством некая зрелость будет достигнута. Они мечтали, что идеальная политическая система, которую они собирались внедрить в дотоле не видывавшей ничего подобного Атерте, впоследствии будет принята во всем греческом мире. Но в итоге роль этих охваченных страстью представителей толпы свелась к защите вышеупомянутых рационалистов от сторонников Тираната.

Утверждать, что при каждой политической трансформации интеллектуалы делятся на эти две категории, было бы поспешно и безосновательно, и, конечно, в истории известны лидеры, в ком холодная расчетливость и организационные таланты совмещались с самоотверженностью, — они приносили победу своему народу и покрывали себя славой. Но мыслители Атерты являли собой более распространенный образчик — тот, что вовлекает в борьбу граждан, заведомо зная, что те еще не доросли до демократии.

Еще интереснее было наблюдать за поэтами-трагиками и прочими творческими личностями, поддержавшими лидеров мятежа. Сначала заявили о себе драматурги и авторы поэм, которых можно грубо разделить на два типа. Представители первого ратовали за чистоту искусства, даже когда речь шла о воле народа к переменам или гневе по отношению к Тиранату и его сторонникам. Из-за чрезмерной возбудимости их чувства были излишне ярки, голоса звучали слишком громко и яростно, жесты казались неестественными, но они, без сомнения, были настоящими поэтами. Другие были простолюдинами, ошибочно ступившими на эту дорогу. Они, заблуждаясь в оценке собственных талантов, заделались поэтами благодаря случайности, их интересы всегда были предельно просты: они хотели славы, власти и богатства, и эти желания, долгое время подавлявшиеся, наконец вырвались наружу. Можно сказать, что стихи или драмы для них были лишь средствами достижения целей.

Но несмотря на это, в самом начале событий их творчество пользовалось оглушительным успехом. Даже очень слабая драма с плохим текстом и ужасной композицией восхвалялась как шедевр, если в ней сквозил намек, что Тираната ждет жалкий конец. Пьеса, сплошь состоявшая из вульгарной брани и легкомысленных шуток, встречала шумное одобрение, если только в ней содержались обвинения в адрес деспота. Возродив традиции Илиады и Одиссеи VI века до н. э. и при этом начинив свои сочинения оскорбительными словами и сплетнями, поэт-эпик, описавший эпоху правления Тираната как самую что ни на есть порочную, стал вторым после Гомера, а поэты-лирики, до этого воспевавшие молодость, любовь, вино и отшельническую печаль, либо рьяно обличали Тираната, либо вовсе хранили постыдное безмолвие.

Многочисленные творцы устремились к успеху, словно бабочки-однодневки к огню. Третьесортные драматурги и поэты, которые не могли реализовать свои ничтожные способности вне нивы искусства; безызвестные актеры, восполнявшие недостаток таланта непомерно напыщенной игрой и чересчур размашистыми движениями; арфисты с напряженными пальцами, способными извлекать только самые высокие звуки; актрисы, участвовавшие в празднике Фесмофории (в нем могли участвовать только свободнорожденные женщины); дудочники, развлекавшие людей на частных вечеринках, — в погоне за сиюминутной славой и популярностью все они энергично взялись за эту тему. В общем, полис Атерта гудел как базарная площадь, оглушаемая визгом музыкальных инструментов — не разобрать, музыка это или шум, — и декламацией стихов, похожих то ли на площадную брань, то ли на политическую пропаганду, да вдобавок гулом от действа, являвшего собой скорее церемонию сжигания чучела Тираната, чем спектакль.

Одной из главных причин происходившего было, конечно, крайнее возбуждение граждан. Так уж повелось, что народ нередко ощущает себя в той или иной степени пострадавшим от деятельности власти, и во все времена (так случилось и при Тиранате) критика ее действий и злые слова, высмеивающие правителя, становятся для людей искусства творческим материалом. Вот и граждане Атерты, наблюдавшие за кровопролитной стычкой и подстегиваемые призывами подстрекателей, поневоле всерьез увлеклись этим.

Впрочем, приглядевшись, можно было заметить, что за народом стояли люди, управлявшие им. Прежде всего речь идет о представителях образованного класса, которые стакнулись с нацелившимися на место Тираната честолюбцами и управляли из-за кулис простыми людьми как марионетками. Они-то и выдвигали вперед товарищей, полных наивной страсти и неспособных на трезвый расчет, и побуждали к действию всяких творческих личностей: «Искусство предполагает борьбу со злом. А самое большое зло в Атерте — Тиранат. И не важно, что служит для вас средством борьбы, будь то слово, звук или движение, искусство, которое не борется с Тиранатом, нельзя считать настоящим».

Независимо от того, насколько низко пали люди искусства, разве можно было спорить с их суждениями? Ведь эти суждения зиждились на универсальном фундаменте, именуемом справедливостью, а не на оценке логических аргументов как истинных или ложных. К тому же среди граждан было широко распространено следующее заблуждение: «Самый очевидный признак учености и мудрости — это умение отличать от всякого там уличного искусства настоящее искусство, которое борется со злом, умение восхищаться им и аплодировать ему. А самый выдающийся признак — способность руководствоваться в жизни совестью и чувством справедливости. Не пробуждать в людях совесть — большой грех».

Конечно, претворение идеи справедливости в жизнь сопряжено с трудностями. Будь возможным обрести мудрость, просто восхищаясь произведениями искусства на заданную тему и аплодируя им, кто бы отказался от этого? Записи того времени доносят до нас историю гражданина, который навлек на себя позор, когда во время спектакля, желая продемонстрировать свой исключительный интеллект, принялся аплодировать сцене убийства праведного человека.

Как ни странно, важную роль в распространении подобных суждений об искусстве и примитивной слепой веры среди творческих людей и простых горожан играли судьи различных творческих состязаний. Они-то, в отличие от закулисных кукловодов, покорных им идеалистов, деятелей искусства и простых граждан, принимавших на веру чужие суждения, были в какой-то мере профессионалами. Критика любого объекта должна начинаться с глубокого проникновения в его сущность, и судьи устанавливали критерии оценивания всевозможных состязаний, а потом бросали черепки с отметками «за» или «против» в кувшины для голосования. Они задались вопросом о цели искусства даже раньше простых граждан и стали венчать лавровыми венками тех деятелей искусства, которые стремились к этой цели, прославляя их еще пуще, чем тех, кто был увенчан ими же самими прежде. Разумеется, взгляды и мнения людей могут изменяться под внешним давлением, только вот в данном случае, похоже, имел место тайный сговор судей, нацеленный на достижение популярности.

Так или иначе, поддержка судей имела решающее значение. Они, воспользовавшись приобретенным за долгие годы судейства авторитетом, не только одобрили перемены в искусстве, но и с помощью профессиональных навыков и логических приемов подготовили для них теоретическую базу.

Разумеется, подобное имело место и в прошлом, когда некое культурное поветрие завладевало сознанием людей, да и случаи использования силы искусства в процессе политических преобразований не редки. Но в Атерте искусство было лишено внутреннего содержания и заявляло о себе слишком громко; его творцы вели себя инфантильно: они разработали собственную антитеорию, они не признавали достоинств своих товарищей. Их легкомысленный шум, предназначенный заполнять пустоту, никак не мог покинуть подмостки, выйти за пределы их круга и повести за собой граждан.

Между тем в Атерте каждый день возникали крупные и мелкие очаги волнений. Как уже отмечалось, это было вызвано быстрым распространением самого возмущения, а не какой-либо идеологической причиной.

Недовольство политикой, стоит ему раз выплеснуться, уже нельзя удержать в прежних рамках. То же самое можно сказать и про Атерту: первые беспорядки были неоформленными и случайными, но после них маслом в огонь полились жалобы, которые вполне могли быть удовлетворены при помощи законных процедур.

После того как Тиранат, отчаявшись ждать, пока восставшие сами успокоятся, перешел к активным действиям, беспорядки только усилились. Попробуй арестуй одного — пять друзей и десять родственников встанут на его сторону, а если еще двадцать соседей присоединятся к восстанию, да один из них будет ранен, сила протеста увеличится в несколько раз, случись же кому погибнуть — она увеличится на порядок.

Распространившийся мятеж породил множество политических преступников из числа тех, кто не мог вести достойную жизнь под властью Тираната. А граждан охватил не поддающийся разумному объяснению пыл. Если приложить к этому бунту теорию революции, появившуюся много позже, и рассмотреть его как своего рода революцию, можно сказать, что процесс вошел в срединную фазу.

За это время заметно изменился характер толпы. Из-за временных ограничений на передвижение и страстных призывов подстрекателей она утратила прежнюю многослойность и спорадичность. Если на начальном этапе толпа быстро формировалась сама собой и так же быстро покидала поля сражения, то теперь она мало-помалу превратилась в союз мятежников со своим управленческим аппаратом. Это, как уже говорилось, стало результатом сговора недавно зародившейся группы лидеров и честолюбцев крупного и мелкого пошиба, вернувшихся из изгнания.

Городской оружейный склад находился полностью под контролем сторонников Тираната. Горожане не могли владеть оружием, и новые законы этот запрет подтвердили. Однако толпа продолжала вооружаться. Откуда-то взялись богачи, которые вроде бы числились сторонниками Тираната, но при этом тайно снабжали толпу оружием и деньгами. Производители оружия из соседних городов из корыстных побуждений вооружали повстанцев в кредит.

Под влиянием изощренных теоретизирований интеллектуалов и настойчивого давления подстрекателей многократно возросла сила сопротивления толпы, давно забывшей, чем она была недовольна и чего хотела в самом начале восстания. Невидимый идеологический контроль и повторяющиеся лозунги погребли под собой личность, а наивная вера в возвышенные идеалы и реформы, равно как и защита от посягательств на частную жизнь или личные права, утратили смысл, уступив место общей ненависти к властителю.

Тогда наиболее эффективным способом побуждения к действию податливой толпы стала критика в адрес Тираната, правителя, виновного в превознесении и восхвалении собственной персоны.

«Народ голодает, а деспот ежедневно сжирает целого барана, двух птиц, несколько ящиков отборных фруктов, запасов-то у него немерено. По его вине конфисковали единственную овцу у бедной вдовы, забрали наседку у одинокого старика крестьянина, заставили его продавать по бросовой цене фрукты, кровью и потом выращенные на скудной земле. Долой обжору Тираната!»

«Многие граждане раздеты и разуты, а деспот по три раза на день меняет наряды и, однажды надев, выбрасывает их, дабы не надевать повторно. И вот ткань объявляется монопольным товаром, и все изготовленное бедным ремесленником, который трудился день и ночь, попадает под запрет на продажу. А отрез на подвенечное платье, припасенный старой девой, изымается. Так прогоним расточителя Тираната!»

«Бедняки спят под открытым небом и мокнут в утренней росе, а деспот построил особняк просторнее, чем дворец бывшего тирана. В результате многие частные дома оказались разрушены, а их жители теперь живут в землянках на окраине. Город страдает от непомерных поборов, и сотни граждан эксплуатируются как рабы. Изгоним Тираната, который не лучше бывшего властителя!»

«Многие из павших героев так и не удостоились памятника, а деспот установил свои статуи на всех улицах. В результате власти извели на это весь хороший мрамор, который был в городе, вытащили камни даже из основания храма. Долой безбожника Тираната!»

«Афины и Атерта — равные города союза, но деспот вел себя перед Периклом как презренный слуга. По этой причине афиняне видят в нас легкомысленных льстецов и обращаются с нами как с дикарями. Прогоним раболепного деспота!»

Эти лозунги на первый взгляд могли показаться детскими и наивными, но на самом деле они были искусной придумкой опытных агитаторов. Взять, к примеру, обжорство. Попробуй просто скажи голодной толпе, что Тиранат запускает руку в казну и крадет тысячи талантов на содержание себя, своих сторонников и личного войска, разве это вызовет у людей отклик? А вот если люди представят, как Тиранат пожирает за один присест двух жирных баранов, у них определенно возникнет чувство омерзения. И в самом деле, стоит народу услышать подобные призывы, как он, не заботясь о том, правда это или ложь, начинает злобно реветь и выходить на улицы.

Затем, когда толпа уже превратилась в хорошо организованную вооруженную группу, «глаз бури» с Тираната переместился на его наложницу. Но споры по поводу ее персоны были невнятны и запутанны, в отличие от обвинений, предъявлявшихся Тиранату. В самом деле, у одного афинского деспота было девять наложниц, и тому сохранились письменные подтверждения. А выяснить наверняка, имелась ли наложница у Тираната, не представлялось возможным. Живость дискуссии, возможно, объяснялась символичностью самого предмета обсуждения, гораздо более интригующего, чем прежние лозунги и призывы.

В Атерте вождю разрешалось иметь одну наложницу, и слухи о том, что у Тираната таковая была, уже давно бродили по улицам города. Но красавица скрывалась за высокими стенами, за копьями воинов серебряного войска, за железными решетками окон и плотными занавесями. Никто из простых граждан никогда не видел ее, и все сведения о ней основывались на туманных слухах.

Однако в последние годы слухи о ней стали обрастать деталями. Например, говорили, что наложница необычайно хороша собой и имеет идеальной формы нос, однако взгляд ее чересчур похотлив, а при вдумчивом и щепетильном характере она отличается резкостью и холодным равнодушием.

Незадолго до начала первых волнений в отдельных частях города люди стали высказывать предположения относительно ее происхождения. Один гражданин, не бывший приближенным Тираната, но входивший в его круг, утверждал, что видел ее издалека, и предположил, что Тиранат унаследовал ее от бывшего царя. К такому выводу он пришел потому, что якобы видел ее в царском дворце. Но слова этого гражданина вскоре были опровергнуты: ведь в то время справедливый и честный Тиранат не захотел бы наследовать ничего порочного от старого тирана. Тогда появилось новое предположение: она будто бы сыграла важную роль в устранении прежнего царя и тем самым заслужила благосклонность Тираната. Якобы во время прошлого восстания, когда появились явные признаки того, что монархия падет, она предала того, кого почитала, и тайно сговорилась с Тиранатом. Но и сторонники этой версии ничего не могли доказать.

Теории, связанные с наложницей, стали модными у местных интеллектуалов. Некоторые называли ее наградой, которую Зевс время от времени давал земным правителям, другие считали ее дочерью Деметры или потомком жрицы, обладавшей властью, сопоставимой с царской. Однако эти старые мифы уже утратили убедительность. Тогда общего мнения о ней не сложилось, и дискуссия о ее происхождении спустилась с небес на землю.

Так, одни говорили, что она из бедной семьи и приворожила Тираната врожденной красотой и хитростью, другие предполагали, что она высокого происхождения и любвеобильный Тиранат ее похитил. Также ходили слухи, что он подобрал ее в сточной канаве, а потом осыпал драгоценностями. А еще была версия, будто он отнял жену у соседнего правителя. По другой теории, она влюбилась в Тираната и живет с ним по согласию. А может, граждане просто забыли, что сами вручили ее Тиранату. Или некий богатый торговец уступил ее в надежде на получение большей прибыли. Все предположения, основанные более на россказнях, чем на фактах, можно было назвать вполне логичными. Ко всем ним приплетались мудрствования о проблеме власти, умозаключения о возникновении государства. Но к сожалению, дискуссия о происхождении наложницы так ни к чему и не привела, и фокус ее сместился на природу личности этой женщины, что и приблизило падение Тираната.

Пройдя по закоулкам извилистого пути обсуждений, спорщики резюмировали свои подозрения и вынесли вердикт. Суть ее натуры такова: она возбуждает в окружающих вожделение, развращает завладевшего ею и, в конце концов, обрекает его на позор. Из-за ее порочности такой хороший или по меньшей мере неплохой правитель, как Тиранат, превратился во всеми презираемого деспота. Обжорство помогало ему восстанавливать силы, необходимые для удовлетворения ее похоти, а излишества были вызваны желанием угодить ее прихотям.

Еще большей критике подверглось ее недостойное поведение. Она кокетничала с приближенными Тираната и давно состояла в отношениях с начальником серебряного войска и главой тайных агентов, а порой могла вступить в связь с главарем преступной группировки или просто с красивым юношей. Ходили даже слухи, что она тайно прелюбодействует с врагами Тираната и лидерами протеста. И никто не мог понять, правдивы ли речи о ее пороках или все это напраслина.

Люди полагали своим долгом изгнать эту порочную женщину из Атерты, а для этого надо было свергнуть увлеченного ею Тираната и защищавшую его властную верхушку, но в их призывах не чувствовалось уверенности, поскольку к этой простой идее примешивалась извращенная похоть. Подспудное воздействие на сознание людей оказывали оживленные пересуды о ней, слухи о ее красоте и невиданном искусстве любви.

Помимо этого, дискуссии о ней развивались и в чисто теоретическом направлении. Речь шла главным образом о самом институте наложниц, долгое время существовавшем без всякой критики. И один из выводов заключался в том, что эту опасную и вредную традицию, низвергающую правителей в пучину коррупции и позора, необходимо уничтожить.

«Половое влечение — один из самых сильных инстинктов человека. Оно может одарить и вдохновить его. Однако наш строй разрешает правителю иметь только одну наложницу, и, если правитель глуп, она может стать для него скорее бедствием, чем подмогой. Поэтому предпочтительно упразднить эту систему и сделать наложницу общей собственностью граждан, чтобы она не могла больше приносить вред Атерте, либо навсегда изгнать ее, чтобы воздержание помогло нашему городу избавиться от несчастья».

Это утверждение, к сожалению, глубоко впечатлило только часть толпы и не получило большого отклика у большинства горожан. Одни считали эту систему полезной для города при условии нормального функционирования, а другие, более амбициозные, надеялись, что им выпадет шанс завладеть наложницей Тираната.

А теперь на мгновение оставим толпу и обратим наше внимание на положение сторонников Тираната.

Несмотря на монополизацию законотворчества и определения легитимности, у последователей Тираната отсутствовали собственные взгляды, они отличались пассивностью и были лишены критического мышления. Но когда мятеж стал чреват реформами, они тоже мало-помалу стали проявлять активность, высказывать суждения и обрели способность к критике. Такая трансформация не раз наблюдалась и в другие времена. В подобных случаях люди обычно расходятся во мнениях.

Одни одобряли стремление мятежников к переменам и тайно им сочувствовали. Самые радикально настроенные из них покидали ряды сторонников Тираната и присоединялись к толпе. А умеренные оставались с Тиранатом, но втайне мечтали о «реформах сверху». На первый взгляд умеренные, чей подход исключает кровопролитие и разрушение, кажутся намного мудрее, но их оптимизм в отношении возможности уладить конфликт и учесть при этом интересы враждующих сторон, уже прошедших через столкновение, обычно разбивается о реальность, и это свидетельствует об их недальновидности.

Другие отрицали наличие гражданской воли, способной осуществить реформы, но испытывали гнев и отвращение к мятежу. Виной тому было длительное исполнение властных полномочий при Тиранате, в процессе которого в них впитались самодовольство и жестокость. Особенно грешили этим приближенные к властной верхушке. Большая их часть решила разделить с Тиранатом его судьбу.

Существовали также граждане, не принадлежавшие ни к одной из сторон. Проще говоря, это были оппортунисты, которые играли на два фронта и ждали победы либо Тираната, либо повстанцев.

Соотношение сил конечно же не могло оставаться постоянным. Оно изменялось по мере развития событий: чем сильнее распространялся мятеж, тем меньше становилось число сторонников Тираната. Подобное явление объяснялось не сомнениями в правильности и законности происходившего, а скорее желанием извлечь практическую выгоду либо обеспечить себе долгую жизнь, пусть не слишком выдающуюся.

И вот теперь, когда толпа превратилась в хорошо вооруженное ополчение, началось активное обсуждение даты полномасштабного восстания. К тому времени с Тиранатом осталась немногочисленная погруженная в пессимизм властная верхушка, несколько цеплявшихся за власть и готовых за нее умереть приспешников Тираната, которые так прославились своими дурными делами, что даже пожелай они сдаться толпе, она бы их не помиловала, а также серебряное войско и святое войско, то есть личная охрана Тираната. Конечно, на стороне Тираната оставались и другие силы, в несколько раз превосходившие по численности выше очерченный узкий круг, но людей призвали туда согласно узурпированному сторонниками Тираната закону, и они были близки к тому, чтобы повернуть острия своих мечей против Тираната и примкнуть к горожанам.

Общее восстание граждан Атерты случилось раньше, чем ожидалось. Оно шло так, как и планировали лидеры: все силовые структуры, которые поддерживали Тираната, или перешли на сторону восставших, или были уничтожены. Опасения Тираната и его сторонников подтвердились, и мужчины, призванные на военную службу по узурпированному диктатором закону, примкнули к протесту.

Не сдался только мрачно возвышавшийся на холме дом Тираната.

В отличие от окружившей особняк толпы, воодушевленной быстрой победой, руководители восстания понимали, что взятие этой твердыни будет самой большой проблемой. Это прочное здание, подобное цитадели, с началом волнений было тщательно укреплено и стало практически неприступным. Но еще более их пугала потенциальная сила тех, кто засел в особняке: загнанный в тупик Тиранат, все еще остававшийся военным стратегом, управлял хоть и малочисленным, но элитным отрядом. Под его началом собрались хорошо вооруженные и тренированные воины серебряного и святого войск и возмужавшие в сражениях наемники. Это были люди, которые знали, что в случае поражения их ждет смерть.

Дополнительной проблемой для повстанцев стало отношение к бунту других полисов. Прямолинейная Спарта отказала повстанцам в помощи, так как подписала мирный договор с Афинами. В то же время пошли слухи, что Афины и некоторые другие города готовятся послать подмогу Тиранату, так как их властители и полководцы с давних пор дружественно относились к нему. Но вполне возможно, они боялись распространения бунта на свои города.

Если бы хорошо вооруженные и обеспеченные продовольствием Тиранат и его сторонники продержались до прибытия помощи, исход мог бы стать непредсказуем. Кроме того, руководителей мятежа беспокоило состояние толпы. Люди устали от боевых действий. Вывод руководителей оказался таков: нужно как можно скорее довести дело до конца, даже если это потребует жертв.

На подступах к дому Тираната разгорелось самое кровопролитное сражение, которое продолжалось несколько дней и несколько ночей. Обе стороны потеряли множество воинов, а холм превратился в обгоревшую массу грязи. Но вот победа стала склоняться на сторону превосходящей противника по силе и крепости духа толпе. Рассыпались надежды на то, что спасательный отряд прорвется сквозь ряды восставших и выручит Тираната и его последователей или что протестное движение, уставшее от разрушений и хаоса, само заглохнет. Забор, похожий на крепостную стену, был сломан, рвы засыпаны, укрепления разрушены, деревянный частокол сожжен. Серебряное войско и святое войско, не прекратившие сопротивление, были полностью уничтожены.

Победа мятежникам далась ценой долгой и упорной борьбы и больших жертв, но, когда, преодолев все преграды, они ворвались в опустевший особняк, рассудок их слегка помутился: им вдруг показалось, что победили они слишком легко, в одночасье. А один из них даже ощутил странную досаду оттого, что не встретил на своем пути должного отпора.

Толпа думала, что все, включая Тираната, погибли под градом метательных снарядов. Но это было не так. Повстанцы продвигались сквозь огромное здание, минуя одно помещение за другим и по привычке сжигая и разрушая все на своем пути, но внезапно увидели Тираната, который держал в руке чашу с ядом. Это случилось, когда они ворвались в его просторные роскошные покои, защищенные толстыми стенами и бронированными дверями. Тиранат уже потерял все, но его облик глубоко погруженного в раздумья человека все еще напоминал о том, что он был первым законно избранным правителем этого города. Странное величие и спокойная печаль окутывали его словно ореол. Своим невозмутимым видом и торжественным голосом, звучавшим так, будто он вовсе и не стоял на пороге смерти, Тиранат подавлял толпу:

— Помолчите! Я прошу вас немного подождать. Лишь до тех пор, пока моя возлюбленная за этими занавесями в последний раз не облачится в свой наряд, пока я не очнусь от своих сладких счастливых воспоминаний. Друзья мои, когда-то верившие в меня и любившие меня, молю вас великодушно позволить мне тихо отойти в мир иной вместе с моей вечной любовью. Сок ядовитой цикуты уже начал свой бег к моему сердцу, и я скоро покину вас, покину этот дом, этот город и исчезну из ваших воспоминаний.

Все это время он с неописуемой любовью пристально смотрел на занавеси, разделявшие комнату надвое. А толпа прониклась его спокойствием и, казалось, готова была ждать сколь угодно. Но тут прозвучал отрезвляющий голос подстрекателя:

— Граждане Атерты, разве вы забыли? Перед вами тот, кто угнетал нас, убивал наших родителей и братьев, сжигал наши дома. Смерть ему! Забросаем его камнями праведного гнева!

С этими словами он пронзил Тираната мечом. Толпу тотчас обуял свирепый гнев, который к тому времени стал для нее привычным. И, словно стыдясь своей минутной слабости, она обрушилась на Тираната, душа которого тут же покинула изрубленную в фарш плоть.

Толпа словно помешалась от вида крови и бросилась к занавесям, за которыми скрывалась наложница Тираната. Тут-то драма и подошла к своей нелепой и жалкой развязке.

Толпа не успела протянуть руки к занавесям, как те открылись и из-за них выступила женщина, одетая невестой. Это была пресловутая наложница Тираната. Без тени страха на лице, без намека на страдание при виде изрубленного любовника, опустив глаза, словно стесняясь, но при этом гордо выпрямившись, она двигалась навстречу толпе.

А толпа пришла в замешательство и, охваченная нестерпимой похотью, подобной позыву к мочеиспусканию, дала ей дорогу. Даже хладнокровный подстрекатель прикусил язык и лишь смотрел на женщину, ошеломленный ее ослепительной красотой. Мягко ступая, словно в такт свадебного марша, она медленно шла сквозь толпу. В этот момент откуда-то из толпы вынырнул мужчина, без колебаний обнял ее и как ни в чем не бывало увлек за собой.

Кем же был тот мужчина, возникший, как показалось толпе, словно из-под земли? Может, это был Софикл, впервые пробудивший спящее сознание граждан и тут же исчезнувший из поля зрения, или другой подобный ему ученый муж? Вовсе нет. Может, один из подстрекателей, превративших смутное недовольство граждан в настоящий бунт толпы? Отнюдь. Может быть, теоретик, красноречиво и блистательно опровергнувший реакционную теорию сторонников власти? Или тактик, преобразовавший мятежную толпу в полноценное войско и возглавивший его? Или снабженец, проявивший невиданную сноровку в вооружении армии? Может, один из людей искусства — провокаторов-сатириков, драматургов, писавших обличительные драмы, от которых кровь стыла в жилах даже у Тираната, или сочинителей маршей, вдохновлявших толпу? Ничего подобного. Этот почти не знакомый толпе и без сомнения величайший гражданин Атерты был автором всех вдохновляющих указаний, спускавшихся руководителям восстания и двигавших непростой процесс реформ.

Разумеется, его появление вызвало определенный протест. Некоторые граждане узнали его и нарекли новым Тиранатом, но их тут же куда-то утащила невидимая рука. Он был лишь старым политическим противником побежденного Тираната, и у него тоже имелись коварные амбициозные планы и непреодолимое стремление претворить их в жизнь. Этого человека сделал великим миф, который сотворили и распространили его последователи, углядевшие в беспорядках возможность повышения своего общественного статуса, и который был принят людьми без критики, поскольку в его основе лежала идея мессианства, частенько ловившая граждан в свои сети.

Впоследствии некоторые из руководителей восстания, ослепленные похотью, в открытую выказали свою симпатию наложнице Тираната, восставшей из мертвых подобно птице феникс, и были сразу же арестованы по подозрению в пособничестве Тиранату. Ключевые фигуры реформ потребовали отдать ее в совместное пользование — и были изгнаны. Призывавших казнить ее и настаивавших на упразднении системы, предполагавшей необходимость существования таких, как она, постигла похожая участь.

Когда в покоях наконец стало совершенно тихо, новый вождь торжественно объявил толпе:

— Уважаемые граждане, мы достигли своей цели. Тиран свергнут, и наш город станет городом свободы, равенства и процветания. Боги благоволят нам. Ненастье, терзавшее нашу любимую Атерту, миновало. Пришло время достойным и благоразумным гражданами возвращаться к своим семьями и честному труду, а нашему городу — цвести под сенью закона и порядка, что установили мы сами.

Затем, обняв гибкий стан наложницы, он исчез за роскошными занавесями, где наверняка располагалась мягкая постель убитого Тираната. Новое серебряное войско выстроилось перед занавесями, и толпа мало-помалу безмолвно рассеялась.

Дальнейшую историю Атерты можно назвать не иначе как печальной. Афины, со стороны наблюдавшие за падением Тираната, неожиданно раскрыли истинную причину своей заинтересованности в смене магистрата. Город должен был внести свою долю в казну расширившегося Делосского союза. Атерта не давала союзу свой флот и своих моряков, выплачивая вместо этого отступные, и хитрый Перикл, воспользовавшись сменой власти, увеличил сумму взноса, а новый магистрат, нуждавшийся в признании Афинами своей легитимности, вынужден был со скрипом на это согласиться.

А потом третировать город начала Спарта. Спартанцы лишь немного помогли Атерте с продовольствием и оружием, но при этом обращалась с новым магистратом как с подчиненным. Они потребовали, чтобы Атерта покинула Делосский союз и вступила в Пелопонесский. Нашумевшие реформы закончились ничем, зато город обзавелся лишним хозяином. В конце концов, Атерта попыталась спастись от притязаний Спарты, вступив в более тесные отношения с Афинами, и это стало ее последней и роковой ошибкой.

Летом 431 года до н. э., когда наконец разразилась Пелопоннесская война, спартанский царь Архидам возглавил самое сильное сухопутное войско Эллады и вторгся в Аттику. В ответ на оборонительную тактику Афин спартанцы срубили под корень все оливковые деревья, и первым из городов Делосского союза Аттики пострадал полис Атерта. Спартанская армия практически сровняла Атерту с землей, а ее уцелевшие жители разбрелись по ближайшим городам Пелопонесского союза — таким, как Коринф.

Здесь хотелось бы добавить следующее. Мятеж в Атерте начался с вопроса и закончился ничем — и все это натворил Софикл. А как так вышло, теперь не узнать: может, он переоценивал свой ум и знания, не обладавшие реальной силой, может, досадовая на несознательность сограждан, а может даже, он, прекрасно все понимая, хотел побудить безрассудных сообщников броситься в бой. Но говорят, что, услышав от одного гражданина окончание этой истории, Софикл пробормотал: «Халепа та кала» (Χαλεπα τα καλα), — что означает «прекрасное — трудно».