Вспышки воспоминаний: рассказы

ПИРРОН И СВИНЬЯ

Он старался избегать военных поездов. Даже думать не хотелось о трех годах армии. На гражданке он встречал людей, любивших вспоминать армейские годы. Но, попав в армию, он дал себе, наряду с разными прочими, клятву, что после увольнения не будет вести себя так глупо. В день перед отъездом он размышлял о том, что кончается эта несносная собачья жизнь и наконец он едет домой. Какой тут мог быть военный поезд?!

Но к рассвету ситуация изменилась. Он отложил денег на билет, но в ту ночь они с сослуживцами не на шутку разошлись, празднуя дембель, выпили больше обычного, и к отъезду в карманах было пусто. Повеселились, конечно, на славу, но теперь, сядь он на обычный поезд, хватало только до Тэгу. А от Тэгу до дома — двести ли пешего хода. Ничего не поделать, пришлось сесть в военный эшелон, отходящий со станции Ёнсан, той самой станции, которую он и во время службы старался избегать.

К счастью, был день всеобщей демобилизации, и в военном поезде для дембелей был приготовлен спецвагон. Народу внутри было мало, и он почувствовал себя лучше.

По привычке он занял место в десятом ряду от входа. В середине вагона он ездить не любил: сразу отчего-то чувствовал себя не в своей тарелке, будто середина магнитом притягивает всякие неприятности.

Он положил вещмешок на полку и уселся поудобнее. Пустые места перед ним заняли два дембеля.

— Не по мне это — ехать в центре вагона. Случись что, так и не выбежишь. А с краю сесть — и шумно, и люди мимо снуют… Вот тут в самый раз будет!

Судя по разговору, познакомились они тут же, в привокзальном баре или в столовой. Он пригляделся к болтавшему без умолку дембелю — лицо казалось знакомым. А болтун скользнул по нему взглядом и сразу узнал его:

— Ба, да кто ж это? Неужто это вы, Ли? Не помните меня? Я Хон Дондок.

Он тут же признал в нем Дундука Хона, как прозвали его сослуживцы.

Хон оказался в том же распределительном палку, в той же второй учебке, а после они попали в одну роту, один взвод и одно отделение. Он с легкостью узнал Хона не только из-за этих совпадений. По прошествии трех лет он помнил его лучше, чем других сослуживцев: с ним были связаны самые неприятные воспоминания времен учебки.

Хон батрачил в горной деревушке провинции Южная Кёнсан, откуда и пошел служить, подделав аттестат (в армию тогда не брали не окончивших среднюю школу). Он был единственным, кому за шесть недель не удалось овладеть не то что «Курсом молодого бойца», но даже простейшей армейской наукой. Хон не раз бывал наказан за то, что не успел собрать оружие в отведенное время. Хон постоянно терял казенное добро и амуницию, а ему, командиру отделения, то и дело приходилось выкручиваться, списывая утерю. Недаром Хону дали это прозвище — Дундук.

— Да, трудные были денечки.

Хон помрачнел, лицо его будто вопрошало, неужели, мол, ты все еще держишь меня за сосунка.

— Да какие там трудности! Ежели от дома далече, так для всех одинаково. Но я-то нашел себе тепленькое местечко и почище других отслужил. А вы куда попали?

— Не напоминайте. Вкалывал почти до самого увольнения, — ответил он, вспомнив бессонные ночи, проведенные за графиками проверок, и начальника отдела, то просьбами, то угрозами заставлявшего его работать до самой демобилизации.

— Что ж так? Всем положен отдых в конце службы. Где же ты служил? — Хон уже перешел на «ты».

— В отделе воспитательной работы дивизии NN.

— А, понятно. В штабе. Командир — только звучит хорошо, а на самом деле работа не из легких.

Действительно, он поначалу гордился тем, что как выпускник университета попал в штаб дивизии. Но вскоре понял, не важно, где и как исполнять свой долг перед родиной: система устроена так, что всем молодым парням приходится пройти через пот, кровь и слезы.

— А вы где служили?

— В стрелковой роте. В Чанпхари. От работы освободили два месяца назад. Спокойное местечко для службы.

Внезапно ему вспомнились изнуренные, подавленные лица солдат стрелковой роты на передовой, куда он ездил с проверкой. Может, служба в роте и не сравнится по тяжести с работой в горной деревушке, но вряд ли все было так гладко, как описывал Хон.

Будто прочитав его мысли, он начал расписывать свою вольготную армейскую жизнь:

— Ты-то, наверное, не знаешь, что такое работать в снабжении. Жратвы — вволю и одежды тоже. В день, когда курицу дают, сопрешь парочку, пожаришь потом — вкуснятина…

Но работать в снабжении — это не так просто, как кажется. Вообще-то такая работа вряд ли досталась бы полному невежде, каким был Хон. Тут был возможен только один вариант: Хон служил на кухне. Он стал тучным, его короткие руки, казалось, пропитались жиром и копотью. Обычно туда при распределении посылали перестарков или необразованных — от кого толку мало. Ему показалось, что его догадка была правильной. А Хон все заливался соловьем:

— Сержанты все у меня на цыпочках ходили. Ведь что насчет пожрать — так это сразу ко мне. А в выходные я отдыхал в местном кабаке. Мои запасы, будь то рис или лапша, никто даже пальцем не смел тронуть…

Хон явно пересказывал чьи-то армейские байки, и Ли подумал, что Хон изменился, и явно не в лучшую сторону. Но он не удивился, ему скорее было грустно, что три года службы превратили простого крестьянина в черт знает кого.

Тем временем Хон уже отвернулся и теперь распинался перед спутником, заглядывавшим ему в рот. Вагон наполнялся людьми, становилось шумно.

До чего ж лукавая штука — человеческая память. Давно ли они, стиснув зубы от жуткого мороза, стояли в дозоре, давно ли страдали от дедовщины, обливались потом от непосильных тренировок, в которых в общем-то не было надобности? Когда же это было? Десять лет назад? Двадцать?

Он жалел о потраченном времени и, будто отгораживаясь от гула вагона, прикрыл глаза. Поезд уже пересекал реку Ханган.

Его сознание поглощала мутная волна дремоты, как вдруг грохот распахнутой двери и громкий рев заставили его очнуться.

— А-а-а! Собаки сухопутные! — солдат в черном армейском берете, изрядно пьяный, надрывал глотку. Еще один, появившийся следом, попытался его урезонить:

— Тише ты! Здесь дембеля едут.

Но крикун не унимался. Ухмыляясь, огляделся вокруг, наблюдая за реакцией вагона. Вдруг стало до жути тихо.

— Значит, дембеля… И что тут такого? Их тоже заставим раскошелиться.

Второй попытался снова:

— Ну посуди сам, сержант Им, три года мужики потом и кровью обливались, а теперь домой едут.

— Заткнись, щенок! С них, наоборот, три шкуры драть надо. Кому-то еще год в армии штаны просиживать, а эти задницы уже домой намылились!

Он снова пнул дверь и махнул рукой в сторону входа. Ввалились еще шестеро, будто только и ждали сигнала. Второй, сделав вид, что не в силах совладать с ситуацией, пожал плечами и приступил к делу:

— Вы уж извините. Скиньтесь по монете, а то бедным солдатам и выпить не на что. За бесплатно работать мы не будем! — Речь звучала отработанно. Они вытолкнули вперед одного из вновь вошедших, и ведущий звучно представил:

— Гордость нашей армии, в прошлом заслуженный певец На… Встречайте аплодисментами!

В разных концах вагона раздались неуверенные хлопки, многие, видимо, уже сталкивались с подобным во время поездок домой на побывку. Конферансье с удовлетворенным видом сказал юному таланту:

— Ну, давай, спой нам пару куплетов!

Талант не походил на заслуженного певца На ни внешним видом, ни манерой исполнения. Его хриплый голос заполнил вагон. Тем временем подельники обходили пассажиров. Раздался звук падающих монет.

— Эй, ты что, меня за нищего держишь?

Песня прекратилась, в ход пошли ругательства. Бормотанье, шлепок по щеке, звук удара. Он обернулся — рядах в пяти от него избивали дембеля.

— Ха! Две монеты. Засунь их в… своей бабе, скотина! Помирать от жажды буду, а на твои деньги пить не стану!

В вагоне поднялся ропот. Типы в черных беретах угрожающе сверкнули глазами, и вновь стало тихо. Он изначально считал происходившее отвратительным, и тут его охватил гнев. Особенно его злило, что столкнуться с этим пришлось по дороге домой, когда, как он думал, насилие было уже позади.

Но он был один. Все, что он мог сделать, — ждать прихода железнодорожной охраны или военного патруля. Но такова уж особенность хранителей порядка — являться тогда, когда в них нет надобности. Талант вновь затянул песню, снова зазвенели монеты.

— Что ж в этом вагоне охраны нет, что ли? — будто прочел его мысли Хон.

Он внезапно почувствовал раздражение. Отвращение к сотне сослуживцев, страдавших от грубости нескольких солдат, неожиданно превратилось в ненависть к Хону. И тут же — в ненависть к себе: «Мои руки тонки, мой голос тих, душа слаба. Нет во мне сил противиться жестокости, увлечь за собой привыкших к повиновению товарищей».

Тем временем обиралы подходили все ближе к его ряду. Терзаемый отвращением к себе, он безвольно нащупал в кармане горсть монет. Хон тоже рылся в карманах в поисках мелочи. Тут в соседнем ряду поднялся здоровый, грубоватый на вид дембель:

— Ах вы, суки поганые, я долго вас терпел, но терпение мое кончилось!

Обиралы злобно уставились на него:

— На грубость нарываешься?

— С вами, щенки, я разговаривать не собираюсь! Где ваш старший? Там у дверей не он стоит? — Видно было, что словами его не запугать.

— Вы посмотрите на него!

Один из обирал попытался его ударить. Дембель чудесным образом увернулся, а хозяин кулака скорчился на полу, вопя от боли. Дембеля в воодушевлении вскочили с мест, и солдаты в черных беретах приостановили атаку на героя.

— Вы чего, мужики? — словно почуяв неладное, в дверях появился пьяный сержант.

— Сержант, уж ты наверняка должен знать! Слышал про остров Белых костей? Я оттуда возвращаюсь.

Он понятия не имел, что это за остров. А сержант, судя по всему, знал. Но, не желая сразу сдавать позиции, оскалился:

— Ну знаю, и что с того? Что ж ты с этими сухопутными крысами сидишь, пойдем лучше с нами выпьем.

Ли напряженно вглядывался в невесть откуда взявшегося смельчака, будто пытаясь по выражению лица разгадать его намерения. Герой неподобающе герою заколебался. Казалось, он взвешивал все «за» и «против».

— Ну, составишь нам компанию? — снова предложил сержант.

Уже весь вагон смотрел на дембеля, каждый надеялся, что выбор будет правильным. Но вышло наоборот.

— Пойдем, если у тебя есть что выпить. — Он исчез вслед за сержантом. Вероломство героя повергло его в отчаяние. Те немногие, кто встал поддержать храбреца, рухнули на свои местам.

Тут очередь дошла до него.

— Эй, что у тебя с лицом? Будто лимон проглотил! — спросил обирала, словно догадавшись о его чувствах. А он и вправду едва сдерживался. От вопроса солдата ему стало еще хуже.

— Не приставайте к нему. Он болеет, — внезапно встрял Хон. С чего он взял? Может, принял его бледность от гнева за признак болезни?

Обиралы отстали и прошли к следующему ряду.

— Вот и ладно, эта сволочи — нелюди какие-то. Они, конечно, бесят, но вам надо сдержаться и потерпеть.

Значит, Хон понял причину его бледности и нарочно соврал про болезнь. И это взбесило его еще сильнее.

— За три года научились только плохому… — вырвалось у него помимо его воли.

Хон усмехнулся.

— А кто хорошему-то научился? Что ты, что я дешево отделались — скинулись по сто вон, так что не бери в голову, — сказал Хон и следом сделал великодушное предложение: — Может, выпьем по стаканчику, расслабимся. Эй! Бутылочку соджу[22] сюда! — окликнул он продавца с тележкой, проходившего мимо.

— Пейте один, — тихо промолвил он, пытаясь сдержать кипящее нутро.

У него не было причин сердиться на Хона. Но Хон снова вывел его из себя.

— Вот суки, купи им выпить, когда у тебя самого на выпивку не хватает… Но говорят же, не давай сердцу воли в гневе, так что выпей, залей обиду.

Он не сдержался и резко одернул его:

— Отстань!

Увидев его побледневшее от злости лицо, Хон чуть съежился, натянуто улыбнулся и протянул стакан сидевшему рядом соседу.

Он надвинул кепку на глаза и откинулся назад. Поспать не удастся, так хоть отвернуться и не видеть этого унижения. Но уши заткнуть было нечем.

— Ой, спасибо! — Совсем рядом глупец-дембель вознамерился откупиться и пожертвовал тысячу. Черный берет вопил во всю глотку: — Вот спасибо так спасибо! Налейте ему, целый штукарь пожертвовал!

Он не понимал, отчего вдруг настроение толпы поменялось. Вблизи него сцена с купюрой, будто под копирку, повторилась несколько раз. Потом пыл жертвователей поубавился, и вновь звенели монеты. Вдруг откуда-то из центра вагона раздался голос обиралы:

— Эй, ты что, нищий? Тебе что, сто вон жалко?

— Денег мне не жалко, просто я не вижу причины платить, — отчетливо произнес кто-то бесстрастным голосом.

Ему стало стыдно. Он посмотрел в ту сторону. Бледный, худой дембель стоял напротив одного из черных беретов.

— Ах ты сволочь, ты что это, на халяву песни слушал?!

— А я их не заказывал! Они мне только спать мешают…

— Так ты, козел, издеваешься?!

Внезапно один из обирал ударил дембеля в лицо. Тот покачнулся, но не упал. Из носа хлынула кровь. Худой дембель спокойно достал из кармана платок и утерся. Глаза его заблестели.

— Ты ударил человека. Я еще не уволен в запас, а значит, все еще являюсь капралом. А ты просто солдат. Это преступление против старшего по званию, ты попадешь под трибунал!

Откуда-то взялся их сержант и ударил беднягу кулаком в живот:

— А я сержант, так что могу и ударить! Ты, недоносок, заткнись и гони деньги! Это приказ!

Худой дембель скорчился от боли, но снова выпрямился:

— Я оспорю незаконный приказ. Ты не вправе мне приказывать. Это акт насилия. Тебе тоже придется ответить за это!

— Эй, у тебя что, папаша — прокурор, что ли? Вот тебе закон!

И снова пошли в ход кулаки. Но в перерыве между ударами раздавался ясный голос худого храбреца:

— Вы ответите перед законом!

Положение было безнадежным. В ход пошли не только кулаки, но и ботинки. Под градом ударов храбрец осел на пол.

Ли мрачно посматривал в сторону выхода. Как второго пришествия, ждал военную полицию или охрану поезда. Но они были так же далеки, как закон и порядок.

Вместо них в проходе появился тот, кого совсем не ждали. Двое в черных беретах втащили за собой недавнего героя. Кто-то измочалил его так, что лицо опухло до неузнаваемости. Один из них кинул героя на сиденье и громко, чтобы все слышали, проворчал:

— Ничтожество, а строит из себя…

Пнул его, развернулся и вышел.

Когда избивали худого дембеля, в вагоне раздавались жалостливые вздохи и протестующее бормотание, которые вполне могли вылиться в сопротивление. Но неожиданный поворот событий заставил всех замолчать.

Он подавленно смотрел на возобновившиеся поборы. Но в попытке выжить люди не зря объединяются в группы. Черные береты усадили к стене бесчувственного дембеля, поборы продолжились, как вдруг откуда-то раздался громкий взволнованный крик:

— Что же вы сидите? Три года нас шпыняли, так еще и сегодня будут?!

Толпа зашевелилась, будто разом очнувшись ото сна. Этот крик подействовал на людей как ветер на тлеющий огонь.

— Ах вы гады!

— Жить надоело?

Черные береты занервничали. А голос продолжал подстрекать:

— Нас тут человек сто, и мы будем терпеть издевательства от пятерых?

Черные береты рыскали глазами в поисках хозяина голоса, а тот, будто не замечая угрозы, продолжал:

— Вы что, не мужики, что ли? Приедете домой — что же вы бабам своим скажете?

Береты вычислили, откуда доносился голос, и направились туда. Но, к своему несчастью, они еще не поняли, что наступил переломный момент. Не успели они сделать и нескольких шагов, как послышались гневные крики:

— Правду говорит! Что, так и будем терпеть?!

— Они такие же люди, как и мы! Один не справится, так втроем навалимся, а где трое не осилят — десяток налетит…

Гул крепчал. Особенно старались те, кто еще не выложил денег. У них, казалось, было больше рвения разделаться с нахалами.

— Даже если забьем их до смерти, всех не пересажают! В худшем случае на пару месяцев позже домой вернемся, — раздался опять тот же голос.

Толпа бушевала все сильнее:

— Правильно, мочи их! Забьем до смерти!

— Перегородите дверь, чтоб не сбежали!

Дембеля повскакивали с мест, несколько человек и вправду перегородили выходы.

Обиралы растерялись от внезапной перемены. Они застыли, недоуменно переглядываясь. Тут одного из них схватили за плечи и потащили.

Бедняга не успевал отбиваться от градом сыпавшихся тумаков. Больше десятка солдат подняли его легко, как пушинку. Они преодолели несколько рядов и бросили свою жертву в проходе, как раз там, где сидел он. Не остановившись на этом, добавили еще с десяток пинков.

Но черные береты есть черные береты. Специальная подготовка дала о себе знать, и они быстро нашли выход из ловушки. У одного из оставшейся четверки в руках была бутылка, и он разбил ее, второй, воспользовавшись замешательством толпы, ногой выбил окно, и они вооружились осколками. Встав спина к спине, они начали пробиваться сквозь толпу разъяренных дембелей. Угрожающе размахивая стеклом, они продвигались к выходу, и дембеля не могли их остановить. Так, с руганью и криками, они все ближе подбирались к двери.

Он неожиданно почувствовал облегчение. По-прежнему не ввязываясь в битву, он наблюдал это безумие со стороны; душа его была опустошена. А тем временем сражение приближалось к тому месту, где он сидел.

— Что за ерунда, зачем с ними драться? Хотят валить — пусть валят! — неожиданно воскликнул Хон. Бутылка с соджу была пуста лишь наполовину, но на его щеках уже вызревал румянец.

Он осознал: только они двое еще не ввязались в это безумие. И с отвращением взглянул на Хона. Тот чем-то походил на сонную свинью. Но тут неожиданный поворот событий отвлек его внимание от Хона. Черные береты были уже в трех шагах от них, когда раздетый по пояс дембель перелез через сиденья и перегородил им дорогу:

— Не пройдете, сволочи! Как хотите — не пройдете. Сначала вам придется меня порезать! Мне все равно дома делать нечего…

Береты резко остановились.

— Ну, давай, режь! Помру — хорошо, пролежу пару месяцев в больнице — тоже ничего.

Парень будто и вправду был готов умереть. Его голый торс был сплошь усеян страшными шрамами.

Один из обирал растерянно спросил:

— Что же нам делать?

— Брось стекло на пол. Стань на колени и проси прощения у дембелей.

Но они смекнули, что без оружия им не выжить.

— А ну, в сторону!

Один из них нетерпеливо взмахнул осколком. По руке полуголого дембеля побежала струйка крови. Но он продолжал стоять, тыча в свой живот:

— Сюда, сюда целься! Тогда уж точно помру. А не помру, так в больнице вдоволь поваляюсь. Да я буду не я, если испугаюсь какой-то стекляшки! — кричал он, как будто был бессмертным.

— Вот и умри, сволочь!

Берет взмахнул осколком еще раз. Дембель попробовал увернуться, но на его груди появилась глубокая рана. По торсу заструилась кровь.

Тут очнулись оторопело стоявшие дембеля, раздались крики:

— Бей их, бей гадов!

В обирал полетели подушки сидений, сумки, на них обрушился град ударов. В мгновение ока из четырех черных беретов на ногах остался только один. Остальных растащили в разные стороны. Стоны и крики, казалось, доносились отовсюду.

Оставшийся обирала, похоже, осознал безнадежность положения. Его лицо исказил инстинктивный страх смерти. Он резко бросил на пол стекло, упал на колени и начал молить о пощаде:

— Не убивайте, простите, пожалуйста…

Но ему не дали продолжить: со всех сторон сыпались удары и пинки. И он, скрючившись креветкой, повалился на пол.

Поскольку обирала лежал в нескольких шагах от него, он поневоле оказался в эпицентре бойни и, оцепенев, наблюдал за этим судом Линча.

Откуда у них взялось столько бессердечия и злобы, ведь минуту назад они сидели тихо, словно мыши? Если обирала пытался встать, его били кулаками, если падал на пол — ногами. Один из дембелей даже затушил об него сигарету. Но в ответ раздался лишь сдавленный стон. Судя по душераздирающим воплям, наполнившим вагон, он понял, что остальных постигла та же участь.

— Да хватит с них! Угомонитесь! — Кто-то, видать опомнившись, попытался урезонить остальных. Но со всех сторон раздались яростные крики:

— Тебе что, неясно, кто прав?

— Вырвать это зло с корнем!

Дембеля впали в безумие. Он смотрел на их кровожадные лица, и ему вдруг стало страшно. А если они убьют этих обирал?

Он чувствовал, что нашел бы в себе мужество разделить с ними ответственность, будь у них моральное право убивать. Но такого права у них не было. Их переполняла ненависть и крайнее возбуждение.

«Что же мне делать?» — подумал он. Сперва ему пришла в голову мысль, что нужно их урезонить. Но такая попытка только что провалилась у него на глазах. Он не отважился призвать товарищей к отпору тогда и не сможет справиться с их неуемной жестокостью сейчас. Ему оставалось только покинуть это безумное место. Осторожно пробираясь сквозь толпу разъяренных спутников, он вышел из вагона. Закон и порядок, как обычно, запаздывали. Он отыскал себе место в соседнем вагоне и собирался сесть, когда услышал звук свистка, а затем и увидел бегущих полицейских. Вздох облегчения прорвался сквозь его угрюмое уныние.

Тут кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел Хона. Тот успел сбежать раньше и теперь сидел позади него:

— Вот и отлично, ты тоже здесь! Я хотел позвать тебя с собой, но побоялся, что ты опять разозлишься…

Он был неприятно поражен. Но тут на него вновь накатила волна безнадежности и отчаяния.

— Уж очень я не люблю, когда шумно. Давай по глотку выпьем. — Хон протягивал ему поверх спинки сиденья недопитую бутылку. Он бессильно протянул руку.

Хон давно задремал, а ему не спалось. Он пил соджу и думал о старых родителях, продавших поле и огород, чтобы послать его учиться, — это была их заслуга, что в отличие от Хона он помнил такую историю:

«…Однажды Пиррон сел на корабль и отправился в путешествие. Но посреди океана корабль попал в шторм. Люди, не находя себе места, в отчаянии метались по палубе. Они кричали, молились, пытались связать плоты… “Что же делать мне, мудрецу?” — подумал Пиррон. Но ничего не шло на ум.

На палубе, среди людского безумия, мирно спала свинья. И все, что смог сделать Пиррон, это последовать ее примеру».