Я до сих пор не бог. Книга XXXVII

Глава 10 Один обещанный танец

КИИМ.

Широково.

Четыре дня спустя.

Телефон зазвонил в шесть утра.

Я не спал. Лора подняла меня в пять. А все из-за того, что новые каналы опять барахлили ночью, и она провела калибровку, от которой тело мелко трясло, как стиральная машина на отжиме.

На экране высветилось «Романов П. П.» Я посмотрел на имя и почувствовал легкий дискомфорт. Романов не звонил по утрам.

— Михаил, — голос Петра был слишком ровным. Так звучит человек, который держит себя в руках из последних сил. — Мать просит тебя сейчас приехать.

— Еду, — сказал я без лишних вопросов.

Больше ничего не нужно было говорить. Я все понял по его голосу.

— Лора, — мысленно обратился я, натягивая штаны.

— Дорога займет минут двадцать от силы, — она появилась рядом в строгом черном платье. — Ты пока не можешь сам телепортироваться, дорогой.

— Ну, двадцать минут из Широково до столицы, это прям роскошь.

— Миша. Склянку Есенина не забудь.

Я остановился. Посмотрел на тумбочку. Маленькая темная склянка без надписи лежала рядом с часами. Обезболивающее, как сказал Есенин, чтобы Катерина не мучилась. Я убрал ее в пространственное кольцо.

Дима спал на соседней кровати. Я прошел мимо, стараясь не шуметь. В коридоре уже горел свет. Кто-то из студентов возвращался с ночного рейда.

Тихо выскользнул из здания. Утренний мороз щипал лицо.

— Лора, прикрепи Болванчика к пацанам. Пусть ведет записи лекции.

— Сделано.

Двадцать минут. Один портал, одна машина. Москва встретила меня серым небом и мокрым снегом.

Кремль.

Москва.

У входа ждал помощник царя. Обычно суетливый и нервный, сейчас он был неестественно тихим. Он провел меня через боковой вход, мимо гвардейцев, которые молча кивали, и дальше по знакомому коридору.

— Как она? — спросил я.

— Плохо, — коротко ответил Рафаил и больше ничего не сказал.

Комната Катерины находилась на третьем этаже. Массивная дубовая дверь, за которой меня уже ждала вся семья Романовых.

Я вошел.

Катерина лежала в кровати. Не в кресле, как в прошлый раз. Видимо, уже не могла сидеть. Белые простыни, белая подушка, бледное лицо. Но глаза… Глаза были ясные и спокойные.

У окна стоял Чехов. Михаил Павлович выглядел так, будто не спал трое суток. Руки за спиной, плечи опущены. Он даже не повернулся, когда я вошел. На подоконнике стояли пустые склянки, использованные рунные повязки. Следы проигранной битвы лучшего лекаря Империи.

— Лора? — мысленно спросил я.

— Все, Миша, — тихо ответила она. — Органы отказывают один за другим. Каналы практически разрушены. Чехов замедлил процесс на несколько дней, но остановить не смог. Никто бы не смог.

У кровати сидел Петр. Рукава его кителя были закатаны, а галстук ослаблен. Он держал мать за руку. Рядом была Катя. Ее обычная бойкость куда-то исчезла. Она сидела тихо, как мышь, и смотрела на бабушку, не отрываясь. Анастасия стояла у стены, скрестив руки на груди. Несмотря на непроницаемое выражение лица, я видел, как подрагивает жилка на ее шее.

Павел стоял в углу, прислонившись к стене. Успел прилететь с западной границы. Черный костюм, перчатки, — он старался выглядеть подобающе ситуации. Наши взгляды пересеклись, и он коротко кивнул.

— Михаил, — голос Катерины был тихим, но удивительно четким. — Подойди.

Я подошел и сел на стул рядом с кроватью.

В ее правой руке лежал камушек. Тот самый, который Валера положил на стол рядом с чашкой при нашем последнем визите. Только сейчас он едва светился. Слабый, мерцающий огонек, как догорающая свеча.

Я достал из пространственного кольца склянку Есенина и поставил на тумбочку рядом с кроватью.

— Это от Сергея Александровича, — сказал я. — Обезболивающее. Если будет тяжело…

Катерина посмотрела на склянку. Потом на меня и покачала головой.

— Бессмысленно, Михаил, — она тепло улыбнулась. — Мне не больно. Чехов об этом позаботился. А то, что болит, нельзя вылечить зельем.

Я не стал спорить.

— Тогда я передам ему, что вы отказались, — сказал я. — Он расстроится. Он очень старался.

— Передай ему спасибо, — Катерина легонько сжала камушек в руке. — И Валерию спасибо за грелку. Она мне очень помогала эти дни. По ночам руки мерзнут, а камушек теплый, как маленькое солнце.

Я посмотрел на камень. Он мерцал, слабо и неровно подрагивая, словно сердцебиение.

Петр сидел молча. На его лице залегли морщины, которых неделю назад не было, под глазами висели мешки. Чехов у окна тяжело вздохнул и отвернулся. Увидел что-то на улице и уставился туда, будто это было самое важное зрелище в мире.

Мне нечего было здесь делать. Я не лекарь, не родственник и не волшебник, способный отменить смерть. Я просто парень, которого попросили приехать. И я приехал.

— Катерина Алексеевна, — я встал. — Я буду рядом. Если что-то понадобится, я в соседней комнате.

— Михаил, — она позвала, когда я уже был у двери.

Я обернулся.

— Ты обещал построить что-нибудь красивое. Помнишь?

— Помню.

— Хорошо, — она кивнула. — И еще. Позаботься о моем мальчике. Он сильный, но иногда даже сильным нужен кто-то рядом.

— Обещаю.

Она улыбнулась. После чего я вышел.

В коридоре я прислонился к стене и закрыл глаза. Лора стояла рядом и внимательно смотрела на меня.

— Лора.

— Да?

— Свяжись с Элем. Скажи…

Я замолчал. Что сказать? Что Катерина умирает? Он и так знает. Он оставил ей часть камня.

— Скажи, что камень еще светится.

— Хорошо.

Палата Катерины.

В это же время.

Когда за Михаилом закрылась дверь, Петр не шелохнулся. Он по-прежнему держал мать за руку. Пальцы его были теплыми, а ее все холоднее, несмотря на камушек.

— Петя, — тихо позвала Катерина.

— Да, мама.

— Не делай такое лицо. Ты похож на отца, когда он проигрывал в шахматы. А он проигрывал крайне редко, так что зрелище было так себе.

Павел в углу чуть дернул уголком рта. Катя шмыгнула носом.

— Мама, — Петр наклонился ближе. Голос его стал чуть хриплым. — Мы найдем способ. Чехов…

— Чехов сделал все, что мог, — мягко перебила Катерина. — И даже больше. Миша, выходи из-за шторы, хватит там стоять.

Чехов, который действительно стоял у окна за тяжелой шторой, вздрогнул и вышел.

— Я просто проверял форточку, — пробормотал он.

— Конечно, — улыбнулась Катерина. — Форточка в порядке?

— В идеальном, — коротко ответил лекарь.

— Вот и славно. Теперь садись и перестань прятаться. Я хочу видеть всех.

Чехов сел. Анастасия подошла ближе и встала за спиной Кати. Павел оттолкнулся от стены и тоже приблизился.

Катерина обвела их взглядом. Своего мальчика, которого растила в тридцать лет, а потом триста лет наблюдала издалека. Его детей: строгую Настю, болтливую бунтарку Катю, серьезного Павла. И Чехова, который лечил ее с такой яростной решимостью, будто мог победить смерть голыми руками.

— Послушайте меня, — голос ее стал серьезнее, но не потерял мягкости. — Мы с Петей всегда будем за вами присматривать. Оттуда, — она чуть подняла палец, указывая вверх. — Не знаю, как это работает, но если Петя нашел способ прожить триста лет в теле птицы, а потом вернуть меня, то уж присмотреть за вами сверху мы как-нибудь сумеем.

Катя всхлипнула.

— Бабушка…

— Тише, маленькая, — Катерина погладила ее по руке. — Не надо слез. Я прожила очень долгую жизнь. Гораздо дольше, чем заслуживала. Ваш дед подарил мне время, и я потратила его на самое важное. На то, чтобы увидеть, какими вы выросли. Но Петя меня уже заждался. Он ведь обещал мне танец, и, зная его, он там уже три раза переставил мебель и выгнал весь оркестр за неидеальное исполнение.

Павел сдавленно хмыкнул. Петр сжал губы, но в глазах его что-то блеснуло.

— Мама, — Петр наклонился и поцеловал ее руку. — Спасибо за все. За то, что все это время была с нами, даже когда мы не знали.

— Ну а как иначе? — она улыбнулась. — Я же мать. Это наша работа, быть рядом, даже когда нас не видят.

Анастасия отвернулась. Плечи ее дрогнули. Катя уткнулась лицом в одеяло. Павел посмотрел на потолок.

И тут Катерина рассмеялась. Тихо, но от души.

— Боже мой, какие лица, — сказала она. — Вы что, решили, что я умру прямо сейчас? Вот так, посреди разговора? Ну уж нет! Конечно, нет!

Все замерли.

— Уж пару дней я точно продержусь, — она приподняла подбородок с таким достоинством, будто собиралась броситься с кулаками на всех присутствующих. — Не доставлю вам удовольствия плакать над моим телом так рано. К тому же, мне обещали принести вишневое варенье из запасов Кузнецова, и я намерена его попробовать.

Тишина длилась секунду, а потом все заулыбались. Криво, сквозь боль в горле, но заулыбались.

— Бабушка, ты невозможная, — прошептала Катя, вытирая глаза.

— Романовы все невозможные, дорогая. Это семейная черта, — ответила Катерина и зевнула. Показательно, но убедительно. — А теперь, все вон из моей комнаты. Мне нужно поспать. Я старая женщина, и мне положен дневной сон.

— Мама…

— Вон, я сказала, — она махнула рукой. — Петя, ты первый. Ты царь, подавай пример. Иди, поработай. У тебя страна, если ты забыл. Павлуша, тебе нужно отдохнуть, ты бледный, как смерть, не знаю… Покушай там… Прости за неудачное сравнение. Настя, Катя, идите, выпейте чаю и перестаньте реветь. Чехов, оставь мне ту желтую настойку и можешь быть свободен. Я хорошо себя чувствую.

Она не чувствовала себя хорошо. Все это знали, но повиновались. Потому что спорить с Катериной Романовой было бессмысленно триста лет назад, и не стало осмысленнее сейчас.

Один за другим они вышли. Петр вышел последним. Задержался у двери и обернулся.

— Мама.

— Иди, Петя, — она мягко улыбнулась. — Я никуда не денусь. Варенье мне только к вечеру принесут.

Он кивнул и закрыл дверь.

Комната Катерины Романовой.

Когда шаги в коридоре стихли, Катерина позволила себе закрыть глаза. Маска бодрости, которую она держала последний час, рассыпалась, как мокрый песок.

Боль вернулась. Тупая, похожая на тяжелый камень, лежащий на груди. Болезнь делала свое дело.

Она опустила взгляд на камушек в руке. Золотистое свечение стало совсем слабым. Как огонек спички перед тем, как она погаснет.

— Валерий, — прошептала она, обращаясь к камню, как к живому существу. — Спасибо за тепло. Без тебя эти ночи были бы совсем холодными.

Камень мигнул чуть ярче, словно услышал. Катерина откинулась на подушку и посмотрела в потолок.

Да, все как и много лет назад. Кремлевские потолки всегда были красивыми.

— Я просто не хотела, чтобы они видели, — прошептала она. — Пусть запомнят меня такой. Ворчливой, бодрой и иногда веселой.

Она улыбнулась.

— Петя, — сказала она еще тише. — Ты ведь там? Ждешь?

В комнате стояла тишина. Только тиканье часов на стене.

— Ты обещал мне танец, подлец. Две строчки оставил. Две! За триста лет брака, две строчки, — она тихо рассмеялась и тут же закашлялась. — Ты всегда был таким. Мог целый мир переделать, а в записке для жены написал всего две строчки.

Она сжала камушек крепче.

— Я иду, Петя. Скоро буду. Надеюсь, ты хотя бы оркестр нашел приличный. Если я увижу там этого кривого трубача из Сомерсета, я тебя не прощу.

Ее глаза мягко закрылись. Как закрываются, когда человек засыпает после долгого, невыносимо длинного дня.

Дыхание стало реже, тише и медленнее.

На губах осталась теплая, спокойная улыбка.

Камушек в ее ладони мигнул.

Мигнул еще раз.

И погас.

Сахалин.

Администрация Южно-Сахалинска.

Кабинет губернатора.

Тот же час.

В кабинете губернатора Сахалина стоял хорошо организованный хаос: стопки документов, три пустые чашки кофе, перьевая ручка, очки. На стене висела карта Сахалина, вся в цветных метках. На столе стояла пепельница с недокуренной ванильной палочкой.

Трое сидели молча.

Эль за столом снова был в человеческом облике. Высокий, стройный мужчина с темными волосами и красными глазами, скрытыми за стеклами темных очков. В строгом костюме в полоску и лакированных туфлях.

Валера сидел в кресле напротив, откинувшись назад. В шортах и рубашке с пальмами. Руки на подлокотниках. Лицо непривычно серьезное.

Мисс Палмер находилась у окна, скрестив руки. Волосы убраны назад. На ней было строгое платье без украшений. Она смотрела на то, что лежало на столе между ними.

Небольшой круглый камень. Вторая половина того камня, который Валера отдал Катерине.

Когда одна часть светится, то светится и вторая. Когда одна гаснет…

Камень на столе слабо мерцал. Как сердцебиение человека, который засыпает.

Мигнул.

Мигнул еще раз.

И на этом все.

Тишина в кабинете стала давящей. Стекло в часах на стене треснуло от напряжения.

Валера смотрел на потухший камень. Потом медленно опустил голову.

— Все, — сказал он тихо. — На этом все.

Мисс Палмер повернулась от окна, подошла к Элю и положила руку ему на плечо.

— Эль, — она сказала это как можно мягче.

Он промолчал. Продолжал смотреть на шарик.

— Я раньше так сильно ни в кого не влюблялся, — произнес Эль. Голос ровный, как и всегда. Но под этим контролем что-то трескалось. — Я вам не рассказывал… Я прилетал к ней с предложением все исправить. У меня хватило бы сил. Я бы мог пожертвовать вообще всем! Но она отказалась. Сказала, что не стоит…

Палмер ничего не сказала.

Эль медленно повернулся к окну, снял очки и положил на стол.

Валера посмотрел на Палмер, после молча кивнул в сторону двери. Та поняла. Убрала руку с плеча Эля и тихо пошла к выходу. Валера поднялся из кресла и подошел к выходу.

Но остановился у двери и обернулся. Хотел что-то сказать, но передумал.

Дверь закрылась.

Эль стоял у окна. За стеклом был зимний Южно-Сахалинск. Заснеженные крыши, дым из труб, далекая серая линия океана. Город, которым он управлял. Страна, которую он защищал. Люди, которых он пугал одним своим видом.

По его щеке скатилась одна слеза. Она прочертила дорожку по скуле и упала на подоконник, оставив маленькое мокрое пятно.

Эль не вытер ее. Просто стоял и смотрел в окно, пока серые тучи заполонили небо.

В коридоре Валера остановился. Палмер стояла рядом, скрестив руки.

— Он справится? — тихо спросила она.

— Справится, — ответил Валера. — Просто ему нужно время.

Палмер кивнула.

— Пошли, — сказал он. — Дел много. Нечто не будет ждать, пока мы тут грустим.

Они пошли по коридору. Два древних существа из мертвого мира, идущие по коридору администрации маленького острова на маленькой планете, которая почему-то стала им домом.

Она стояла у входа и не понимала, как оказалась здесь.

Ноги не болели, руки не дрожали, грудь не жгло. Тело было легким, каким не было уже очень, очень давно.

Катерина опустила взгляд на свои руки. Они были молодые, без морщин, без вен, без пигментных пятен. Пальцы длинные и изящные — как тогда, когда она в первый раз надела перчатки для бала.

Она коснулась лица. Щеки мягкие, кожа упругая. Волосы светлые и густые, уложенные в высокую прическу, украшенную мелкими жемчужинами.

На ней было темно-синее, вечернее платье, с серебряной вышивкой по подолу. То самое платье, которое она надевала только один раз в жизни: на свой первый бал в Кремле, триста лет назад. Платье, в котором она танцевала с мужем. Первый и единственный танец — потом уже война, заговоры и трехсотлетняя разлука.

Она шагнула вперед.

Тронный зал был таким, каким она его помнила. Золотые колонны уходили ввысь, теряясь в мягком теплом свете, который лился отовсюду и ниоткуда. Хрустальные люстры горели тысячью огней, бросая радужные блики на мраморный пол. Высокие арочные окна были распахнуты, за ними простиралось бесконечное звездное небо.

Зал был полон людей.

Мужчины в парадных мундирах, женщины в бальных платьях. Они стояли вдоль стен, сидели за столиками, прогуливались под руку. Играла негромкая музыка. Она текла откуда-то из глубины зала, как прохладный ручей.

Катерина шла по центру, и люди расступались перед ней. Они кивали и улыбались. Склоняли головы. Некоторые лица она узнавала. Это были генералы, послы, придворные дамы. Другие были незнакомы. Но все смотрели на нее с тем выражением, которое бывает, когда встречают долгожданного гостя.

— Катерина Алексеевна, — поклонился высокий мужчина в белом мундире. — Мы вас заждались.

— Ваше величество, — присела в реверансе женщина с рубиновым ожерельем. — Какая честь.

Она шла, и с каждым шагом толпа расступалась шире. Музыка стала громче. Струнный квартет играл что-то знакомое, что-то из той жизни, которая была очень-очень давно. Кажется, это был вальс. Тот самый вальс, который играли на ее первом балу.

Толпа расступилась окончательно. В конце зала, у подножия трона, стоял мужчина.

Высокий. Выше большинства присутствующих. Прямая спина. Черный кафтан с золотым шитьем, начищенные сапоги и меч на поясе. Темные волосы убраны назад. Лицо молодое, сильное, без морщин и шрамов.

Но глаза. Глаза она узнала бы из миллиарда. Холодные, пронзительные, с искрой, которая то ли смеялась, то ли вызвала на бой. Глаза человека, который правил империей, развязывал войны, строил города… И писал жене прощальные записки в две строчки.

Петр Первый улыбался.

Это была та, которую видела только она. Мальчишеская, открытая, живая улыбка мужа, который ждал жену и дождался.

— Катя, — просто произнес он.

— Петя, — прошептала она.

Он протянул руку. Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты. Жест приглашения на танец.

— Я обещал тебе танец, — сказал он. — Извини, что заставил ждать. Тут нужно было кое-что переставить, — он кивнул на зал вокруг. — И трубача из Сомерсета я заменил. Дважды. Первая замена тоже оказалась кривой.

Катерина рассмеялась. Звонко, как девочка. Как триста лет назад, когда он впервые пригласил ее на танец и наступил ей на ногу.

— Две строчки, Петя, — наконец сказала она с легким укором, подавая руку. — Ты оставил мне две строчки! И не стыдно тебе?

— Зачем писать больше, если в двух строчках я описал все? — он взял ее руку и притянул к себе.

Его ладонь была теплой. По человечески теплой.

Музыка зазвучала громче. Скрипки поднялись, виолончель подхватила мелодию, и вальс наполнил зал, как солнечный свет наполняет комнату, когда распахивают шторы.

Они кружились.

Сначала медленно. Шаг, поворот, шаг. Его рука на ее талии. Ее рука на его плече. Платье развевалось, серебряная вышивка ловила свет люстр и рассыпала его по полу искрами.

Потом быстрее. Вальс набирал темп, и они кружились вместе с ним, как две звезды, пойманные общей орбитой. Вокруг танцевали другие пары, но они были фоном, декорацией, рамкой для единственного танца, который ждали триста лет.

Катерина смотрела в глаза мужа и видела в них все те жертвы, которые он принес, и цену, которую заплатил. Горечь разлуки и тоску ожидания. И за всем этим была всепоглощающая любовь. Простая, упрямая, несокрушимая любовь человека, который переделал мир, но так и не научился говорить красивые слова.

— Ты наступил мне на ногу, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он. — Триста лет прошло, а ноги все такие же непослушные.

— Это потому что ты всегда ведешь. Попробуй хотя бы раз дать мне вести.

— Даже не надейся, — он крутанул ее, и подол платья описал широкую дугу, рассыпая серебряные искры. — Я тебя ждал слишком долго, чтобы теперь уступить.

Она улыбнулась, прижалась щекой к его груди и закрыла глаза.

Музыка играла. Пары вокруг кружились. Звезды за окнами мерцали, как тысячи маленьких солнц.

Двое танцевали в центре зала, как будто времени не существовало. Как будто не было триста лет разлуки, войн и смертей. Как будто весь мир — все миры — сжались до размеров одного танца, одного вальса, одного обещания, данного давным-давно и наконец-то исполненного.

Петр наклонился к ее уху.

— Я скучал по тебе, Катя.

— Я знаю, — прошептала она. — Я тоже.

Музыка играла. Они танцевали.

И больше не расставались.