Я до сих пор не бог. Книга XXXVII

Глава 3 Володя молодец

Я лежал на выгоревшем песке пляжа и смотрел в небо. Серое, низкое, пахнущее солью и гарью. Тело болело так, будто через него пропустили весь электрический ток Сахалина. Лора мелькала перед глазами красными индикаторами, но я уже не разбирал цифры. Знал одно: семь ударов состоялись, и я каким-то чудом еще дышу.

Рядом стоял Владимир Кузнецов. Высокий, широкоплечий мужчина с темными волосами до плеч и спокойным лицом, на котором застыло выражение, которое я бы описал как «наконец-то выспался». Энергия вокруг него мерцала теплым золотым светом, от которого песок под ногами слегка плавился.

Так вот какой он, этот самый Владимир Кузнецов.

Валера стоял в пяти метрах, опустив все шесть рук. Корона над его головой догорала тусклым сиреневым огнем. Есенин сидел на камне и с усталым видом кидал камни в воду. Эль невозмутимо чистил перья, словно ничего не произошло.

Святослав стоял бок о бок с Сашей и нескрываемым любопытством наблюдал за ним. Рядом Любавка во все глаза глядела на давно пропавшего отца. Богдан, сложив крылья за спиной, молча смотрел на Владимира.

Валера хотел было бежать преследовать Нечто-Буслаева, но Лора успела его остановить. Не хватало нам еще одного боя. Не сейчас. Не в таком состоянии.

— Миша, — голос Лоры был непривычно тихим. — Каналы разрушены. Ранг упал до Архимага. На восстановление потребуется время. Много времени.

— Сколько?

— Месяцы. Может, полгода. Я не шучу. Хоть у тебя сейчас и появляются новые каналы, благодаря этому странному зелью от Саши, но адаптация и работа с ними будет долгой. Надо начинать все сначала.

Я кивнул. Ладно. Это потом.

Владимир повернулся ко мне. Его глаза были такими же, как у Васьки, только вместо кошачьей наглости в них стояла спокойная, почти пугающая мудрость.

— Спасибо, — сказал он негромко. — Семь ударов мало кто бы выдержал.

— Я тоже не уверен, что выдержал, — я попробовал сесть и тут же пожалел об этом. Все тело отозвалось такой болью, что перед глазами поплыли черные мушки. — Лора, скажи честно, я живой?

— Технически, да. Практически ты напоминаешь тряпку после отжима.

— Вдохновляющий диагноз.

Владимир присел на песок. Золотистое свечение вокруг него стало мягче, и боль в моем теле чуть отступила.

— Мне нужно кое-что объяснить, — сказал он. — Пока есть время. Я не могу долго находиться в вашем мире.

— Ты не можешь остаться? — спросил я, хотя уже догадывался, каким будет ответ.

— Нет. Это тело, — он посмотрел на свои руки, сжал кулаки, разжал. — Оно мое. Но я не могу в нем находиться долго. Слишком большой риск для всех. И это я не только про вас.

— Почему?

Владимир помолчал. Потом заговорил, и в его голосе слышалась усталость человека, который нес свою ношу очень, очень долго.

— Триста лет назад я сражался с Нечто. Тогда он был верховным божеством. Довольно сильным даже среди себе подобных. Мне мало было известно об этих рангах богов. Я был обычным человеком, Михаил. Магом, да, но всего лишь человеком. Но мне удалось его победить. Тогда мне пришлось рискнуть всем. Мои товарищи могли погибнуть.

Валера присвистнул. Эль перестал чистить перья и повернул голову.

— Побил верховное божество? — переспросил я. — Будучи человеком?

— Не убил. Побил, — уточнил Владимир, подняв палец. — Разница принципиальная. Я нанес ему достаточно повреждений, чтобы его понизили. Там, наверху, есть свои правила. Если верховное божество проигрывает бой смертному, это позор, которому нет равных. Точнее, как я потом узнал, такой ситуации раньше не случалось из-за огромной разницы в силе. Нечто лишили статуса. Опустили ниже. Потому Нечто и бесится: он хочет не просто захватить эту планету, он хочет уничтожить мир, который его унизил.

— Понятно, — я осторожно потер виски. Теперь ясно, почему Нечто так держится за эту планету. Принципы. — А ты? Что стало с тобой после той битвы?

— Я не смог его добить. Потому что я был человеком. У людей есть предел, и я уперся в него. Нечто ушел зализывать раны. А меня… возвысили. За то, что совершил невозможное. Сначала я стал низшим божеством. Потом дали новый ранг. Сейчас я высшее божество.

Есенин, до этого молча слушавший, чуть не подавился слюной.

— Высшее? — переспросил он. — Не низшее? Не простое?

— Высшее, — подтвердил Владимир, кивая.

— И ты столько лет просидел в коте? — Есенин покачал головой. — Ел корм и мурчал у камина? Неплохая маскировка для высшего божества.

— Корм был вполне приличный, — без тени улыбки ответил Владимир. — Романовы не экономили на еде.

Я невольно хмыкнул. Даже в божественном теле от него несло тем же юморком, что и от Васьки.

— Но почему кот? — спросил я. — Почему не вмешался напрямую?

— Потому что не мог. Высшее божество не имеет права вмешиваться в дела смертных. Напрямую, в собственном теле, это исключено. Это нарушило бы баланс, и на планету слетелись бы другие божества, как мотыльки на огонь. Одно дело когда здесь бродит Нечто, которому и без того тут самое место после понижения. Другое дело, когда сюда является высшее божество в полной силе. Им просто будет интересно, что же тут такого, раз несколько божеств так хотят эту планету? Понимаешь? Это сигнал для всей вселенной: здесь что-то важное, здесь можно поживиться.

— И ты выбрал кота.

— Я выбрал единственный способ, который не нарушал правил. Вселился в животное. Наблюдал. Подсказывал тем, кто мог слушать. Петру подбрасывал идеи, наводил на нужные мысли. Он думал, что это его собственные озарения. А это я мяукал в правильном направлении.

— Миша, — Лора возникла рядом, скрестив руки. — Он мяукал стратегические советы будущему императору. Мы тут магией занимаемся, а он через мурчание управляет геополитикой.

Я чуть не рассмеялся, но ребра тут же напомнили, что смех пока роскошь.

— А ядро планеты? — спросил я, вспомнив кое-что из лекций Натальи. — Наши маги сильнее, чем в большинстве миров. Это связано с тобой?

— Нет. Это свойство самой планеты. Ядро достаточно мощное, чтобы генерировать энергетическое поле, которое подпитывает всех живущих здесь. Потому здесь так много сильных магов. И потому-то Нечто так рвется сюда: захватить планету с таким ядром означает получить практически неограниченный источник силы.

— То есть мы, по сути, сидим на золотой жиле, — резюмировал я.

— Именно. И теперь за эту жилу отвечаете вы. Те, кто живет на планете. Таковы правила, Михаил. Я не могу вмешиваться. Ни я, ни кто-либо моего уровня.

Владимир посмотрел на море. В его глазах мелькнуло сожаление.

— Я мог бы раздавить его одним щелчком, — тихо сказал он. — Но если я это сделаю, последствия будут хуже, чем само Нечто. Вселенная не прощает нарушений равновесия.

Воздух изменился. Не резко, а постепенно, словно кто-то медленно повернул невидимый регулятор. Температура поднялась на пару градусов. Запах соли и гари сменился чем-то цветочным, сладковатым. Давление, висящее над пляжем, как свинцовая пластина, вдруг растворилось.

Лора замерла.

— Миша, — прошептала она. — Мои датчики фиксируют приближение энергетической сигнатуры. Уровень… я не могу определить уровень. Он за пределами шкалы.

— Еще один враг? — я потянулся к Ерху, хотя сил на бой у меня осталось примерно как у котенка против медведя.

— Нет, — сказала Лора. — Эту сигнатуру я видела однажды. Тогда, ночью, когда к тебе приходила…

Она не договорила.

Над поверхностью воды, в тридцати метрах от берега, сгустился свет. Не вспышка, не луч, а плавное, мягкое свечение, как будто кто-то зажег тысячу свечей под водой. Из этого свечения вышла женщина. Она шла по воде, под ее ногами расходились легкие круги, как от капель дождя.

Сейчас она выглядела немного иначе. На вид ей было лет тридцать пять. Каштановые волосы до плеч, простое белое платье, никаких украшений. Лицо спокойное, доброе и одновременно такое, от которого хотелось встать по стойке «смирно». Как будто тебя одновременно обнимает мама и отчитывает директор школы.

Созидательница. Что-то она зачастила.

Я видел ее в ту ночь, когда она приняла облик моей матери. Но сейчас она была в другом обличии.

Валера напрягся. Четыре руки сжали оружие.

Созидательница ступила на песок и посмотрела на Владимира. Улыбнулась. Так улыбаются старому другу, которого не видели сто лет, но помнят каждую деталь последней встречи.

— Володя, — сказала она. — Ты опять набедокурил.

— Я вернул себе тело, — ответил Владимир ровным тоном, раскинув руки в стороны. — Справедливость восторжествовала.

— Справедливость? — она покачала головой с легкой усмешкой. — Ты в свое время показал вещь, которую до тебя никто не делал. Побил верховное божество, будучи человеком. Знаешь, сколько миров во вселенной?

— Знаю.

— И ни в одном из них этого не случалось. Ни разу. За всю историю существования. Ты первый и пока единственный. Отсюда и правила, которые теперь тебя связывают.

— Я знаю правила, — сказал Владимир. — Не надо говорить со мной, как с ребенком.

— Знаешь, но иногда забываешь, — Созидательница подошла ближе. — Когда ты стал высшим божеством, ты потерял право действовать собственным телом в этом мире. Потому что если ты, с твоей силой, начнешь влиять на судьбы напрямую, случится дисбаланс. Ты же знаешь, что другие божества почувствуют и прилетят сюда, как воронье на падаль. Может, вы и справитесь с ними, но ты же не хочешь, чтобы погибли миллионы?

— Потому я и сидел в коте, — кивнул Владимир.

— Потому ты и молодец, — она похлопала его по плечу, как учительница хорошего ученика. — Хотя кот мог бы быть и поизящнее. Я видела твоего Ваську. Шесть с половиной килограммов чистого притворства.

— Семь, — поправил Владимир. — Перед битвой хорошо поужинал.

Есенин хрюкнул, прикрывая рот рукавом. Эль издал странный гусиный звук, который я интерпретировал как сдержанный смех.

Созидательница обвела взглядом пляж. Ее глаза задержались на Валере. На секунду, на две. Потом она улыбнулась совсем другой улыбкой. Более теплой. Более… заинтересованной.

— А вот и ты, — Созидательница подошла к Валере, разглядывая его с нескрываемым любопытством. — Чал Конерук Сиреневый. Всесильный король. Переродившийся голубь. Питомец.

Валера выпрямился во все свои два с лишним метра и поднял все четыре руки, как будто готовился то ли к бою, то ли к объятию.

— Вижу, моя репутация меня опередила, — сказал он с достоинством. — Но следи за языком! Я не его питомец! Мы партнеры!

— Все такой же дерзкий, — Созидательница обошла его кругом, рассматривая с разных сторон. — Знаешь, Чал, ты уникальный случай. Во всей вселенной. Я создала эту планету, я наблюдаю за тысячами миров, но такого, как ты, не встречала.

— Это комплимент? — Валера чуть выпятил грудь.

— Это констатация факта, — она остановилась перед ним и заглянула в глаза. — Ты не можешь стать божеством. Не потому что тебе не хватает силы. Наоборот. Ты постоянно прогрессируешь. Растешь. Меняешься. Божество, по определению, это фиксированная сущность. Конечная точка. А ты бесконечный процесс. Удивительно, какие невообразимые материи может создавать вселенная. Ты отдельная от божественной иерархии категория. Нечто новое. Нечто… — она наклонила голову. — Увлекательное.

Последнее слово она произнесла с такой интонацией, что даже я, полуживой и с разрушенными каналами, понял: это не просто научный интерес.

Валера, судя по всему, тоже понял. Он кашлянул и сделал полшага назад.

— Спасибо, женщина… ты… не боишься меня, и это уже интересно, — произнес он, и в его голосе впервые за все время нашего знакомства мелькнуло нечто похожее на смущение. — Но я, пожалуй, воздержусь от… дальнейшего обсуждения моей уникальности.

— Ой ли? — Созидательница приподняла бровь. — Неужели сильнейшему королю не интересно узнать больше о своей природе? Я могла бы многое рассказать. В приватной обстановке.

— Миша, — Лора присвистнула. — Созидательница что, флиртует с нашим гигантом? Я такого даже в фантастических романах не читала.

Валера расправил плечи и с нарочитой серьезностью ответил:

— У меня есть любимая. Она ждет меня. И я, при всем уважении к вашему… масштабу, не могу ответить взаимностью.

На секунду Созидательница замерла. Потом рассмеялась. Негромко, искренне, без обиды.

— Тари? — переспросила она. — Та самая Тари с Кадет? Королева насекомых?

— Именно.

— Хороший выбор, — Созидательница кивнула. — Правильный. Верность в мужчине ценится выше силы. Особенно если мужчина великий король.

— Миша, — Лора покачала головой. — Валера только что отшил Создательницу ради нашей Тари. Если это не романтика, то я не знаю, что такое романтика.

— Лора, заткнись, — мысленно ответил я, стараясь не улыбаться. Ребра по-прежнему не разрешали.

Созидательница повернулась к Владимиру. Улыбка сошла с ее лица, уступив место серьезности.

— Пока ты здесь, в своем теле, — сказала она, — каждая минута это риск. Другие божества уже почувствовали твое присутствие. Я прикрыла этот участок, но долго держать щит не стану. Нам пора, Володя.

Владимир кивнул. Посмотрел на берег, на скалы, на серое небо. Потом перевел взгляд на своих детей.

Любавка стояла в десяти шагах. Слезы текли по морде, но она не всхлипывала. Просто стояла и смотрела на отца глазами, в которых было столько всего, что слов бы не хватило и на сотую долю. Богдан стоял рядом, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, как маленький мальчик. Святослав наблюдал за отцом без видимых эмоций, но я заметил его тяжелый взгляд.

Владимир подошел к ним. Медленно, как будто хотел запомнить каждый шаг по этому песку.

— Любавка, — сказал он и протянул руку. — Иди сюда.

Она не пошла. Она бросилась, врезавшись в него так, что даже высшее божество на секунду качнулось.

— Папа, — прошептала она. — Ты все это время был рядом. Все это время…

— Был, — Владимир обнял ее. — Каждый день. Смотрел, как ты растешь. Как учишься. Как дерешься с теми, кто сильнее тебя, и побеждаешь. Ты моя дочь. До последней клетки.

Богдан подошел молча. Владимир положил руку ему на плечо. Они стояли так несколько секунд, отец и сын, не произнося ни слова. Потом Богдан тихо сказал:

— Я знал. Не понимал как, но чувствовал, что ты рядом.

— Потому что ты мой сын, — ответил Владимир. — А отцы всегда смотрят иначе. Даже из кошачьих глаз.

Святослав подлетел последним. Смотрел на отца долгим, тяжелым взглядом.

— Десять лет в голубе, — сказал он. — Я старался молчать, как мог.

— Ты все сделал правильно, Нечто нашло бы нас обоих, — ответил Владимир. — Я молчал, чтобы тебя защитить. Это тоже часть отцовства, сынок. Иногда самое трудное, что может сделать отец, это промолчать.

Святослав отвел взгляд. Потом негромко сказал:

— Прости, если наговорил тебе лишнего…

— Конечно, сынок!

Даже Святослав не сдержался и захлопал крыльями от радости.

Владимир отступил на шаг и посмотрел на всех троих. На Любавку с ее острыми жвалами и лапами. На Богдана с крыльями и рогами. На Святослава, который по-прежнему был голубем.

— Вы мои дети, — сказал он. — И вы заслуживаете нормальной жизни. Нормального тела. Не птичьего, не звериного. Человеческого.

Он поднял руки. Золотистый свет вокруг него вспыхнул ярче, окутал всех троих теплой волной. Любавка вздрогнула. Богдан закрыл глаза. Святослав нахохлился.

Свет держался секунд десять. Когда он рассеялся, перед нами стояли три обычных человека.

Любавка стала маленькой девочкой, темноволосой, с большими глазами и крепкими руками. Всего лишь двумя. Она посмотрела на свои ладони и перевела взгляд на отца.

— Руки… — прошептала она.

— Две. Как у всех, — Владимир кивнул. — Но силу я оставил. Магия никуда не делась. Просто оболочка теперь человеческая.

Богдан повел плечами, будто пытаясь расправить крылья, которых больше не было. Он провел ладонью по голове и замер, не найдя рогов.

— Привыкнешь, — сказал Владимир. — Человеком жить не так плохо. Проверено на себе. Триста лет проверял.

— К тому же в автобусе теперь можно ездить нормально, — сказал Святослав, разглядывая свои человеческие руки и ноги. — Не влетая крылом в соседа.

— У тебя крылья-то с ноготок были… — фыркнул Богдан.

— Не начинай.

Владимир повернулся ко мне. Созидательница стояла чуть поодаль, терпеливо ожидая.

— Михаил, — сказал он. — Последнее.

Я смотрел на него снизу-вверх, потому что по-прежнему сидел на песке. Встать не было сил.

— Ты все делаешь правильно, — сказал Владимир. — Этот мир, эти люди, этот остров. Ты защищаешь их не потому что должен, а потому что хочешь. Это важнее любой магии и любого ранга.

Созидательница подошла и кивнула, подтверждая его слова.

— Наследник Кузнецовых не подвел, — добавила она, лукаво посмотрев на меня. — Семь ударов по божественным узлам. Будучи в теле, которое не рассчитано на такую нагрузку. Ты упрямый. Мне нравятся упрямые.

— Это у нас семейное, — я попытался пошутить, но голос сел.

Владимир присел на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Посмотрел в глаза. И сказал тихо, так, чтобы слышал только я:

— Знаешь, почему я верил в тебя с самого начала?

— Потому что я Кузнецов?

— Потому что ты оттуда же, откуда и я, — его глаза блеснули. — Я ведь тоже когда-то попал в этот мир из другого. Очень давно. Настолько давно, что все забыли. Но я помню.

Внутри меня что-то щелкнуло. Как выключатель.

Попаданец. Основатель рода Кузнецовых. Человек, который побил верховное божество, будучи смертным… Тоже попаданец.

— Ты…

— Да, — он кивнул и приложил указательный палец ко рту. — Но это история для другого раза. Или для другого мира. Сейчас важнее другое: ты справишься. Я знаю это, потому что мы из одного теста.

Он выпрямился. Посмотрел на детей. На Богдана.

— Присматривай за родом, — сказал он старшему сыну. — За всеми. За Михаилом тоже. Он будет геройствовать, а ты одергивай его время от времени.

— Я справлюсь, — ответил Богдан. — Практика имеется. Я жил в адском мире столько лет.

Валера хотел возмутиться, но промолчал. Видимо, момент был не тот.

Созидательница протянула руку Владимиру.

— Пора, Володя. Щит тает.

Владимир в последний раз обвел взглядом пляж. Посмотрел на море. На небо. На своих детей, которые теперь стояли на человеческих ногах, без крыльев и лишних рук, но с той же силой внутри.

— Живите, — сказал он. — Это самый ценный подарок во вселенной.

Золотистый свет вспыхнул. Созидательница и Владимир исчезли. Без грома и без спецэффектов. Только на песке, где стоял Владимир, осталось маленькое стеклянное пятнышко: песчинки сплавились от жара его энергии.

Любавка подобрала кусочек стекла и сжала в кулаке.

Никто не сказал ни слова. Только ветер гнал волны на берег и чайки кричали вдалеке, не подозревая, что мир только что стал чуть более одиноким.

На следующий день я проснулся в лазарете и первые несколько секунд не мог понять, где я и зачем потолок белый.

Потом вспомнил. Битва. Семь ударов. Владимир. Прощание.

— Доброе утро, соня, — раздался голос Лоры. — Ты проспал шестнадцать часов. Я уже начала волноваться. Шучу, я мониторила тебя каждые четыре секунды. Проверка систем. Что я могу сказать: все вполне неплохо.

— Каналы? — первым делом спросил я.

— Почти достигли фазы стабильного восстановления. Не пытайся колдовать, если не хочешь превратиться в овощ.

— Принято.

Я осторожно повернул голову. На соседней койке лежал Петр Романов. Бледный, с перевязанным плечом и темными кругами под глазами. Он не спал. Сидел, привалившись к подушке, и держал в руках конверт. Плотный, с сургучной печатью, которую уже сломали. Печать с двуглавым орлом.

Письмо от отца.

Петр смотрел на листы бумаги так, будто они жгли ему пальцы. Губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах стояло выражение, которое я видел только раз: когда он сломал Иглу.

— Михаил, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаг. — Ты не спишь?

— Не сплю. Как вы?

— Рана заживет. Все остальное… — он замолчал. Посмотрел на письмо, потом на меня. — Он все предусмотрел. Абсолютно все.

— Что там?

Романов вздохнул и начал перечислять, водя пальцем по строчкам.

— Полная экономическая карта Империи. Все контракты, все торговые монополии, все скрытые резервы. Описание каждого канала связи, включая те, о которых даже Совет не знал. Список людей, которым можно доверять. Отдельно, на трех страницах, список тех, кому доверять нельзя ни при каких обстоятельствах. Подставные агенты в каждом крупном городе. Коды доступа к военным складам. Ключи от дипломатической переписки с Китаем, Японией, Европой, США.

Он перевернул страницу.

— Дальше. Детальный разбор каждого генерала: кто верен, кто продажен, кто колеблется. Кутузова надо вернуть на свою должность, как и Нахимова. Рекомендации по каждому: кого повысить, кого перевести, кого тихо отстранить. Схема реформирования налоговой системы. План развития инфраструктуры на ближайшие двадцать лет. Маршруты торговых Караванов, которые приносят сорок процентов бюджета.

— Он готовил передачу власти давно, — сказал я.

— Он готовил ее все это время… — тихо ответил Петр. — Каждая строчка написана его рукой. Не секретарем и не помощником. Лично. Он аккуратно готовил инструкцию для того, кто придет после него.

Романов сжал письмо и посмотрел в окно. За стеклом шел дождь. Сахалинский, мелкий и нудный.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он. — Что я сейчас злюсь на него и благодарен ему одновременно. Он закрыл меня от рокового удара. Он умер, чтобы я мог прочитать эти бумаги. И при этом он создал Организацию, которая душила мою страну.

— Он ее и уничтожил, — напомнил я.

— Потому что она выполнила свою функцию. Он использовал наемников как пушечное мясо. Привел их сюда и перемолол чужими руками. Михаил, он спланировал их ликвидацию с первого дня. Двадцать тысяч человек.

В палате повисла тишина. Только дождь стучал по стеклу и где-то в коридоре Роза отчитывала санитара за нехватку бинтов.

— Он оставил мне идеальную страну, — сказал Петр Петрович. — Без паразитов. С сильной экономикой. С армией, очищенной от предателей. С полной картой всех тайных операций. И все, что от меня требуется, это не облажаться.

— Ну, это вы умеете, — сказал я.

Петр посмотрел на меня. Уголок рта дернулся вверх. Не совсем улыбка, но уже не та каменная маска.

— Спасибо за поддержку, — сказал он с легкой иронией. — Ты тоже неплохо выглядишь для человека, который вчера семь раз бил по божеству и остался жив. Да, мне уже все рассказали…

— Внешность обманчива, — я осторожно потрогал ребра. — Изнутри я как старый носок после стирки.

— Я говорила «тряпка после отжима», — поправила Лора. — Носок был бы комплиментом.

Похороны Петра Первого состоялись через два дня.

В Москве.

Петр Петрович настоял на том, чтобы отца похоронили в столице, как подобает императору Российской Империи. Неважно, что он натворил. Он был царем. И сын проводил его как царя.

Я не мог присутствовать лично. Каналы были в таком состоянии, что даже обычный портал мог меня добить. Но Лора транслировала церемонию через камеры дворцовой охраны, которые любезно подключил Газонов.

Москва в тот день замерла. По улицам шел траурный кортеж. Черные экипажи, украшенные серебром. Гвардия в парадной форме. Оркестр играл что-то тяжелое, низкое, от чего даже через экран Лоры подкатывал комок к горлу.

Гроб несли восемь гвардейцев. Закрытый, из темного дуба с золотой отделкой. Петр Петрович шел за ним один. Без семьи, свиты, без советников. Просто сын за гробом отца.

Народ молча выстроился вдоль улиц. Не было ни криков, ни плача. Кто-то ненавидел его. Кто-то боялся. Кто-то уважал. Но провожали его все.

— Миша, — тихо сказала Лора. — Он был чудовищем. Но он же построил Империю, которая сейчас сильнее всех на континенте. Как одно сочетается с другим?

— Как и все в жизни, — ответил я. — Паршиво, но сочетается.

На кладбище Петр Петрович произнес короткую речь. Я услышал не все: ветер уносил слова. Но конец разобрал: «Он не был хорошим человеком. Но он был моим отцом. И он оставил мне страну, которой я постараюсь быть достоин. Не его методами. Своими».

Гроб опустили. Земля приняла Петра Первого. Время войн, интриг и крови закончились под серым московским небом, под стук мелкого дождя.

Гвардия дала салют. Двадцать одно орудие. Эхо прокатилось над городом и утихло.

— Странно, — сказал Есенин, который тоже смотрел трансляцию, сидя на соседней с моей лазаретной койке. — Неделю назад я бы сказал, что рад его смерти. А сейчас не уверен…

— Это называется уважение к противнику, — сказал Эль. Он стоял у окна и смотрел на дождь. — Не обязательно любить врага, чтобы признавать его масштаб. Петр Первый был масштабным мерзавцем. А масштабных людей всегда жалко терять. Даже мерзавцев.

Я промолчал. Лежал и смотрел, как гвардейцы засыпают могилу, а его сын стоит под дождем с непокрытой головой и не двигается.

Есть вещи, которые не нуждаются в комментариях.

Через неделю по всем каналам передали экстренное сообщение.

Я к тому времени мог уже сидеть, ходить по коридору и даже есть нормальную еду вместо бульона, которым меня потчевали в первые дни. Каналы восстанавливались, но Лора говорила, что надо привыкнуть к новой структуре.

Новость пришла днем, когда я сидел в общей палате и играл в шахматы с Трофимом. Он выигрывал, как обычно.

Экран на стене ожил, и ведущая московского канала, обычно спокойная и непроницаемая, говорила с нескрываемым волнением:

«Указом Государственного Совета Российской Империи Его Императорское Высочество Петр Петрович Романов вступает на престол и провозглашается Императором Всероссийским. Коронация назначена на двадцатое число текущего месяца. Его Величество объявил первым указом полное прекращение военных действий против Сахалина и начало мирных переговоров…»

Трофим замер с ладьей в руке.

— Наконец-то, — выдохнул он.

Экран показал Петра Романова на ступенях Кремлевского дворца. В парадном мундире, с орденами на груди. Перевязанное плечо скрывала ткань мундира, но я знал, что рана еще болит. На лице нового императора не было торжества. Только сосредоточенность и тихая решимость.

— Он справится, — сказала Лора. — У него больше всех нас опыта вместе взятых. В буквальном и переносном смысле.

— Надеюсь, — сказал я.

На экране Петр говорил что-то о новой эпохе, о мирном сотрудничестве, о том, что Империя больше не будет жить по законам одного человека. Люди на площади слушали. Кто-то аплодировал. Кто-то стоял молча, не веря, что начинается что-то новое.

— Шах и мат, — сказал Трофим, ставя ладью на Е8.

Я посмотрел на доску. Действительно, мат. Лора не подсказала ни одного хода.

— Ты специально дождался этого момента, чтобы добить меня, пока я отвлекся на историческое событие? — спросил я.

— Я планировал этот мат четыре хода назад, — невозмутимо ответил Трофим. — Историческое событие было приятным бонусом.

За окном лазарета дождь наконец прекратился. Сквозь облака пробился солнечный луч. Первый за неделю. Он упал на шахматную доску, осветив разгромленные позиции моего короля, и побежал дальше. По подоконнику, по стене, выскочил на улицу и растворился в мокрой траве.