Я до сих пор не бог. Книга XXXVII

Глава 15 Что-то надвигается, но что, я не понимаю…

Учеба в КИИМе после всего пережитого ощущалась странно. Не плохо, а именно странно. Как будто надеваешь старую куртку, которая вроде бы твоя, но немного жмет в плечах. Раньше не жала, потому что мал был. Теперь по другой причине.

Ермакова гоняла нас два часа без остановки. Я работал вполсилы — новые каналы еще не устоялись, и Лора при каждом резком движении шипела что-то про «преждевременную нагрузку» и «я же говорила». После занятия Антон хлопнул меня по плечу и сказал, что я выгляжу «почти нормально, если не смотреть на левый глаз».

— А что с левым глазом? — спросил я.

— Иногда светится, — сообщил он с совершенно с невозмутимым видом и ушел.

— Лора.

— Не светится, — успокоила она. — Ну, почти. Только когда ты злишься. И немного когда смеешься, но в целом незаметно.

Я решил не думать об этом, и мы отправились в душ. После, немного перекусив в столовой, Антон с Димой ушли в библиотеку, а я, посовещавшись с Лорой, решил, что раз на сегодня мои занятия окончены, то надо двигаться домой.

Вызвав Данилу, я переоделся и пошел к парковке. У ворот института меня ждал Звездочет.

Алефтин Генрихович стоял у колонны с таким видом, будто случайно оказался именно здесь и просто изучал архитектуру. Пиджак в клетку, косичка на затылке, руки в карманах. На меня он посмотрел с выражением человека, который ждал два часа и категорически не собирается в этом признаваться.

— Эх, не умеет он скрывать свои намерения, — улыбнулась Лора.

— Михаил, — сказал Звездочет.

— Алефтин Генрихович, — ответил я.

Мы помолчали, смотря друг на друга.

— Ты помнишь, — начал он осторожно, — о чем мы договаривались…

— Помню, — кивнул я. — Сахалин. Маруся. Сегодня.

Напряжение в его плечах моментально спало. Он постарался сделать вид, что никакого напряжения не было.

— Просто уточнял, — сказал он с достоинством и стряхнул несколько снежинок с плеч.

— Конечно, — согласился я.

Лора хихикнула у меня над ухом, но я проигнорировал это.

Данила подогнал машину через три минуты. Был он, как всегда, в своей кепочке, с довольной физиономией. Только мы сели, как он немедленно начал рассказывать про новые японские детали для двигателя. Звездочет устроился на заднем сиденьи с прямой спиной и таким видом, будто его везут на аудиенцию, а не к девушке.

Мы тронулись. Молчание держалось минуты три. Потом Звездочет кашлянул.

— Михаил, кажется, ты упомянул что-то про недельный отпуск у Маруси?

— Да? — я решил немного поиздеваться, уж слишком забавно он нервничал. — Разве говорил?

Алефтин Генрихович слегка заерзал и поправил ворот рубашки.

— Ну как же… В коридоре…

— Ах да… что-то такое припоминаю. Но зачем ей давать целую неделю отпуска, если вам на работу? — как можно отрешеннее сказал я.

— Так я уже взял недельный отпуск! — тут же выпалил Звездочет.

— Ах, вот как?.. — вздохнул я. — Что ж, ничего не остается, кроме как и Марусе дать недельный отпуск.

— Хорошо, — серьезно кивнул Звездочет и отвернулся к окну. — Спасибо.

Хотя я-то видел в отражении стекла, как на его лице вылезла улыбка.

Пауза.

— Ты уверен, что она не будет против…

— Алефтин Генрихович, могу я говорить прямо? — перебил я. — Вы встречаетесь уже достаточно долго, чтобы я не был посредником в переговорах.

— Я не прошу посредничества. Я уточняю логистику.

Данила за рулем как-то подозрительно закашлялся. А я отвернулся к окну.

— Лора…

— С тех пор, как мы сели в машину, он три раза перечитывал ее последнее сообщение, — шепнула она. — Она обещала ему напечь «те самые пирожки». Просто чтобы ты знал.

Я смотрел в окно и старательно не улыбался.

Сначала портал в московское поместье и оттуда на Сахалин. Дежурящий Коля козырнул нам обоим и вернулся разгадывать сканворд. Когда мы вышли на улицу, то нас встретил соленый воздух и голоса военных. Данила взял внедорожник, подкатил к нам и мы сели внутрь.

Сахалин жил своей жизнью: строители возводили очередное здание, по главной улице неторопливо двигался патруль гвардейцев в рунных доспехах, и это теперь была обычная картина.

До дома доехали быстро. Дорожная инфраструктура также претерпела некоторые изменения, став куда удобнее, чем раньше. Звездочет молчал, но я краем глаза видел, как он периодически проверяет, ровно ли сидит косичка.

— У вас прическа растрепалась, — заметил я.

— Ветер, — ответил он немедленно и провел руками по волосам.

— Конечно.

Лора откровенно смеялась от того, как взрослый мужчина нервничал, словно подросток. Хорошо, что Звездочет ее не слышал.

Мы тихо вошли в дом. Маруся стояла у плиты. Я знал это еще до того, как открыл дверь, потому что запах пирогов шел с порога, ну и деталька Болванчика всегда была при ней. Она обернулась на звук шагов и уже открыла рот, наверное, спросить, не голоден ли я и не надо ли накрыть, и тут увидела, кто стоит за моей спиной.

Пауза вышла красноречивая.

Мируся с деревянной ложкой в руке медленно краснела. Звездочет тоже покраснел. Его усы слегка подрагивали от смущения.

— Ну, — сказал я, пятясь, — я пойду, а то столько дел. Надо детей проверить. Жен поцеловать… Вернусь не скоро… А может и вообще не вернусь…

— Как это не вернетесь? — спросила Маруся голосом чуть выше обычного.

— Ну знаешь… вдруг мне надо будет поехать в Администрацию, какие-нибудь законы принять…

— Михаил Викторович…

— Маруся, — перебил я, — Алефтин Генрихович специально приехал. Я даю тебе недельный оплачиваемый отпуск. С полным сохранением всего, что там сохраняется.

Она посмотрела на меня. Потом на Звездочета. Тот смотрел на плиту с видом человека, который очень интересуется устройством газовых горелок.

— Пироги допечь надо, — сказала Маруся.

— Да пожалуйста, — кивнул я. — Думаю, Алефтин Генрихович не откажется попробовать свежую выпечку? Верно?

— А? — Звездочет окончательно посыпался. — А, да-да, я буду только рад!

— Вот и славненько! — я похлопал его по плечу.

Маруся вздрогнула. Посмотрела на плиту. Потом на меня с подозрением.

— Не смотри так, — сказал я обернувшись. — Просто неделя. Отдохни.

После чего я покинул кухню. Надо было загнать Кицуню домой на ночь, так что пришлось повторно выйти на улицу.

Уже на тропинке я оглянулся. Через окно было видно, как Маруся что-то говорит Звездочету, а тот кивает с таким серьезным видом, будто они согласовывают военную операцию. Потом она, кажется, предложила ему чай. Или, судя по жесту, не чай, а что-то из той наливки, которую Никанор делает по праздникам.

— Лора, — сказал я тихо.

— Уже не слежу, — ответила она. — Из уважения к личному пространству.

— Ты соврала.

— Немного, — согласилась она. — Она предлагает ему поехать в Москву. Он соглашается. Все хорошо.

Я кивнул и пошел по тропинке.

— Ладно, отрубай у них связь.

Телефон зазвонил через четыре минуты, стоило мне загнать Кицуню в дом.

Это был Трубецкой Марк. Я сел на кресло в гостиной и ответил.

— Михаил, — голос у Трубецкого был тот самый, который я научился распознавать: спокойный, сухой, но на этот раз с легким оттенком тревоги. — Только что наблюдал любопытную картину. Мы встретили Федора Дункан в Дикой Зоне, и он идет к воротам к твоему поместья…

Я на секунду закрыл глаза и потер переносицу.

— Ты уверен?

— Я видел его лично. Высокий мужик с улыбкой от уха до уха. Весь в шрамах. Он завалил одну очень мощную тварь так непринужденно, будто прибил муху. Я давно не видел такой грубой физической силы. Он жесткий!

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

— Всегда, — ответил Трубецкой и отключился.

Я некоторое время смотрел на выключенный телевизор. Тишину нарушало только тиканье часов и шушуканье Звездочета и Маруси на кухне.

— Лора, — сказал я.

— Да поняла я. Надо в Широково, — ответила она. — Будем дергать Данилу?

— Думаю, не стоит. Возьмем летающую машину.

— Как скажешь. Я готова.

Я вздохнул и пошел в гараж.

Дикая Зона.

Подступы к поместью Кузнецовых.

г. Широково.

Угольки несли вахту.

После того, как связи с Российской Империей наладились, они вернулись за территорию стены, где и продолжили строить свой мини-городок, и иногда делали набеги на метеориты, чтобы добыть кристаллы. В общем, вели свою привычную жизнь. Но сегодня вечером все было немного по-другому. Сейчас они все выстроились в два ряда и смотрели на подходящего человека. Информации о том, что кто-то идет к воротам из Дикой Зоны, не было, а значит, это мог быть только враг.

Незнакомец шел спокойно. Высокий, худой, руки в карманах. На голове капюшон, скрывающий лицо.

Угольки даже не шелохнулись.

Человек остановился в двух шагах от них. Посмотрел на одного, потом на другого. Потом обвел взглядом всех присутствующих.

— Симпатичные, — сказал он. — Дайте пройти, ребята.

Крайний левый Уголек выкрикнул что-то коротко и сделал шаг вперед. Смысл был ясен без перевода.

— Ах вот как? — протянул человек и достал руки из карманов. — Ну давайте, раз уж так…

Он слегка пригнулся. Из-под капюшона показалась широкая улыбка. Угольки тоже нагнулись, встав на передние лапы.

И в этот момент все одновременно замерли.

Сигнал пришел из Внутреннего Хранилища от Михаила.

«Пропустить. Это друг.»

Угольки расступились в стороны, образовав коридор.

Федор тоже выпрямился. С некоторым разочарованием убрал руки обратно в карманы.

— Жаль, — сказал он без особой обиды. — Выглядели вы перспективно.

И направился к воротам.

Угольки синхронно проводили его взглядом. Потом, так же синхронно, разбежались в разные стороны, продолжая заниматься своими делами.

У выхода стоял Михаил. Федор Дункан не слишком удивился.

— Быстро добрался, — сказал он.

— Порталы, — ответил я. — Удобная вещь.

Мы сидели на веранде. От него воняло монстрами, кровью, грязью и бог знает чем еще. Шрамы на щеках казались светлее обычного, то ли от холода, то ли от ветра.

— Где был? — спросил я.

— Семейные дела, — просто ответил он.

— Понятно. Могу я узнать, что это за дела?

— Семейные, — повторил Дункан.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня с совершенно безмятежным видом.

— Это из-за Айседоры?

— Это все.

— Федор, — сказал я, — ты появился из Дикой Зоны без предупреждения после того как довольно долго нигде не отсвечивал. На фоне того, что сейчас происходит в мире, у меня есть основания задавать вопросы.

— Разумно, — согласился он. — Но это семейные дела, Михаил.

Я еще немного помолчал в ожидании продолжения. Иногда помогает разговорить собеседника. Но Федор Дункан — это тот редкий случай, когда не помогает ничего. Он сидел спокойно, улыбка у него была такая, будто он не против просидеть здесь до утра.

— Все в порядке?

— В полном, — кивнул он.

— Как у Аси дела?

— Цела. Злится немного, но это ее обычное состояние. А ты что, ее не навещаешь?

— Конечно навещаю, — соврал я. И правду, совсем забыл про нее с тех пор, как она вернулась из Монголии. — Ты останешься?

— Нет, — он поднялся. — Дела. Ты же понимаешь, Миша.

— Семейные?

— Да, семейные, какие же еще? — он расплылся в улыбке, и, честно сказать, даже я бы испугался, увидев такое где-то в темном переулке. — А то надоело решать твои проблемы.

Он сошел с крыльца. У ворот обернулся.

— Миша, — сказал он, и в первый раз за весь разговор голос у него был серьезным. — Береги детей, они же еще маленькие.

— Это угроза? — удивился я.

— Конечно нет! Я что, дурак, угрожать Кузнецову? Уж и советов нельзя дать, как отец отцу… Мнительный пацан ты, Кузнецов.

Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом.

— Лора.

— Уже, — ответила она. — Одну детальку отправила следом. Он, скорее всего, ее не почувствует.

— Знаю. Но даже если и почувствует, пусть знает, что я за ним слежу.

— А если он сможет ее уничтожить?

Я пошел в дом.

— Сомневаюсь в этом. Но его совет мне не нравится. Такое ощущение, что это он больше для себя сказал, чем мне.

— Мне тоже так показалось, — сказала Лора. — Посмотрим, что он будет делать.

Я остановился в дверях.

— Знаешь, давай на днях навестим Айседору?

Поместье Кутузовых.

г. Москва.

Ночь.

Сначала был шепот.

Не слова, а просто звук. Как будто кто-то говорит в соседней комнате сквозь закрытую дверь и ты слышишь голос, но не можешь разобрать смысл. Кутузов открыл глаза в темноту и несколько секунд лежал неподвижно. Это его старая привычка, выработанная еще в первые годы службы. Сначала слушай. Оцени ситуацию, и только потом двигайся.

Шепот не прекращался. Он как будто нарастал, но по-прежнему был не понятен.

Кутузов повернул голову. Спящая супруга лежала спиной к нему, плечо мерно поднималось и опускалось. Ровное, спокойное дыхание.

Кутузов осторожно тронул ее за плечо.

Но она не отреагировала.

Он тряхнул сильнее.

Марфа не пошевелилась. Не потому что сбросила руку, а как будто просто не почувствовала. Дышала ровно, спала глубоко, как человек, которому дали снотворное или что-то похуже.

Шепот стал чуть громче.

Кутузов сел на кровати. Нашарил ногами тапочки. Марфа всегда ставила их точно у края, он давно перестал смотреть. Затем Сергей встал и подошел к окну.

На улице было тихо. Сад, фонарь у ворот, снег. Все как обычно. Охранник у будки стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

Кутузов прищурился. Охранник стоял с опущенной головой. Так стоит человек, который спит, но не падает.

— Так… — сказал он тихо сам себе и вышел в коридор.

Здесь темнота была другой. Как будто плотнее, чем обычно.

Кутузов нашел выключатель.

Щелкнул.

Свет не зажегся.

Он щелкнул еще раз, и еще.

Все еще не было света. Как будто мрак поглощал любые попытки осветить коридор.

Шепот теперь был отовсюду — справа, слева, сверху. Не громкий и не пугающий в том смысле, в котором пугают внезапные звуки. Это было хуже: равномерное, монотонное, настойчивое бормотание, которое не давало сосредоточиться.

Кутузов сделал шаг вперед.

Его собственная тень от лунного света из окна в конце коридора осталась неподвижна.

Затем медленно повернула голову в его сторону.

— Ну, — сказал Кутузов, — это уже совсем некультурно.

Тень не ответила. От нее отделилась другая тень, чуть меньше и тоньше. И поползла по стене в его сторону.

Кутузов развернулся и быстро пошел к лестнице.

Первый этаж. Гостиная. Он включал выключатели на ходу, но ни один не работал. Темнота везде была одинаковой: плотной, теплой, почти осязаемой, как черная дымка.

Шепот не отставал.

На кухне он добрался до ящика у плиты, нашел на ощупь фонарик. Он всегда лежал там, Марфа настояла после первого отключения электричества пять лет назад.

Кутузов нажал кнопку.

Фонарик включился и яркий луч прорезал темноту.

Тени отступили на шаг.

Кутузов обвел фонариком кухню. Пусто. Стол, стулья, холодильник, окно. Все на месте. Теперь можно немного выдохнуть.

— Сергей Михайлович, — сказали за спиной.

Кутузов не вздрогнул. Это тоже была военная привычка. Сергей медленно обернулся.

Она стояла у окна.

Казалось, что тень одновременно и на поверхности, и внутри нее. Женский силуэт из темноты, у которого не было четких границ. Там, где должны быть края, темнота просто становилась плотнее. Лицо — если это можно было назвать лицом — было спокойным. Даже, пожалуй, мягким.

— Я думала, ты будешь рад меня видеть, — сказала она. — После стольких лет.

Голос был тихим и низким. Как шепот вокруг Кутузова, он сливался воедино, образуя слова.

— Обознался, — ответил Кутузов и выключил фонарик.

Она чуть наклонила голову, как будто пыталась улыбнуться.

— Ты всегда был таким прямым. Мне это нравилось.

— Нравилось, — повторил он. — Прошедшее время. Хорошо.

— Нравится, — поправила она без интонации. — Я оговорилась.

Шепот стих. Тишина была почти болезненной.

— Что ты хочешь, Богиня Теней? — сказал он.

Она медленно прошла вдоль окна. Тень за ней не двигалась, оставаясь на месте, как забытая вещь.

— Ты хорошо служил мне, — сказала она. — Все эти годы. Может, ты и не знал точно, кому служишь, но я знала. Каждый раз, когда ты использовал тени в бою. Каждый раз, когда темнота слушалась тебя там, где не должна была слушаться никого. Это была я, Сергей Михайлович. Всегда я.

— Я думал, это мои способности.

— Твои, — согласилась она. — Которые я подарила тебе. Разница небольшая, но принципиальная.

Кутузов сжал фонарик чуть крепче.

— Зачем пришла?

— Хочу повеселиться, — сказала она просто. — Наконец-то. Другие уже начали. Ты, наверное, скоро услышишь. Два города, может, три. Но эти болваны просто все разрушают. Я не люблю такое. Это скучно. Я люблю работать руками.

— Чужими.

— Именно, — она снова наклонила голову. — Твоими, если точнее.

— Нет.

Слово вышло коротким и твердым. Двадцать лет командования научили его, что интонация важнее самого слова.

Богиня не отреагировала. Просто подняла руку.

Темнота в комнате качнулась.

Кутузов почувствовал, как что-то сжалось в груди. Знакомое ощущение силы, которая всегда принадлежало ему, вдруг будто отдалилось. Словно кто-то отодвинул ее на расстояние вытянутой руки. И близко, и далеко.

Он попробовал потянуть тени. Ничего не произошло. Его сила не работала.

— Видишь? — сказала она мягко. — Я не забираю. Просто напоминаю, чье это на самом деле.

— Понял, — сказал он ровно. — Продолжай.

Она опустила руку. Сила вернулась.

— Ты упрямый, — сказала она, и в ее голосе было нечто похожее на уважение. — Это мне тоже нравится. Ты хороший человек, Сергей Михайлович. Я не хочу видеть, как ты страдаешь, делая то, что тебе не нравится. Скажем так… за все то время, что мы были с тобой, я прониклась уважением к тебе.

Потом темнота в углу комнаты сгустилась и там прямо в воздухе возникла картинка, как будто кто-то вырезал окно в другое место.

Маша. Спит в поместье на Сахалине, рядом в детской кроватке сопит Витя. Лицо спокойное.

Картинка сменилась.

Марфа. Здесь, наверху, в их спальне.

— Я все это время присматривала за ними, — тихо проговорила Богиня. — Когда ты воевал. Когда тебя не было рядом. Тень за окном детской, которую ты списывал на фонарь — это была я. В тот раз, пятнадцать лет назад, когда на Машу напали на улице и нападавший вдруг поскользнулся на ровном месте и сломал запястье, это тоже была я.

Кутузов молчал.

— Я не просила платы, — продолжала она. — Это был подарок. Потому что ты мой. Не в том смысле, когда владеют вещью. В том смысле, когда дорожат.

— Это должно меня разжалобить? — спросил он.

— Нет, — ответила она просто. — Это должно напомнить, что долг работает в обе стороны.

Пауза.

— Что ты хочешь?

Богиня Теней отошла к окну. За стеклом сад выглядел нормально: снег, фонарь, спящий охранник. Мирная картинка.

— Пока, ничего конкретного, — сказала она. — Пока я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. И что скоро наступит момент, когда я попрошу тебя о чем-то одном. О маленькой услуге, которая под силу только тебе.

— Насколько маленькой?

— Это зависит от того, с какой стороны смотреть…

Она начала таять и таяла до тех пор, пока силуэт не стал просто чуть более плотным участком темноты, а потом и тот исчез.

Голос последним растворился в тенях:

— Береги семью, Сергей Михайлович. Я буду рядом для подстраховки.

Темнота стала обычной темнотой. На кухне включился свет. Шепот пропал.

Кутузов постоял еще с минуту. Потом медленно поднялся на второй этаж, зашел в спальню и сел на край кровати.

Марфа продолжала спать, не реагируя на мужа.

Он долго смотрел на нее. Потом взял телефон с тумбочки и написал Михаилу одно сообщение:

«Позвони, когда проснешься.»

Подумал секунду. Добавил второе сообщение:

«Лучше сейчас.»

Положил телефон на колено и стал ждать.

Медитировать во Внутреннем Хранилище я начал относительно недавно.

Не потому что стал духовным человеком — скорее потому что новые каналы вели себя как соседи после ремонта: шумно, непредсказуемо, и никогда не знаешь, что они выкинут следующим. Лора сказала, что медитация помогает каналам устаканиться, а я решил, что хуже не будет.

Хранилище ночью было другим. Днём, это был пляж, пальмы, шум волн, всё как на курорте для людей с очень специфическими жизненными обстоятельствами. Ночью море темнело до черноты, звезды отражались в нем так, что горизонт пропадал, и было непонятно, где заканчивается вода и начинается небо.

Я сидел на берегу, смотрел в эту темноту и чувствовал, как новые каналы гудят внутри.

— Лора, — сказал я.

— Не мешай, — ответила она откуда-то сзади.

Я обернулся. Она сидела в плетеном кресле, и что-то делала с потоками голубых нитей, которые расходились от неё во все стороны, как паутина.

— Что ты делаешь?

— Апгрейды ставлю. Не мешай. — Пауза. — Ты давно просил улучшить протокол сканирования артефактов, вот я и улучшаю. В фоновом режиме, пока ты тут медитируешь и смотришь в никуда.

— Вообще-то я думаю.

— Это одно и то же, когда у тебя такое выражение лица.

Я решил не спорить и вернулся к морю.

Новые каналы отзывались на воду Хранилища иначе, чем старые. Если раньше, это ощущалось, как будто огромная труба с неба закачивала энергию из моря и распределяла ее по более тонким трубам, то теперь, было наоборот. Как будто сотни тысяч труб напрямую тянули энергию с моря, распределяя по телу. И с каждым часом появлялись все новые трубы, а старые становились прочнее и толще. Лора говорила, что так будет удобнее.

— Лора.

— Апгрейды.

— Я просто хотел сказать, что тут хорошо.

Пауза.

— Знаю, — сказала она тише. — Спи давай. Я слежу.

Сообщения от Кутузова я прочитал утром.

Два сообщения.

«Звони, когда проснёшься», и «Лучше сейчас».

Время отправки было в 3:47 ночи.

— Лора.

— Видела, — она уже была рядом, — Пришли, пока ты медитировал. Я решила не прерывать, ты в первый раз за две недели нормально отдыхал.

— Спасибо, — сказал я и набрал Кутузова.

Он взял трубку после первого гудка.

— Доброе утро, Сергей Михайлович, — сказал я.

— Относительно, — ответил он.

И рассказал, что с ним произошло ночью.

Я слушал молча. Лора проецировала рядом маленькую голограмму с пометками, фиксировала детали. Шёпот, тени, жена не просыпалась, охранник спал стоя. Богиня. Разговор.

— Она показала вам Машу и Витю, — сказал я, когда он закончил.

— Да.

— И сказала, что защищала их.

— Да.

Я помолчал. Лора за моим плечом тихо написала в воздухе «Проверю».

— Сергей Михайлович, — сказал я. — Пока ничего не делайте.

— Я знаю. Просто предупредил.

— Если она появится снова, слушайте, что скажет. Тяните время, и постарайтесь сообщить мне тут же.

Молчание.

— Ты хочешь, чтобы я с ней разговаривал, — с сомнением произнес Кутузов.

— Хочу, чтобы вы наблюдали Она пока ничего конкретного не попросила?

— Нет. Сказала, но скоро попросит. Одну маленькую услугу.

— Вот когда попросит, сразу звоните.

— Понял, — пауза. — Миша, она знает про Машу. И про внука. Это…

— Я понимаю, — перебил я. — Именно поэтому не надо её злить.

Он помолчал ещё секунду.

— Ладно, — сказал Сергей Михайлович, попробовав разбавить атмосферу. — Буду ждать ее появления, хотя бы днем.

— Сергей Михайлович, вы же понимаете, что у богини теней нет будильника?

— У меня тоже теперь его нет.

Я мысленно представил Кутузова, швыряющего будильник в темноту.

— Держитесь, — сказал я и отключился.

Следующий звонок я сделал сразу же, не откладывая.

Саша Есенин взял трубку не сразу. На фоне слышался ветер, значит где-то далеко от дома.

— Кузнецов, — сказал он нетерпеливо. — Чего хотел?

— Саша, — сказал я. — Пушкин нашёлся?

Пауза.

— Нет, — ответил он.

— Совсем никаких следов?

— Совсем, — он помолчал. — Последнее, что я знаю, он был в районе Урала. Потом следы обрываются. Как будто испарился.

— Это же Пушкин, — сказал я. — Он обычно делает что-то громкое и потом рассказывает об этом всем подряд.

— Именно поэтому меня это и беспокоит, — произнёс Есенин сухо. — Он молчит слишком долго.

Тут он был прав.

— Продолжай искать.

— Я и так продолжаю.

Он отключился. Я некоторое время смотрел на телефон. Пушкин реально пропал? Это или очень плохо, или очень странно. Третий вариант, это только плохо и странно одновременно, и он был наиболее вероятным.

— Лора, поставь Пушкина в отдельный список, — сказал я.

— Отметила красным — ответила она.

г. Широково.

После обеда.

Широково встречало нас редким зимним солнцем. Тем самым, которое светит, но не греет, зато делает снег таким ярким, что приходится щуриться. Мы шли по главной улице вчетвером. Я, Дима, Антон, Виолетта.

Обычная прогулка. И это было необычно.

— Куда идём? — спросил Антон.

— Никуда, — сказал я. — Просто гуляем.

— Отлично, — он засунул руки в карманы. — Люблю конкретные маршруты.

Виолетта шла рядом с Антоном, держа его под руку и периодически указывала на витрины. В Широково за последние месяцы открылось несколько новых магазинов. Следствие того, что город перестал быть просто перевалочным пунктом между Дикой Зоной и страной. Теперь он больше напоминал современный, хоть и маленький городок, в котором есть все, что нужно. Кто-то открыл булочную. Кто-то цветочную лавку. Кто-то, судя по вывеске, продавал «эксклюзивные сувениры из Зоны», что меня немного беспокоило с точки зрения безопасности покупателей.

— Вон там кофе хороший, — сообщила Виолетта, кивнув на небольшое кафе с запотевшими окнами.

— Откуда знаешь? — спросил Антон.

— Была вчера.

— И мне не сказала?

— Ты спал. — надула губы девушка.

— Я мог проснуться.

— Я знаю, как ты крепко спишь. А если все же тебя разбудить, то будешь ворчать хуже Звездочета.

Антон открыл рот, закрыл, подумал и решил не продолжать эту линию разговора.

Мы зашли в кафе.

Внутри было тепло и пахло корицей. Небольшое помещение, четыре столика, хозяйка за стойкой, кажется, женщина лет сорока с усталым, но добродушным лицом. Она посмотрела на нас с немного натянутой улыбкой и спросила, что мы хотим из напитков. Мы взяли кофе и сели у окна.

За стеклом жила обычная жизнь. Шла женщина с сумками, двое мальчишек толкали снежный шар вдоль забора, гвардеец на углу притоптывал от холода. И все это под ярким зимним солнцем.

Я держал кружку двумя руками и смотрел на всё это.

Кутузову ночью показывали Машу и Витю. Пушкин пропал. Нечто ходит в теле Буслаева и восстанавливается.

А тут, кофе с корицей. Снежок. Притоптывающий гвардеец.

— О чём думаешь? — спросил Дима, прищурившись.

— Ни о чём, — сказал я.

— Лжешь, — констатировал он без интонации. — У тебя вот это выражение лица.

— Какое?

— Ну знаешь. Как будто ты думаешь о том, как тяжело управлять страной.

Антон, не глядя, передвинул свою кружку подальше. Виолетта сделала то же самое. Я посмотрел на них.

— Так оно и есть!

— Ну началось… — сказал Антон.

Я хотел обидеться, но передумал. Они были правы, и мы сейчас просто гуляем, а не разрабатываем планы мирового уровня.

— Всё нормально, — сказал я. — Просто думаю, что давно так не сидел.

Это была правда. Последний раз, когда я сидел в кафе без конкретной цели и без того, чтобы кто-то за мной следил или кто-то от меня чего-то хотел, было… Я попытался вспомнить и не смог.

— Ценное наблюдение, — сказал Антон.

— Очень, — согласился Дима.

Виолетта молча подлила мне кофе из своей кружки.

Мы помолчали. Нам не нужно было постоянно говорить, чтобы было всем комфортно.

Потом Дима поставил кружку на стол и посмотрел на неё с таким видом, будто принял какое-то решение.

— Слушайте, — сказал он.

— Уже слушаем, — сказал Антон.

— Мэйдзи дал добро.

Тишина.

— На что? — спросил я, хотя уже понял.

— На свадьбу, мне и Мике. Официальное согласие. Письмо пришло три дня назад.

— Три дня назад? — переспросила Виолетта. — И ты молчал три дня?

— Я… обдумывал.