Леонид Шинкарев. Я это все почти забыл

ретную директиву Генерального штаба, подписанную маршалом А.А.Гречко

(министр обороны) и маршалом М.В.Захаровым (начальник Генерального

штаба) готовить 7-ю и 103-ю гвардейские воздушно-десантные дивизии к

высадке в Чехословакии для «оказания помощи органам народной власти в

подавлении сил контрреволюции и восстановления порядка в стране путем

взятия под контроль важнейших государственных учреждений, радиостан-

ций, телевидения, почты, телеграфа, аэродромов…» Если чехословацкая ар-

мия отнесется к этой операции с пониманием, поставленную задачу предпи-

сывалось выполнять во взаимодействии с ней. При враждебном отношении

к десантникам, если чехословацкие части примут сторону контрреволюции,

«необходимо принять меры к их локализации, а при невозможности этого –

разоружать» 2.

В переводе на житейский язык – пойти войной.

В мае роту проверяла медицинская комиссия. Ребята волновались: по-

сле прыжков у многих было нервное напряжение. И долго не проходило

странное чувство, когда сидишь в окопе, а на тебя движется громада танка,

ты пропускаешь его над собой, а после, когда чудовище перевалило через те-

бя, ты поражаешь его гранатой, брошенной танку вслед. Но больше всего

тревожило, не укладывалось в голове, что эти навыки могут понадобиться в

войне против своих же, чехов и словаков. Если правые силы будут провоци-

ровать «волосатиков» на свержение народной власти, говорили десантникам

на политзанятиях, придется вмешаться. Каждый день они слушали об армии

ФРГ, готовой к реваншу за провал Второй мировой, и об армиях НАТО, наме-

чающих захват Чехословакии. Кто же мы будем, если не опередим их и не

протянем нашим братьям-славянам руку помощи?

С мая-июня полк усиленно тренировался, ожидая вылета в Прагу.

О советских воздушно-десантных войсках заговорили в 1935 году, ко-

гда при маневрах под Киевом в групповом прыжке участвовали две с поло-

виной тысячи парашютистов. К началу Второй мировой войны у Красной

армии были три воздушно-десантных бригады, зимой 1939 года их сбрасы-

вали на Финляндию. А в войне с Германией не повезло; на них надеялись в

двух операциях, но обе провалились, и десантников передали пехоте как

элитную часть. Только в 1950-х годах военная доктрина предусмотрела воз-

рождение воздушно-десантных войск; для десантирования с воздуха их по-

садили на боевые машины десанта (БМД) с новым вооружением. На первом

этапе вхождения в Чехословакию штабисты возложили на десантников вне-

запный ночной захват аэродромов, стремительный бросок в города и до вос-

хода солнца – полный контроль над важными центрами. Десантироваться в

Праге предстояло 7-й воздушно-десантной дивизии (командир генерал-

майор Л.Горелов), в Брно – 103-й воздушно-десантной дивизии (командир

генерал-майор А.Яценко).

Десантник в самолете, когда он полностью экипирован, готов к прыжку,

с тяжелым рюкзаком ниже спины, с основным и запасным парашютами, с ав-

томатом на груди, похож на неуклюжего тюленя, и каждый борт с десантни-

ками – как лежбище ластоногих. Картина мгновенно меняется, когда десант-

ники один за другим совершают прыжки или выскакивают из самолета, уже

приземлившегося, но еще продолжающего бежать по взлетной полосе; те-

перь нет в мире существа энергичнее, проворнее. Такими они уже показали

себя миру, когда в 1956 году брали Будапешт.

Мало кто знал, что параллельно с десантниками на спрятанных в лесах

полигонах готовятся и другие отборные части, объединенные понятием

«спецназ», впоследствии наводивший страх в разных горячих точках. Под-

разделения особого назначения были созданы органами государственной

безопасности для диверсий, в случае войны, в тылах войск НАТО, для неожи-

данных ударов по ключевым пунктам противника, быстрой изоляции поли-

тических и военных руководителей. Такие мобильные подразделения были

при каждой армейской дивизии, они несли самые большие потери, но обес-

печивали успех шедших за ними воинских масс. В ночь с 20 на 21 августа

спецназовцам приказали первыми, на гражданских самолетах Ан-24, при-

землиться на аэродроме Рузине под Прагой, взять под контроль летное поле,

все аэродромные службы, блокировать самолеты и местную охрану, удержи-

вать все это до прибытия десантников. В палаточном лагере в каунасском

лесу ефрейтор 2-й роты Нефедов и его друзья-десантники не сразу поняли

масштабы предстоящего события. Ребят, из многих новобранцев выбранных,

физически крепких, смышленых, пограмотнее других, объединяло чувство

родины. Она была для них самой справедливой, доброй, всем помогающей, и

они готовились ей верно служить.

Шестнадцатого и семнадцатого августа по ротам выдавали боеприпасы,

по шесть рожков к автомату, в каждом по тридцать патронов. Из сумок вы-

нимали противогазы, набивали их патронами доверху, сколько удержат за-

плечные лямки. Брали гранаты – наступательные, ручные осколочные, про-

тивотанковые. Так вооружаются, когда предстоит участие в боях. Неясно

было только, против кого: армии натовской или, не исключено, чехословац-

кой? Чешских солдат представляли вроде бравого придурковатого солдата,

героя смешной книги; в таких и стрелять-то рука не поднимется, разве что

по приказу. Командующий воздушно-десантными войсками генерал

В.Ф.Маргелов сказал: «Запасаться боеприпасами, остальное добудете

на месте».

В политике человек может быть фанатиком, патологическим игроком, с

явными для всех психическими отклонениями и при этом оставаться лиде-

ром партии, за которым послушно, часто бескорыстно, идут массы. Но в воз-

душно-десантных войсках психическое здоровье командиров и внутреннее

самоощущение вверенных им элитных войск определяет не просто успех во-

енной операции, но часто судьбу крупномасштабного государственного за-

мысла. У профессиональных кадровых десантников обостренное, как будто

из восточной ментальности, чувство принадлежности к этому братству,

предмету общей возвышающей гордости, и для них это выше сохранения

собственной индивидуальности.

В состав 7-й воздушно-десантной дивизии входила рота десантника

Нефедова. Вряд ли в ротах знали, что командир дивизии генерал Горелов,

участник Отечественной войны, родом из-под Козельска, городка под Калу-

гой, потомок пращуров, которые в ХIII веке оказали сопротивление войску

хана Батыя, но и не представляя его родословную, десантники чувствовали в

командире носителя лучших традиций русского воинства.

Только одно дело сопротивляться вторжению и другое – вторгаться.

Для решения задач нужно было, по крайней мере, представлять, где

находятся «объекты», которые предстояло десантникам захватить, взять

под охрану, кратчайшие пути к ним. Переброска десанта и войск в общем

была понятна: на эти цели выделялось 440 военно-транспортных самолетов

Ан-12, в канун операции в Прагу и Брно прилетят штабные офицеры воз-

душно-десантных войск и военно-транспортной авиации в форме граждан-

ских летчиков, они выдадут себя за группу сопровождения грузов для Чехо-

словакии, определят условия высадки или выброски десанта на аэродромы

и, в случае отказа служащих аэродромов принимать советские самолеты,

возьмут управление всеми службами на себя, а с прибытием первых воин-

ских частей будут их проводниками.

Безопасность военно-транспортных самолетов с десантниками и гру-

зом 7-й воздушно-десантной дивизии должны были обеспечивать два полка

истребителей и два полка истребителей-бомбардировщиков 4-й воздушной

армии, которые будут сопровождать боевые порядки и кружить на высоте от

восьмисот до двух тысяч метров над местом высадки десанта. От четырех до

восьми истребителей будут висеть над местом высадки одновременно. В

случае необходимости самолеты-бомбардировщики должны будут нанести

бомбовые удары по позициям зенитно-ракетных дивизий чехословацкой

народной армии 3.

Но где в городе сами «объекты», предназначенные для захвата десант-

никами?

Никогда прежде Горелов в Праге не бывал.

Командующий Маргелов разрешил Горелову вылететь с командирами

полков в Прагу на один день, чтобы иметь представление, как «объекты»

выглядят, как к ним добираться. Это называлось «рекогносцировкой». Горе-

лов и четыре командира полков переоделись в гражданские одежды и в кон-

це мая ранним утром прилетели на аэродром Рузине. Обслуживающему пер-

соналу аэродрома сообщили о внезапной неисправности самолета; придется,

видимо, «ремонтировать» машину до позднего вечера. Пусть не убирают са-

молет. И со встречавшими их работниками советского посольства поехали в

Прагу.

Из воспоминаний Горелова:

«Я не видел города и людей, мысли были только о разбросанных по

обоим берегам реки “объектах”, подъездных путях к ним. Я видел не улочки

старого города, а досадно узкие коридоры, по которым трудно будет продви-

гаться танкам, бронетранспортерам, артиллерийским установкам, и почти

физически ощущал, как где-то при повороте, впопыхах, тяжелые боевые ма-

шины сносят угол здания или торговый лоток. У десантников не было опыта

действовать в условиях средневекового города, подобного Праге», – будет

мне рассказывать генерал 4.

Вернувшись в Москву, Горелов откровенно поделился опасениями с

министром обороны А.А.Гречко. А что было делать Гречко? Идти с этим к

Брежневу? Говорить об архитектуре Праги?

«Ну вот что, генерал, – сказал Гречко. – Приказы не обсуждаются. Сами

думайте над этим, находите решения».

Попробуй находить решения в условиях строжайшей засекреченности,

когда никто из девяти тысяч десантников дивизии, вовлеченных в опера-

цию, с которыми предстояло отрабатывать варианты подходов к указанным

на карте «объектам», не должен был знать ничего конкретно и принимать

изнурительные тренировки крепления в самолетах военной техники и гру-

зов и потом быстрого их освобождения от креплений и выката из самолета

на летное поле за очередные учения. Офицеры молчали, ощущая себя храни-

телями страшной тайны, а солдаты делали вид, что не понимают, почему по-

сле напряженных, физически очень тяжелых дней, вечерами на политзаня-

тиях им говорят о чехословацкой контрреволюции, готовности НАТО дви-

нуться к Праге, повторяя, что в случае чего «наших братьев мы не оставим в

беде».

Игрой в секретность были отмечены все весенне-летние месяцы, когда

подготовка к операции шла полным ходом, и даже командир 7-й военно-

воздушной дивизии, летевший на Прагу в ночь с 20 на 21 августа первым са-

молетом с разведчиками, о некоторых важных моментах узнал, находясь уже

в воздухе. О том, например, что высадку войск надо производить не пара-

шютным, а только посадочным способом. Видимо, Политбюро ЦК КПСС при-

няло этот вариант ночью, в последний момент, когда дивизия неслась к цели

высоко над землей. Мы не знаем, кого в последние мгновения осенила эта

мысль, но, по мнению военных, она была единственно правильной; в случае

парашютного десантирования на Прагу последствия могли быть непредска-

зуемыми. «Как только я получил в воздухе указание, тут же приказал де-

сантникам сбросить парашюты и передал приказ на все борта, уже летевшие

за нами», – вспомнит генерал Горелов.

Продолжу рассказ десантника Нефедова:

Роту подняли в воздух в два часа ночи по местному времени. Где-то на

час раньше на Прагу вылетела разведрота полка, человек восемьдесят. У ро-

ты Нефедова, ударной группы, с собой на борту не было транспортных

средств (танкеток), рассчитывать приходилось только на то, что при себе.

Через два часа самолет приземлился в пражском аэропорту Рузине. Едва от-

крылся люк, десантники один за другим спрыгивали на полосу и сразу в сто-

рону, не мешая самолету вырулить и подняться, уступая полосу другим са-

молетам, летевшим вслед. Ротный Дорохин поставил задачу: занять огневой

рубеж вдоль шоссе от аэродрома к центру Праги. Полк стал рыть окопчики

по обе стороны дороги, занимая оборону. Окоп от окопа в трех шагах. В око-

пах установили СПГ (станковые противотанковые гранатометы), их уже до-

ставили очередными воздушными рейсами. В каждом взводе был ручной

гранатомет. Нефедов приготовил противотанковую гранату. Предупредили:

работать бесшумно. Недавно чехословацкая танковая армия здесь прошла на

учения, и если десантников засекут, придется повернуть обратно. А в это

время к Праге приближалась советская танковая армия, вышедшая из ГДР.

«Честно говоря, мы чуть своих не перестреляли. Хотя перед вылетом нам

сказали, что свои с белыми полосами на броне и на башнях, но в темноте по-

пробуй разглядеть. Колонна наших танков появилась в четыре утра. Я лежал

и подсчитывал: примерно сотня танков и бронетранспортеров. Они шли с

включенными фарами».

Часов в пять утра, когда рассвело, ротный передал приказ: любыми

средствами добираться до центра Праги к Вацлавской площади, присоеди-

ниться к десантникам, уже занявшим Генеральный штаб чехословацкой ар-

мии. «Они вошли в город, пока наш лежал в оцеплении. Десантники выходи-

ли на дорогу, запрыгивали в проходящие мимо чешские грузовые машины.

Офицер садился рядом с шофером, и вперед. Если шофер не соглашался, мы

отбирали ключи от машины и неслись сами. Чаще всего, чехи отдавали клю-

чи добровольно. Одна машина попыталась проскочить мимо, не останавли-

ваясь. Десантники открыли огонь по баллонам. Другие машины стали оста-

навливаться безоговорочно, шоферы сами протягивали ключи».

В десять утра у здания Генерального штаба десантников окружили мо-

лодые чехи, пытались передать листовки. Кричали: «Зачем вы нас оккупиру-

ете? Что мы вам сделали? Вас обманывают, у нас все в порядке. Мы никого не

звали на помощь. Не позорьте свою страну, возвращайтесь домой!» Нефедова

поразил их прекрасный русский, почти без акцента. «Я испугался мысли:

вдруг они правы? Но по пути, когда мы добирались до города, к нам подхо-

дили чехи пожилого возраста. “Спасибо, ребята, что прилетели. Иначе не бы-

ло бы больше свободной Чехословакии”, – это мы тоже слышали, врать не

буду».

Как же все должно было смешаться в голове советского ефрейтора, если

в самом чехословацком обществе не было единого понимания событий.

Весь день 21 августа десантники провели в Генштабе.

Чехословацких генералов и офицеров держали как под домашним аре-

стом. Они затевали с солдатами разговор: зачем прилетели, вас обманывают

и т.д. Десантники отвечали, как учили на политзанятиях: у вас хотят ликви-

дировать народную власть, установить буржуазные порядки, это приведет к

гражданской войне. И культурно просили разойтись по кабинетам. Был при-

каз вести себя сдержанно, оружие без нужды не применять. Они так и дер-

жались, не в пример немцам и венграм. Те проведут черту мелом по площа-

ди: не переходить, стреляем без предупреждения! Через неделю их части

вывели за город.

А десантники с людьми говорили, шутили, Один из роты, младший сер-

жант с Украины, влюбился в чешскую девушку. Хорошенькая, с короткой

челкой на лбу. Она и ее друзья приходили в расположение части. Младший

сержант был лет двадцати, она года на полтора младше. В роте любовались

ими, красивая веселая пара. Парень отпросился у командования и отправил-

ся с девушкой в советское посольство просить разрешение на брак. Они уже

не могли друг без друга. Солдаты, его ровесники, приглашенные на свадьбу,

скидывались на подарки. А из посольства позвонили командиру полка:

младшего сержанта срочно выслать на родину, в часть, где служил. Узнав о

приказе, парень ночью ушел в лес и выстрелил из автомата в грудь. По сча-

стью, пуля не задела легкие; врачи вернули десантника к жизни, под охраной

отправили домой.

Полк Нефедова возвращался из Праги на родину 21 октября. До грани-

цы ехали в чехословацких мягких вагонах. А в Чопе десантников распихали

по советским товарнякам, шестьдесят человек в каждый вагон, как телят. Но

самым большим для них потрясением было проезжать по улицам Каунаса, к

месту дислокации дивизии. «Мы возвращались как герои, а нас встречали

плакаты с осуждением. Люди с балконов кричали нам: “Оккупанты!”»

С Валерием Нефедовым мы разговаривали в Москве в августе 1989 года.

Бывший десантник при воспоминании о Праге становится растерянным,

пришибленным, мешковатым в движениях. За два месяца до вторжения, 23

июня, парашютно-десантной роте 108-го гвардейского парашютно-

десантного полка 7-й воздушно-десантной дивизии предстоял перелет из

Каунаса в Рязань для участия в показательных выступлениях на БМД перед

министром обороны. Десантников разместили на трех самолетах Ан-12. На

высоте четырех тысяч метров один из самолетов столкнулся с пассажирским

ИЛ-14. Погибли пять членов экипажа и 91 десантник. Среди них были друзья

Нефедова. Десантники всегда казались крепче духом, таких смерть не берет,

а вот они – прах в лесах под Калугой. Потом это покажется каким-то преду-

преждением, на которое не обратили внимание.

Спустя двадцать лет после событий мне пришла мысль поместить в га-

зете рядом три беседы: с членом Политбюро ЦК КПСС, с военачальником Со-

ветской армии и с десантником-первоэшелонцем. Дальше я расскажу о дру-

гих, но из трех собеседников только у десантника, простого солдата, безо

всяких наводящих вопросов сами вырвались слова, до той поры примени-

тельно к вводу войск никем в советской печати не сказанные. Все записав, я

переспросил, могу ли их опубликовать, не будет ли у него проблем. «Я все

понимаю, – сказал десантник Нефедов, – готов их повторить и под ними рас-

писаться». И наклонился к диктофону: «Прости нас, Прага…» 5

Не меня прости, сказал ефрейтор, прости всех нас, кто вторгся.

Армия, в которой служил ефрейтор Нефедов, при всех обычных тяготах,

суровости быта была готова выполнять любые приказы, не задумываясь;

войска еще не успели разложиться, как это случится после – в Афганистане, в

Чечне.

Среди сослуживцев нашего десантника еще были солдаты, носители

традиционных семейных ценностей. Мучительно было танкистам и десант-

никам наблюдать на пражских улицах воззвания к населению не давать со-

ветским солдатам ни куска хлеба, ни глотка воды. Изнуренные, не зная, кого

винить, несчастные солдаты извлекали из памяти живучий образ «послед-

ней рубахи», которую отдаст соседу русский человек.

Однажды я заговорил об этом с Франтишеком Кубичеком, крестьяни-

ном из деревушки на берегу Моравы под Оломоуцем. Мы сидели у него дома,

пили из кружек пиво «Праздрой» и ели кнедлики, приготовленные его же-

ной Боженой. Не помню, сколько кружек опустошили, когда я отважился

спросить, готов ли Франта отдать соседу последнюю рубаху. «Не понял, по-

втори!» – требовал Франта. Как я ни старался, называл, к примеру, погорель-

ца Томаша, его соседа, Франтишек не мог взять в толк, зачем соседу Томашу

чужая рубаха. Наконец, до него дошел смысл вопроса. «Нет, конечно! Такого

не будет, не может быть, чтобы я отдал соседу последнюю рубаху». – «Тебе

не жалко бедного соседа, Франта?» – растерялся я.

Он смотрел на меня как на идиота.

«Ну подумай, как у меня может быть последняя рубаха? Землю за окном

пахали мой отец, дед, прадед… Наш род здесь со времен короля Матвея Кор-

вина. Никто землю не пропивал, не проигрывал в карты, все работали. Как у

меня, их потомка, их наследника, может оказаться последняя рубаха?» Когда

мы прощались, Франта успокаивал: «Ну, если настаиваешь, я готов отдать

соседу последнюю лошадь. Даже последнюю телегу. Последний мешок це-

мента. Но последней рубахи у нас не бывает… Извини!»

Вспомнился другой случай. Чешская журналистка прилетела на Байкал,

меня попросили ее сопровождать. Вечером в гостиницу Листвянки ввали-

лись рыбаки, охотники за нерпами, моряки с катеров, геологи – с водкой и

гитарой. Парни из кожи лезли, чтобы обратить на себя внимание блондинки

с серыми глазами и дивным западнославянским акцентом. Все говорили, пе-

ребивали друг друга, травили анекдоты, горланили песни, стояли на коле-

нях, объяснялись в любви. Был прекрасный кавардак, русский кураж, когда

можно умереть от счастья.

А под утро, когда гости разошлись, с моей коллегой случилась истерика,

и я уже собрался вызвать врача, но она успокоилась: «Знаешь, я хочу пригла-

сить тебя в Чехию, но я боюсь, мне будет стыдно, потому что у тебя там ни-

когда не будет такого фантастического вечера. Будут умные и милые разго-

воры, но не будет этих хулиганских тостов, дерзких песен, от которых раз-

рывается душа, и никто не покажет, как пить водку по-гусарски, из гранено-

го стакана с тыльной стороны ладони, и не полезет целоваться к человеку,

которого видит первый раз. Ты у нас умрешь от скуки!»

Не берусь сравнивать национальные характеры; моих наблюдений для

выводов маловато, а воображение имеет пределы. Но из бесед с нашими сол-

датами, как они чувствовали себя на площадях Праги с автоматами на груди,

свесив с брони ноги в сапогах, в окружении молчаливой толпы, их презира-

ющей, можно представить разницу национальных психотипов. Пражане не

вспомнят, какая в их истории угроза так сплотила бы нацию единым чув-

ством, дала бы ощутить кровное родство, как это сделали события 1968 года.

Мне рассказывал Мирослав Зикмунд, как он был изумлен, когда вернулся из

Праги в Злин и не узнал каменную тумбу у ворот дома. На ней были имена

Мирослава и его жены; кто-то замазал имена цементом. Потом сосед оправ-

дывался: «Пан Зикмунд, это я сделал на случай, если вас будут искать рус-

ские солдаты».

А что же наши солдаты?

Я перечитываю письмо Алексея Курилова, сержанта артиллерийского

полка мотострелковой дивизии Одесского военного округа. Полк подняли по

тревоге в июле 1968 года, погрузили в «набитые до отказа» товарные ваго-

ны, «правда, не на голом полу, а на соломе, везли, как овец, ничего не объяс-

няя», а орудия (гаубицы образца 1938 года) укрепили на платформах. Эше-

лоны шли без остановки; задача, говорили командиры, «воспрепятствовать

войскам ФРГ использовать Чехословакию как плацдарм для нападения на

СССР», и надо торопиться, потому что этот плацдарм будет вот-вот захвачен

германскими войсками. У всех было ощущение близости войны. Солдаты

«возмущались действиями правительства Чехословакии, которое не может у

себя дома навести порядок. Чувство смятения охватило нас. Мы же еще

детьми переписывались с чешскими школьниками, и вот нам приходится

идти к ним с оружием в руках» 6.

Из письма сержанта Курилова:

«В Ужгороде нас сгрузили и с первых чисел августа шли своим ходом.

Наша часть продвигалась на грузовых машинах Урал-375Д повышенной про-

ходимости (все колеса ведущие). К автомобилям были прицеплены орудия. А

весь орудийный расчет, бочки с бензином и снаряды помещались в кузове.

На машинах мы были везде и всегда. После беспрерывной езды по венгер-

ским дорогам мы приехали в город Комарно на берегу Дуная. На левом бере-

гу находился город Комарно. Был прекрасный августовский вечер. На улицах

празднично одетые толпы. Сквозь большие стеклянные стены ресторанов

было видно, как там веселятся люди, ничего не подозревая. Венгры нас

встречали дружелюбно, махали руками. И без остановки мы переехали через

мост на другой берег. Внизу катил мутные воды Дунай. Берег поразил нас

своей мрачностью. Было отключено электричество. И вот первое замеша-

тельство: посреди дороги два мотоциклиста развернули огромного размера

чехословацкий флаг. Мы не знали, что делать. Кто-то посоветовал оттащить

мотоциклистов в сторону, и мы поехали дальше. Ехали долго, водители на

коротких остановках вываливались из кабины и от переутомления падали

на землю. Наконец, приехали в Западно-Чешскую область, в лесу жили в па-

латках до зимы, а зимой нас разместили в Восточно-Чешской области, в

бывшем чешском военном гарнизоне.

Настроение у солдат было неважное. Чехословацкая армия прохлажда-

ется, а мы тут вместо нее должны наводить порядок. Однажды к нам в часть

приехал генерал-лейтенант из Центральной группы войск. Было построение

полка. Он рассказал нам, что один солдат из мотострелковой части изнаси-

ловал шестидесятилетнюю женщину и девочку тринадцати лет. Военный

трибунал приговорил его к расстрелу. Командование решило оповестить нас

о приговоре, чтобы никому неповадно было. Мы не знали, правда ли это или

командование придумало для профилактики» 7.

В разговорах с пражанами, даже которых давно знаешь, неспособными

что-либо зря говорить, все же затрудняешься установить границу, отделяю-

щую имевшее место событие от не выдуманного, но в деталях, возможно, до-

думанного, чуть гиперболизированного, каким по прошествии времени оно

осталось в возбужденных головах. Неподалеку от Малостранской площади с

церковью Святого Микулаша, где когда-то Моцарт играл на органе, есть не-

большой внутренний сад с белыми статуями и замком. От замка идет дорож-

ка к обрамленному розами пруду, а в пруду играли золотые рыбки, как они

там играют две сотни лет. От нескольких чешских приятелей я слышал, как в

августовские дни 1968 года в парк заехал советский танк. Возможно, сбился с

дороги. Солдаты смотрели на рыбок с восторгом: «Ну, братцы, красота!» А

после, не снимая сапог, гурьбой полезли в пруд, сгребли рыбок в подолы

гимнастерок и вечером в котле походной кухни варили уху для батальона.

Сколько бы ни повторяли на политзанятиях слова об «интернацио-

нальном долге», многие солдаты ощущали неискренность и чувствовали се-

бя неловко. Одно дело, когда идет война, ты защищаешь родную хату, и со-

всем другое, когда ты в кузове грузовой машины, на прицепе гаубица, в чу-

жой стране, в окружении людей; тебе никто не угрожает, и у тебя нет повода

открывать огонь. И для чего ты здесь, не может внятно объяснить политиче-

ская тарабарщина командиров. Да ты и не спрашиваешь, чтобы не создавать

себе проблем. Но еще мучительней, унизительней чувство стыда, когда над

тобой, над твоей славной армией, в которой воевали твои отцы, победившие

гитлеровскую Германию, – улица смеется!

Я переписываюсь с Николаем Успенским, рядовым гвардейского 40-го

танкового Чертковского полка (командир полковник Мещеряков) 11-й гвар-

дейской танковой Приберлино-Карпатской дивизии 1-й гвардейской танко-

вой армии. В ответ на публикацию «Это было в Праге» он прислал сохранен-

ные «благодарственные письма» командования войсковой части № 47518

«за образцовое выполнение воинского и интернационального долга при за-

щите социализма в Чехословакии». Смышленый сельский техник-электрик

двадцати лет служил в группе советских войск в ГДР мастером по ремонту

электрооборудования танков и бронетехники. В полку три танковых баталь-

она, в каждом 9 танковых рот по 8–9 танков (Т-55) в каждой, взвод плаваю-

щих танков (ПТ-76), зенитный взвод (4 зенитных самоходных установки

ЗСУ), до полутора сотен колесных машин, а также рота связи, комендантский

взвод, хозяйственный взвод, саперный взвод, взвод разведки, пехотная рота

на гусеничных бронетранспортерах и т.д. Часть бросали на подавление вол-

нений в Польше и Венгрии; за ней закрепилось название «Черные крылья».

В апреле 1968 года начали возникать слухи о каких-то непорядках в Че-

хословакии. Солдат это особо не касалось бы, но от германо-чехословацкой

границы, вблизи которой они стояли, до Праги 165 километров, четыре часа

танкового перехода. Поговаривали, что отсюда будет главный удар. К нему

уже готовились; разведвзвод разворачивали в разведроту, саперный взвод –

в саперную роту; получили новый мостоукладчик, выдали хлопчатобумаж-

ное обмундирование, совсем новое, хотя до истечения срока старого было

далеко. Что-то неуловимое сдвинулось с места, нарушался ход вещей, но тре-

вожили не сами симптомы, а бессилие понять, что последует.

В первой половине мая в гарнизоне случился пожар, сгорела отдельная

рота химической защиты, тушили всей частью; из двадцати машин дотла

сгорели девятнадцать; пожар был виден за двадцать километров. А потом

налетел ураган, повалил деревья, гарнизон остался без света. На одной из

вечерних поверок при свечах в полку объявили «готовность номер один».

Отменили демобилизацию, отпуска, увольнения; запретили покидать казар-

му, можно только рядом посидеть на газоне. Учебную роту направили на по-

лигон менять изношенные гусеницы на новые, загружать боеприпасы, стать

боевой ротой.

Из письма рядового Успенского:

Восьмого июня часть построили на плацу. Командир полка сказал:

«Сынки, впереди тяжелые времена, и надо потерпеть месяца три-четыре».

Несколько полковых бензовозов ЗИЛ-157 подготовили как на парад: на две-

рях кабин нарисовали гвардейские значки, колеса окантовали белой краской

и послали на командно-штабные учения войск Варшавского договора в Че-

хословакии. Учения смахивали скорее на показные, чем на необходимые. Это,

объясняли офицеры, – предупреждение чехам, пусть знают, происходящую у

них неразбериху можно прекратить в любое время. Вернулись машины через

месяц. Пока шли учения, говорили солдаты, их встречали с цветами, а когда

все закончилось, а части не уходили, тянули время, отношение изменилось.

Чехи подбрасывали записки с требованием убираться. Подразделения отво-

дили в леса, приказывали занять круговую оборону. В конце концов, части

пришлось вывести. На политзанятиях вернувшимся говорили: «Ничего, ско-

ро все туда пойдем» 8.

В воскресенье 28 июля в полку снова зашла речь об «учениях». Когда

часть поднимали по тревоге, танки обычно выходили на четвертой минуте

(зимой с чуть большим интервалом), готовые вступать в бой. На этот раз со-

бирались основательно; нам даже разрешили погрузить с собой в машины

матрацы. Колонны начали движение в темноте. Пройдя через Дрезден и

Пирну, остановились у городка Кенигштайн, оттуда двинулись в горы, ближе

к чехословацкой границе. «Нам говорили: у чехов тайники с оружием, чест-

ных коммунистов преследуют, готовится государственный переворот. При-

езжают бывшие немецкие и чешские хозяева, расхаживают по своим преж-

ним поместьям. Чехи открыли границы для безвизовых поездок: плати день-

ги и езжай, куда хочешь. Это было дико; граница социализма, учили нас,

должна быть на замке, иначе мы пропали».

Еще из писем Николая Успенского:

«…Мы слышали об оборонительной миссии наших войск в ГДР, но у нас

в батальонах висели “Перспективные карты”. Нашей дивизии, например, в

случае чего, предстоит выступить против 5-й танковой дивизии бундесвера,

и через восемь дней после начала движения мы должны пройти по ФРГ и

Франции и выйти к Ла-Маншу.

Пойти в рейд по чужой стране всегда интересно, мы же нигде не быва-

ли. А тут интернациональный долг. Офицеры говорили в своем кругу: не хо-

телось бы на чехов идти. Один младший лейтенант, не запомнил фамилию, в

этой обстановке стал пить, писал рапорты об увольнении. Несколько моло-

дых командиров танковых взводов, недавно окончивших училища (к вечеру

20 августа их взводы стояли на границе с Чехословакией), после зачитки

приказа сильно напились и кричали: “Идем открывать Третью мировую

войну!”».

«В августе из нашей дивизии сбежал с оружием солдат кавказской

национальности. Тогда было легко уйти в ЧССР и оттуда в ФРГ. Окруженный

в горах группой захвата, он застрелился. После этого проверку личного со-

става стали проводить 24 раза в сутки. Самовольных уходов из части с ору-

жием и попыток уйти в ФРГ за время службы было немало. Я считал это без-

рассудным; в чужой стране далеко не уйдешь» 9.

18 августа под деревушкой Кота Успенский и три солдата принимали с

танков на зарядку аккумуляторы. В роту вернулись утром следующего дня. А

20 августа в 9 часов утра роте зачитали приказ: после получения сигнала

любой ценой через четыре часа выйти к юго-западной окраине Праги. На

провокации не поддаваться, но на выстрел отвечать выстрелом. Эта часть

приказа вызывала недоумение. Как разобраться, где провокация, а где нет?

Даже случайный выстрел требовал ответных действий. Нас инструктирова-

ли, как себя вести при нападении на колонну, выдали индивидуальные ме-

дицинские пакеты, по сухому пайку (предупредив, чтобы без приказа не

ели). После обеда раздавали по сто двадцать боевых патронов.

«…Расскажу о психологической обстановке в роте. Был у нас старшина

Бердов из-под Пскова. Солдаты его терпеть не могли; после оглашения при-

каза он понял, что дела плохи: обиженных им много, в боевой обстановке

можно “нечаянно” получить пулю в затылок. Через немецких ребятишек,

бродивших вокруг нашего лагеря, он достал спиртного и пригласил особо им

недовольных в машину-“летучку”, крытый фургон. Я в число приглашенных

не попал. Скоро половина роты была пьяной. И начался “концерт” до вечера.

Стоит в карауле мой земляк Якубовский из-под Новочеркасска, еле держится

на ногах. Подхожу к нему. “Хочешь, – спрашивает, – с одного выстрела попаду

в зеркало вон той “летучки”?” Вскидывает автомат, нажимает спуск – вы-

стрел! А из “летучки” выходит заместитель командира полка, подполковник.

Пуля проходит рядом с ним. Что тут началось! Потом земляк размазывал

слезы по лицу. Успокаиваю: впереди, говорю, у нас такое, что все забудется.

Около трех часов дня дали команду получить патроны. В одном из фур-

гонов – оружейная комната. Нашли старшину, ключ у него. Он пытается от-

крыть дверцу фургона; подползет на четвереньках, кое-как вскарабкается, а

рукой до замка не дотягивается. И смех, и грех. После трех-четырех заходов

командир роты забирает у него ключи, и мы получаем патроны. А старшину

запираем в фургоне. Он очухается на следующий день уже под Прагой. Выле-

зет опухший, мокрый, растрепанный. Если бы отменили бросок на Прагу, я

думаю, на следующий день половина роты пошла бы под трибунал».

11-ю гвардейскую дивизию вводили в Чехословакию полностью.

Из полка «Черные крылья» в гарнизоне оставался только музыкальный

взвод для охраны складов, казарм, семей офицеров и сверхсрочников. К по-

ловине двенадцатого ночи полк приблизился к чехословацкой границе,

остановились в метрах пятидесяти от шлагбаума. Справа здание пограно-

храны, там двое чешских пограничников. Успенский и еще ребята вылезли

из машин, подошли к ним. Показывают на пустые кобуры, повторяя: «Пи-

столь… пистоль…» Оказалось, когда танки подошли к границе, немцы свой

шлагбаум подняли, а чехи, ничего не понимая, не имея приказа, отказались

свой поднимать. Армейские разведчики чехов разоружили и обрезали линию

связи: не дать им сообщить о переходе границы. Головной танк снес чехо-

словацкий шлагбаум. До сих пор колонна двигалась во тьме на подфарниках,

чтобы не тревожить немецкое население, а с пересечением границы пришел

приказ дать полный свет – и вперед!

На дороги, по которым шли танковые колонны, выходили толпы лю-

дей, впереди женщины и дети; под их прикрытием часто велась по солдатам

стрельба. Когда появлялись женщины и дети, а машину на скорости не оста-

новишь, механику-водителю приходилось зажимать один тормоз, машина

переворачивалась, сваливалась в кювет. Экипаж по двое-трое суток ждал,

пока свои разыщут. Голодные, солдаты ждали однополчан. Чехи из близле-

жащих сел тайком их подкармливали. Бывало, едет мимо чешская машина,

из нее летит на дорогу сверток с продуктами. Это при том, что за помощь

солдатам людей могли наголо остричь, избить.

«Но вот едем и видим на дороге чеха и с ним мальчишку в пионерском

галстуке. Остановились. Они подошли. Чех начал рассказывать – он комму-

нист, его сын тоже коммунист, а это внук, пионер. Честных коммунистов, го-

ворит, у нас изгоняют, спасибо, что пришли на выручку. Но это был, пожалуй,

единственный случай в нашу поддержку, который я сам видел. Больше было

протестов, да еще в невероятных формах. В Праге под колеса нашей машины

бросилась женщина с ребенком. Хорошо, что ехали не быстро, водитель

успел затормозить. Женщина не пострадала, но как она плакала, как крича-

ла, когда ее оттаскивали от машины! Можно отнести это к психозу, а можно –

к отчаянной, бессильной любви к родине.

Гибли люди – кто попадал под гусеницы и колеса, кто сам бросался, как

эта женщина с ребенком. Морально нам было тяжело. После возвращения в

Германию из нашего полка несколько человек отправили в госпиталь. Я по-

дозревал, и слух был такой, что от увиденного в августе в Чехословакии у

некоторых солдат и офицеров случилось расстройство нервной системы. Я

не говорю, что сошли с ума, но какой-то сдвиг произошел».

Николай Успенский вспомнил, как на пути от Кладно до Праги колонна

растянулась, машина от машины шла в трехстах-четырехстах метрах. На од-

ном участке стояла толпа. Пропустив первую машину, толпа сомкнулась,

преградив путь остальным. Когда подъехали ближе, в руках людей увидели

булыжники. Николай не успел испугаться, как машина вошла в толпу и с

трех сторон посыпался град камней. Была слепая, безудержная ярость лю-

дей, готовых все разметать, разнести в клочья. «Не вздумай останавливать-

ся!» – он крикнул водителю, прикрыв открытое окно сумкой с противогазом.

Наконец, удалось прорваться и только за городом остановиться, перевести

дух. Подошли другие бронемашины, солдаты выскакивали потные, возбуж-

денные. Двое в роте оказались ранены в голову, несколько машин побиты.

Как выяснилось, по вине головной машины колонна промахнула поворот,

предстояло возвращаться к месту побоища. Разгоряченные солдаты настаи-

вали: око за око! Возник стихийный митинг. «Ну, мы им сейчас дадим!» –

неслись голоса. И уже начали разворачивать машины.

Казалось, случится непоправимое. Куда-то исчез командир роты, ко-

мандование принял на себя инженер-электрик полка капитан Шлапак. «Он

выскочил из машины в каске, с пистолетом в руке, всех построил: “Ребята,

надо успокоиться! Представьте, мы дома проснулись, а под окнами чужие

танки. Разве людей не понять? Все по машинам! Объедем городок сторо-

ной…” Он был прекрасный человек, мы ему верили, и все обошлось. С тех пор,

когда я думаю о совести русской армии, у меня перед глазами посреди доро-

ги, в каске и с пистолетом в руке, весь в танковой гари капитан Шлапак, ко-

торый не дал случиться непоправимому».

Капитан Шлапак… Шлапак… Когда я перечитывал это письмо Успенско-

го, показалось, что я встречался с капитаном, с этой фамилией. Да что там

показалось, я был уверен, что полузабытым капитаном мог быть только он,

когда-то встреченный мною капитан – характер тот же!

Это случилось в верховьях Лены, когда летом 1967 года мы с друзьями

сплавлялись на карбасе «Микешкин» до Ледовитого океана. Оставалось со-

всем немного до цели, когда ветры с гор понесли карбас на прибрежные пес-

ки. Наша посудина села на мель. Никаких сил не хватило бы нам, пятерым

членам команды, вытолкать карбас против ветра к большой воде. Мы уже

отчаялись, как слышим откуда-то с берега хриплый голос: «Эй, гвардейцы,

подать трап капитану!» Утопая сапогами в мокром песке, по-медвежьи пере-

валиваясь, к нам приближался армейский офицер в звании капитана. Откуда

он в этом краю? Приехал на побывку к родным в рыбацкий колхоз? Мы спу-

стили трап на песок. Капитан поднялся, каждому протянул руку, заглядывая

в лицо: «Иван Иванович. Простой, как говорится, Иван!»

К тому времени на берегу собирались из окрестных мест рыбаки в ре-

зиновых сапогах и с длинными баграми. Мы спустились на мокрый песок,

убрали трап и плечами навалились на борт. «Раз, два, взяли!» – командовал

капитан, упираясь в бортовые доски руками и лбом. «И еще раз, взяли!» – ка-

питан расстегнул ворот гимнастерки, засучил рукава кителя. Карбас чуть

шевельнулся, и, не давая ему опомниться, мы впечатались в борта плечами.

Вода поднялась до верха резиновых сапог рыбаков, они вернулись на берег. С

нами в воде остался Иван Иванович. Он упрямо, шаг за шагом, продвигался

вперед, напрягая короткую сильную шею, наваливаясь на карбас всем туло-

вищем. Его сапоги и галифе были под водой, уже достававшей ему до пояса,

он уже скорее плыл, чем шел. «Еще раз, взяли!» – хрипел он, багровея.

Обессилев, он вернулся к берегу, снял китель, стянул сапоги, вылил из

сапог воду, сбросил галифе, выжал их, разделся до трусов. И раскинув руки,

снова вошел в воду. Никогда не забуду эту картину. Сжавшись от холода, ка-

питан то ли шел, то ли плыл по воде и с криком «Россия не подведет!» нава-

ливался рядом с нами на корму. «Давай, ребята, не жалей спины! Москва за

нами!» Карбас полз и полз по мелкому дну; когда мы совсем выбились из сил,

и вода подступила почти к подбородку, и зуб на зуб не попадал, карбас кач-

нул бортами. Он был на большой воде!

Кто мы были капитану, мы – случайные люди на Севере?

Просто свои, свои люди.

«Вот такие капитаны снимают с мели всю Россию…» – заметил, выжи-

мая джинсы, Евгений Евтушенко, один из нашей команды.

Шлапак… Шлапак на забитой бронемашинами дороге от Кладно к Пра-

ге… Снова перечитав письмо Успенского, я зарылся в свой архив и в

бортжурнале карбаса «Микешкин» нашел имя нашего спасителя в низовьях

Лены. Увы, очень похоже, но не Шлапак. Наш был Шейпак. Капитан Совет-

ской армии Иван Иванович Шейпак.

Два эти человека, один из чехословацких писем солдата, другой, встре-

ченный мною на Севере, остаются в моей подкорке навсегда совмещенными

в одном служивом человеке России, верным долгу, совести, чести. Не знаю,

как лицами, но натурой оба в прадеда, капитана Тушина из 1812 года, артил-

лериста на поле Бородина.

Сейчас, когда я пишу эти строки в другом, сильно изменившемся мире,

занозой сидит в подсознании обращенный к себе вопрос: зачем вспоминать о

временах, уплывших в небытие, вряд ли способных послать сквозь толщу лет

прагматический, о чем-то предупреждающий, небесполезный сигнал? Эпоха

ушла в прошлое, но не исчезла из генетической памяти, живет в наших пред-

рассудках, в стереотипах восприятия, в мифах о народах и странах. И все-

таки устная история, передаваясь, от чего-то может уберечь.

Расскажу об исповеди генерал-майора Александра Антоновича Ляхов-

ского, участника войн и локальных конфликтов в Афганистане, Чечне, При-

балтике, Анголе, Эфиопии, автора серьезных книг и главного редактора из-

вестного журнала. Он почти забыл, никогда не вспоминал, как двадцати-

двухлетним лейтенантом, окончив в 1968 году военное общевойсковое учи-

лище, получил назначение в Прикарпатский военный округ, принял под

свою руку мотострелковый взвод (27 солдат) и, не успев к ним присмотреть-

ся, 20 августа со своим взводом двинулся на Чехословакию. От места дисло-

кации в Мукачево взвод на трех бронетранспортерах шел в составе 149-го

полка 128-й дивизии через Чоп и Кошице в Южную Чехию, в район Ческе-

Будеёвице. Всю дорогу лейтенант следил, чтобы у солдат не было соблазна

сделать выстрел. Хотя с собой везли боеприпасы в немалом количестве, был

строжайший приказ не стрелять.

Через несколько дней колонна подошла к австрийской границе в Юж-

ной Чехии, неподалеку от городка Ческе-Будеёвице, когда-то известного

торговлей солью и серебром, вошедшего в историю первой в Европе (1832)

железной дорогой на конной тяге, связавшей чешский город с австрийским

Линцем. Полк разбил палатки в лесу, взвод в составе полка четыре месяца

наблюдал за австрийской границей и нес охрану командного пункта полка.

То ли по молодости, когда жизнь только начинается и все вокруг пре-

красно, то ли по той причине, что со школьных лет чехи вошли в сознание

как очень близкий славянский народ, но уже в начале перехода, оказавшись

в Кошице, лейтенант был удивлен тем, с какой раздраженностью чехи и сло-

ваки встречали советских солдат, которые ничего плохого им не сделали.

Мало ли что происходит между политиками, между властями, но причем тут

солдаты, выполняющие приказ? А люди вытаскивают из брусчатки камни,

швыряют в машины с солдатами, разбивают стекла, шлют ругательства, вы-

мещая свою ненависть к политикам на безответных солдатах, вчерашних

школьниках и молодых рабочих, растерянно смотревших вокруг.

Сегодня генерал понимает, откуда была болезненная ненависть чехов и

словаков к вошедшей к ним армии, но это не помогает освободиться от воз-

никшего тогда в молодой душе психологического надлома. Последующие

встречи надолго вытеснили былую к этому народу симпатию. Будь они вра-

ги, не так было бы обидно, но это же «наши» чехи и словаки.

Этнонациональная картина мира многим представлялась в виде пира-

миды, на вершине которой «старший брат», а место остальных зависит от

близости к «старшему». Братья-славяне ближе многих, но вот мы пришли,

пусть в танках, но ведь не стреляем, с добром шли, с освободительной мисси-

ей, помочь хотели, а они в одну ночь забыли русский язык.

«Знаете, что всего больше задело? Говоришь с человеком, а он смотрит

на тебя как на ничтожество, ты для него, цивилизованного, не существуешь.

Ты существо даже не третьего, а десятого сорта. Никто!

Говорят, во времена протектората, когда немец входил в помещение,

люди вскакивали с места, не дай Бог было вызвать его неудовольствие. А тут

заходишь в магазин, продавщица тебя в упор не видит, тебя не существует. И

ведет себя так, потому что ты ей не опасен. Знай она, что я могу выхватить

из кобуры пистолет, а продолжала бы презирать “оккупанта”, я бы ее даже

зауважал. А вот так, когда ей ничего не грозит, и она об этом знает, и демон-

стрирует свое высокомерие, свое презрение, это вызывало ярость; у меня,

молодого, нервы были на пределе, и если бы не запрет стрелять, я не знаю,

вряд ли бы удержался…» 10 Генерал долго не может успокоиться.

«Я бывал в разных странах, но только к чехам возник психологический

барьер. У меня в доме нет ни одной вещи чешского производства, не хочу

напоминаний. Умом понимаю, отрицательный личный опыт надо забыть. Не

получается!» 11

Советские офицеры и солдаты выполняли приказ добросовестно, но без

энтузиазма. Это не Отечественная война; воевать без подъема, без «Вставай,

страна огромная…» можно, но радости победно обнимать однополчан и с

гордо поднятой головой возвращаться на родину, – от вторжения в Чехосло-

вакию такого счастья не было.

Не было радости и в душе капитана Эдуарда Александровича Медведе-

ва, когда в числе первых он со своей частью ворвался на улицы Праги, захва-

тил ратушу, взял под арест мэра (приматора) города, всех его сотрудников.

Начальник штаба дивизиона, он нес службу в Северной группе войск,

его часть стояла под Берлином. В июле всех вывезли на мариенбургский по-

лигон для боевых учений с применением ракет. Не успел дивизион вернуть

на места свои восемнадцать 122-миллиметровых гаубиц, капитана вызвали в

штаб армии. Там оказалось еще пять офицеров из других частей. Начальник

штаба 20-й армии генерал-майор Радзиевский назначил над ними старшим

подполковника Иванова и приказал шестерым офицерам срочно выехать в

район Дрездена. Они попали в палаточный лагерь советских и немецких ди-

визий. Там прибывших объявили направленцами; каждому дали подразде-

ление для быстрого захвата и охраны особых объектов в Праге.

«В дрезденском лагере не понимали, кто мы и откуда, полагая, что мы

группа крупных чекистов из Москвы. Сами мы, как нам было приказано,

молчали. Отправляться на задание мы должны были по сигналу: “Желтые

листья”» 12.

Сигнал «Желтые листья» прозвучал по войсковому радио 17 августа.

Частям предстояло блокировать в Праге важные стратегические объек-

ты, а направленцам надо было прибыть к месту заранее, стремительно, пер-

выми, и удерживать объекты до подхода главных сил. Каждому офицеру-

направленцу вручили лист крупномасштабной карты на русском языке. На

карте Медведева красным кружком была обведена ратуша – там мэрия горо-

да. У других в кружках оказались резиденция Дубчека, Вацлавская площадь,

телецентр, предместье Праги (там стоял чехословацкий танковый полк)…

«Все это с ходу надо было взять под охрану. Мне дали танковую роту, стрел-

ковый батальон, потом подключили взвод десантников. При нас был также

противотанковый взвод и зенитный взвод.. У кого, например, Вацлавская

площадь, тому войск давали побольше. Все командиры частей были в нашем

распоряжении, у направленцев. Мы спрашивали, можно ли применять ору-

жие. “По усмотрению”, – отвечали нам».

Направленцы с командирами частей обошли колонны, проверили го-

товность – запас продуктов, воды, походные кухни и т.д.

20 августа 1968 года между 17 и 18 часами поступил приказ: по маши-

нам!

Перед границей с Чехословакией колонны остановились. Было часов

10-11 вечера. В чем дело? Бежит подполковник Иванов: «Давайте выгружай-

те своих солдат, командуйте – к бою готовсь!» Прошел слух: будто чешская

танковая дивизия под Прагой вышла на боевые порядки, у нее 350 танков.

Солдаты стали выскакивать, готовиться к бою. Медведев обходил подразде-

ления. У пехотинцев дрожали руки, не получалось вставить в гранату запал.

Гранатами в армии редко пользуются, даже на учениях. Для большинства это

было трудно и опасно. Многим Медведев сам помогал. Почти час готовились

к бою, но тревога оказалась напрасной. У полосатого шлагбаума стояли чеш-

ский пограничник и советский солдат. Они вдвоем подняли шлагбаум, и ко-

лонны пошли. Был час ночи. Медведев осмотрелся; слева, справа, впереди –

сплошной дым, назад повернешь голову – колоннам не видно конца. На всех

дорогах танки, бронетранспортеры, крытые бортовые машины с пехотой.

Горький воздух забивает ноздри. Сквозь ночь, дым, грохот отовсюду слепят

прожекторные лучи. Низко над головами шли самолеты. Это прибывали и

прибывали десантники. На дороге от аэропорта Рузине к Праге десантники

«выкидывали чехов из легковых машин, автобусов, грузовиков. Захватывали

все подряд транспортные средства, даже с иностранными номерами. Проси-

ли выйти, сами садились за руль, а при сопротивлении отбирали ключи. По-

том беспризорные машины долго собирали по всему городу».

Было пять утра, когда подошли к Праге.

«Дорога поблескивала булыжником. Чуть пережмешь скорость, машина

на булыжниках вращается, как юла. Для танкистов, привыкших ездить по

полям, по грязи, по рытвинам такая дорога оказалась испытанием. Сколько

танков сползало в кювет. Их потом вытаскивали шедшие в арьергарде спе-

циальные части. Когда пришли на место, свою танковую роту я не мог со-

брать; ее разбросало по кюветам. То неисправности в двигателе, то оплош-

ность водителя. Один танкист не сумел справиться с машиной и на дороге

задавил девочку. Колонны шли, не останавливаясь».

Танки поднялись на возвышенность.

Виднелись улицы старого города, красные черепичные крыши, готиче-

ские шпили костелов. Часов в шесть утра рабочий класс шел на работу, не

обращая внимания на танковые колонны. Некоторые смеялись и, глядя на

танки, крутили пальцем у виска. Но скоро прохожие становились другими;

выходили на дорогу, окружали танки, мешали следованию, а в руках плака-

ты: «Возвращайтесь домой! Вам здесь нечего делать!», «Убирайтесь вон! До-

лой из Праги!».

Людей становилось все больше, трудно продвигаться. Медведев прика-

зывает выстроить БТРы в три ряда, уступами, по ширине улицы, и идти на

первой скорости поочередно. Когда прохожие одну машину держат, две дру-

гие продвигаются, потом подходит третья. У Медведева на БТРе люк открыт,

он наблюдает за происходящим, высунувшись из машины. Кто-то схватил

рукой его погоны. Прикрыв люк, он по рации дает команду быть осторож-

ными, ни в какие контакты не входить. У каждого задача скорее выйти к

объекту, указанному кружком на карте. «Мы движемся к своему. Наконец,

выходим в нужный район. Кругом толпы народа, полно наших войск. Я оста-

навливаю бронетранспортер, спрыгиваю на площадь, зову к себе автоматчи-

ков и десантников. Появляются человек десять. Я обвешан гранатами, рука-

ва закатаны; со стороны, видимо, выгляжу, как фашист. Куда ни посмотрю,

моей мэрии нет. Люди проходят мимо, смеются. А я смотрю карту: где же мой

объект? Останавливаю прохожих, спрашиваю – молчат.

Наконец, из толпы выходит, идет мне навстречу старушка с интелли-

гентным лицом, в белом берете. “Вы ищете мэра? – говорит с акцентом по-

русски. – Идите за мной, только на расстоянии, чтобы люди не подумали, что

я вас веду. А то разорвут на части. Я вам рукой покажу”. Мы проходим мимо

Исторической библиотеки, памятника Яну Гусу, пересекаем Староместскую

площадь, оказываемся у ратуши. Старушка незаметно делает мне знак рукой

и исчезает в толпе».

Потом Медведев скажет, как трудно ему давалось понять ту седую чеш-

ку, когда на глазах охваченной ненавистью толпы, рискуя репутацией, а воз-

можно и жизнью, она отважилась помочь советскому офицеру. Вряд ли ей

нравились непрошеные войска, но над разными чувствами, ее охватившими,

верх брало, видимо, ощущение стыда за внезапную дикость отношений меж-

ду людьми, которые до этой проклятой ночи были братьями. Женщина

страдала от людской озлобленности, независимо от того, на чьей стороне

была правота.

«Я представитель Советской армии, мне приказано блокировать мэрию

Праги», – сказал капитан Медведев приматору Людвику Черному. Приматор

сочувственно улыбался: капитан годился ему в сыновья. «Ну что же, малыш,

пойдем ко мне!» Капитан взял с собой двух автоматчиков, остальных оста-

вил у входа, приказав проверить и блокировать все входы в здание. Подня-

лись на второй этаж. В кабинете приматор достал из буфета бутылку недо-

питого коньяка. «Мне нечем вас угостить, вы так рано пришли, обед подво-

зят позднее, но сегодня вряд ли будет обед, вы перекрыли все дороги». Ка-

питан послал своего солдата принести поесть из полевой кухни. Солдат вер-

нулся с буханкой черного хлеба, мясными консервами и флягой спирта. «Мы

с приматором выпили и перекусили. Я говорю: пожалуйста, скажите своим

служащим, чтобы никто из здания не выходил. У всех дверей мои часовые.

Давайте договоримся: мы будем здесь стоять, а вы будете выполнять свою

работу».

Приматор продолжал улыбаться. «Вы же победители, малыш. Как у рус-

ских говорят: “Против силы не попрешь?” Спросил, сколько времени все это

может продолжаться. А мы только пришли, сами ничего не знаем. Я поставил

двух часовых у входа в кабинет и разрешил часовым выпускать мэра только

в туалет напротив».

Медведев обошел ратушу, поднял с солдатами на крышу пулемет. Со

всех соседних зданий свисали полотнища и содранные со стен бумажные

обои с лозунгами, для российских глаз очень неприятными. «Загадили Прагу,

теперь возвращайтесь загадить свою Москву!»

Капитан Медведев вышел на Староместскую площадь.

Потом газета «Праце» напишет, как в восемь утра у памятника Яну Гусу

соберутся сотни пражан. «Чехословацкий солдат и человек в гражданской

одежде подняли на памятнике чехословацкий государственный флаг. Прямо

под башней Староместской ратуши заслуженная артистка Власта Храмостова

говорит советскому капитану:

– Зачем вы пришли? Ведь вы наши друзья. А друзья не приходят в гости

с оружием…

Проход на Староместскую площадь со стороны Целетной улицы закрыт

советскими солдатами. Над головой величественного памятника Гусу разве-

ваются знамена. На одном углу площади граждане поют национальный гимн.

Дискуссия с советским капитаном продолжается. Он говорит:

– Все будет в порядке.

Люди возражают:

– Но когда? Только когда вы уйдете домой» 13.

Рассказывает капитан Медведев:

«Мы сидим сутки, двое… На площади полно народу. Спим, кто где. Я на

диванчике в кабинете мэра, он тоже в кабинете пристроился. Все в таком

напряжении, что даже не помню, спали ли мы.

Однажды, это было на второй или третий день, я беседовал на площади

с молодежью – что творится в Чехословакии и почему мы вошли. Беседы бы-

ли до хрипоты, но мирно, никто ничего. Школьницы поднимались на броню

к солдатам, разговаривали. А в нескольких шагах группа девушек лет семна-

дцати-восемнадцати, на глазах наших молоденьких солдат с неподражаемы-

ми эротичными ужимками раздевалась до трусов, весело кричала и подпры-

гивала. На солдат было невыносимо смотреть. Особенно на ребят из Средней

Азии. Они угрюмо отворачивались, но плоть брала свое, и минуту спустя

украдкой посматривали на грешное представление, пока не спохватывались.

В это время из здания напротив ратуши раздался выстрел. Пуля задела ногу

солдата, но не нашей, а соседней части. Подъехала машина, увезла раненого,

но что тут началось! Со всех сторон солдаты мои и другие начали палить кто

куда, наверх и вдоль площади поверх голов. Не знаю, как я уцелел, не попал

под эти шальные пули. А тут еще танкисты заряжают орудие. Ну, думаю, не

дай Бог. Это же ужас! Чехи стали прятаться под машины, на площади паника,

стрельба идет сплошная. Рядом со мной солдат; диск один кончился, вытас-

кивает из сапога второй. Я ему: подожди! Стоп! Прекрати стрелять! Смотрю,

а пушка уже разворачивается. Бегу к ней… Кое-как все утихомирилось. Про-

сто счастливая случайность, что никого не убили».

Три дня спустя в части капитана Медведева кончился паек. Приматор

Черный отвел капитана в сторонку: «Что дальше будем делать, малыш? Хо-

рошо, я посижу голодный, вы будете сидеть голодные. Но в мэрии есть жен-

щины, у них дома дети». Медведев не знал, что делать, никакой связи с руко-

водством армии. «Ну вот что, – предложил приматор, – давайте что-то пред-

принимать; я вас назначаю комендантом Праги».

Капитан тогда не знал, что командование группой войск назначило ко-

мендантом столицы и области генерала И.Л.Величко, командарма 20-й тан-

ковой армии. Забытый своим начальством, не имея представления, что во-

круг происходит, Медведев стал строить планы, как навести в городе поря-

док. Чехословацкое руководство, по слухам, в полном составе вывезли в

Москву. Управления частями фактически нет. «Не дай Бог, если бы чехи в те

дни сплотились, как в свое время венгры, они перебили бы нас, и масса кро-

ви была бы», – будет вспоминать Медведев. А приматор повторяет: «Малыш,

надо что-то делать. Я больше не могу держать здесь людей».

Медведев попросил связать его с советским посольством в Праге.

Трубку снял посол Червоненко. Так и так, говорит Медведев, я капитан,

нахожусь у мэра города, здание блокировал, прошло три дня. Здесь много

женщин – машинистки, уборщицы… Что делать дальше? Их выпускать? Дер-

жать? Ко мне обращается мэр: город остался без питания, машины не про-

пускают. Я мэру объяснил причину: бывают случаи, когда на продоволь-

ственных и санитарных машинах перевозят оружие, листовки. Но мэр спра-

шивает, что делать.

«Я не в курсе, что вы там находитесь, – отвечает посол. – Вы обращае-

тесь не по адресу». Медведев спрашивает: к кому же обращаться? Посол по-

весил трубку.

Приматор помог Медведеву еще раз позвонить в посольство, военному

атташе. «Знаешь что, капитан, – сказал военный атташе, – я ничего тебе при-

казать не могу. Сам видишь, что происходит. Действуй по обстоятельствам».

Капитан стоял перед приматором в растерянности, не зная, что делать со

свалившейся на него властью. То, что он три дня слышал на площади от че-

хов, взбудораженных приходом войск, не испытывающих страха, а смеющих-

ся ему в лицо, унижало его. Как хорошо, думал он, что все это не видят близ-

кие люди на родине.

Медведев попросил у приматора список руководства мэрии. Принесли

листок с семнадцатью именами. «Ну вот что, – сказал капитан, – я отпущу по

домам ваших сотрудников на свой страх и риск, кроме этих семнадцати.

Лично буду у дверей проверять пропуска».

Капитан уже был на грани нервного срыва, когда на четвертый день в

мэрии появились трое советских чекистов. Они выслушали капитана и дали

пачку чешских крон – купить в буфете продукты для подразделения.

«Чекисты расспрашивали, не проходит ли в ратуше четырнадцатый

съезд КПЧ. Мы обошли ратушу, соседние здания, вместе искали место съезда

и подпольные радиостанции, но ничего не обнаружили. Перед уходом чеки-

сты потянулись к книге на моем столе. Я взял ее в Исторической библиотеке

на площади. Это был красиво оформленный альбом эротических рисунков.

Один чекист сунул книгу под куртку. Куда, говорю, забираете, я обещал вер-

нуть на место. “Капитан, – смеются, – ты молодой, обойдешься!”».

На седьмой день появился подполковник Иванов. Медведев к нему:

«Что же вы нас забыли?» Да я сам, говорит, мотаюсь без еды.

Наконец, стали подвозить продукты. Солдатам и офицерам выдавали

папиросы «Беломорканал», по куску хорошей колбасы.

Настроение сразу поднялось, но не успели солдаты насладиться жиз-

нью, как их послали на бронетранспортерах блокировать Высшую партий-

ную школу.

«Тут что-то не так, товарищ, сказал мне директор ВПШ. – Я коммунист с

подпольным стажем, с фашистами воевал, но такого нигде не видел!» – «Да

что случилось?» – «Пойдемте…» Мы пошли по общежитию. Кошмар какой-то.

Столы сломаны, у стульев ножки и спинки перебиты, художественные по-

лотна покорежены, валяются пустые бутылки, подушки порваны, по комна-

там летают перья. Столовая посуда разбита, ложки, ножи, вилки забили ка-

нализацию. Погром! Конец света!

«Чья работа?» – спрашиваю. Директор опустил глаза. «Чья работа,

спрашиваю?!» – «Отдыхали ваши десантники…»

На десятый день подполковник Иванов приехал, собрал всю нашу ко-

манду – пять офицеров: «А теперь домой. В Германию…» Нашли своего води-

теля и двинулись, откуда пришли. На дорогах не разберешь направления, мы

долго плутали, пока не вышли на Карловы Вары. А там рукой подать до Гер-

мании, до нашей Северной группы войск».

…Эдуарда Александровича Медведева, служащего из Одессы, приле-

тевшего на пару дней в Москву, я увидел в октябре 1989 года в редакции

«Известий». Подполковник запаса, он десять лет как уволился из армии. По-

сле возвращения на родину в его переживаниях еще долго доминировали

пражские видения: раздавленная под Прагой девочка, учиненный десантни-

ками погром в гостинице ВПШ, стрельба на Староместской площади, смею-

щиеся глаза Людвика Черного, хороводы обнаженных чешек, смущавших

солдат. Воспоминания, говорит, нарушают душевный покой, не дают спать.

Смутная тревога распирает грудь, когда он слышит звук идущего на посадку

самолета или лязг гусениц по бетонной дороге.

Психологи говорят, что легко отличают солдат Отечественной войны

от солдат, вернувшихся из Афганистана: когда заходит речь о войне, у них

разные глаза.

Я ловлю себя на мысли, что не могу вспомнить, какие глаза у солдат,

успешно выполнивших свой долг в Чехословакии.

Они глаза опускают.

В навязчивых видениях, приходивших к Медведеву, загадочной остава-

лась улыбка приматора Людвика Черного. Почему хозяин миллионного го-

рода, одной из самых красивых столиц Европы, был с ним так спокоен и де-

ликатен, и молодой оккупант, как на площади кричали капитану в лицо, для

приматора был только малыш, чьи проказы вызывают не страх, а жалость?

В манерах приматора не было растерянности перед грубой силой;

напротив, он светился спокойным и потому еще более очевидным превос-

ходством, объяснить которое капитан себе не мог. Только много лет спустя,

когда в СССР все переменилось, стали доступны запретные прежде книги,

свободнее стали поездки за рубеж, перебирая в памяти чехословацкие собы-

тия, капитан стал думать о том, что в пражской ратуше с ним рядом был че-

ловек, выросший в другой культуре. Даже на площади огромная толпа, воз-

мущаясь, протестуя, ненавидя чужих солдат, почему-то не рвала на груди ру-

бахи, не хваталась за дреколья, но смотрела вокруг с таким спокойным пре-

зрением, будто каждый с молоком матери усвоил стоящую перед малочис-

ленным народом историческую сверхзадачу: самосохранение нации.

Но как понять постоянную улыбку приматора?

Не прошло двух лет после моих встреч с Медведевым в Москве, как в

мае 1991 года по журналистским делам я снова оказался в Праге и, пользуясь

случаем, пытался что-нибудь разузнать о приматоре Людвике Черном. Это

было нетрудно, тут помнят старого человека, как в свое время ему достава-

лось за неудобные маршруты трамвая, снос старых домов, очереди на полу-

чение новых квартир, за массу других неотвратимостей в бережно хранимом

древнем городе. Большинство говорило о приматоре с почтением: новые

квартиры при нем получали каждый год сорок пять – пятьдесят тысяч семей,

а в 1968 году при советской поддержке город стал строить метрополитен. И

у всех в памяти, как утром 21 августа, когда мэрию контролировали солдаты

капитана Медведева, приматор и его сотрудники нашли способ передать че-

рез газету призыв к городу сохранять порядок, и призыв был услышан.

В первые часы после вхождения войск были уничтожены или повре-

ждены с десяток трамвайных составов и почти два десятка маршрутных ав-

тобусов, остановилось движение городского транспорта; национальное

предприятие «Бензина» оказалось под началом вошедших войск, и на запра-

вочные станции перестало поступать топливо. Самое обидное было, говори-

ли мне, получить это от большого славянского брата. Но Прага все пережила,

встряхнулась, старается забыть.

Мои друзья без труда отыскали в городе Людвика Черного, теперь гла-

ву чехословацкой торгово-промышленной палаты, и мы поехали к нему.

Сидим в большом кабинете.

Улыбка не сходит с лица Людвика Черного.

Он помнит появление капитана Медведева. «Приказом командования

ратуша берется под охрану», – сказал капитан. Я ответил, – пожалуйста, но

что это значит? Капитан объяснил: никто не может выходить из ратуши или

входить в нее. Я изумился: здесь городской национальный комитет, работает

много людей, еще больше приходят в ратушу по неотложным делам. Капи-

тан сказал, что должен выполнять приказ. Но были женщины, у них дома де-

ти. Он был великодушным, разрешил женщинам разойтись по домам. Я тогда

подумал, что капитан все-таки рос в хорошей семье и у него была мама».

На второй или третий день в ратушу поднялись советские генералы, их

сопровождали автоматчики. Надо было обсудить ситуацию в городе. Пред-

приятия не работают, транспорт стоит, пекарни без муки, все перекрестки

забиты танками. Сели обсуждать, как наладить подачу электроэнергии, раз-

воз продуктов по магазинам, пропуск машин «скорой помощи»… Один из ге-

нералов (приматор не запомнил имя) потребовал устроить на Старомест-

ской площади митинг чехословацко-советской дружбы с участием москов-

ского ансамбля песни и пляски. Приматор долго подбирал слова поделикат-

нее, объясняя соудругу генералу, что сейчас не лучшее время для концерта.

Генерал удивился: «Это зря, отличный ансамбль!» Потом спохватился: «Ну,

да! Я не сказал главное. Это будет шефский концерт. Бесплатно!»

Появился генерал-лейтенант И.Л.Величко, просит помочь солдатам по-

мыться, постирать белье. «И хотя молодежь на улицах скандировала: “Ни

один волос не упадет с головы оккупантов, но они не получат и глотка во-

ды!”, было бы недостойным унижать обманутых молодых солдат, часто вы-

ходцев из деревни, не вполне понимающих, зачем их сюда привезли. Они то-

же были заложниками, даже в большей мере, чем чехи, мы же у себя дома. Я

дал городским баням указание по ночам принимать советских солдат». На

это решение, с которым не все в городе были согласны, повлиял один мо-

мент. Генерал Величко воевал за освобождение Словакии. Я не знаю, что с

ним стало, говорит приматор, но что бы ни произошло, «нельзя потерять па-

мять и стать неблагодарным».

Я спрашиваю, каким в его памяти остался капитан Медведев. «Что я мо-

гу испытывать к молодому человеку, вполне простодушному. Он плохо пред-

ставлял, в игру каких политических сил был вовлечен. И если поступал не

лучшим образом, то не от злобы, а от доверчивой натуры. Он видел мир гла-

зами политработников и советских газет. Держа нас под арестом в мэрии и

колеблясь, отпускать или нет женщин к детям, он твердо знал, что защищает

великое дело Ленина и мировой коммунизм. Я не мог ему помочь, оставалось

жалеть, как ребенка.

Однажды на Староместской площади у памятника Яну Гусу я рассказал

капитану известную легенду о том, как нашего национального героя сжига-

ли на костре. Когда занялся огонь, одна добрая старушка, желая сделать бо-

гоугодное дело, подбросила в костер и свою вязанку дров. Ян Гус ей улыб-

нулся: “О, святая простота…” Капитан Медведев, я думаю, тогда был слишком

молод, чтобы понять грустную улыбку Яна Гуса» 14.

Фотографии к главе 5

Десантник Валерий Нефедов (7-я воздушно-десантная дивизия), первый из участников втор-

жения, кто в августе 1989 года публично, через газету «Известия», произнес слова, на кото-

рые не решались руководители СССР : «Прости нас, Прага…»

Людвик Вацулик в 1968 м в 1998-м: «Дубчек и его окружение не были обмануты, они все знали

заранее. Они были изнасилованы…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ. «Свои взгляды как перчатки не

меняю…»

Член Политбюро Мазуров: «Самое главное не то, что я вернулся, а

то, что ни одного чеха не похоронил». Стычки в окружении Бреж-

нева. Генерал Павловский взгляды не меняет. «Кого боятся? Силу!»

Чего стыдился под конец жизни командарм Майоров. Комендант

Брно Иванов не хотел бы снова начинать от Сталинграда. Причи-

на бессонницы генерала Левченко

В полдень 20 августа на заседании Политбюро Брежнев сказал: «Надо

послать в Прагу одного из нас. Военные там могут натворить такое…» Взгляд

пошел по лицам; соратники втянули головы в плечи. Глаза остановились на

Мазурове. «Пусть полетит Мазуров». Все поддержали дружно и поспешно.

Как потом мне скажет Мазуров, «были страшно довольны, что не они» 1. В

день ввода войск члены руководства едва стояли на ногах, почти неделю ни-

кто не спал. Решение о начале военной операции вызвало вздох облегчения:

наконец-то! Все сомнения позади, стало ясно, что делать.

Никто не знает, чем руководствовался Брежнев, предложив отправить в

Прагу Кирилла Трофимовича Мазурова, члена Политбюро, первого замести-

теля председателя Совета министров СССР. Возможно, держал в памяти его

военное прошлое, близкие связи с армией, уравновешенность характера,

спокойствие. Был поздний вечер, когда Мазуров приехал домой, позвонил на

аэродром, в авиаотряд, который обслуживал высшее руководство, чтобы го-

товили вылет, разбудил Янину Стефановну. «Срочная командировка… в Кир-

гизию». Ни к чему жену волновать. Узкий круг посвященных будет держать

язык за зубами двадцать один год. О том, куда отправлялся муж в августе

1968-го, Янина Стефановна узнает незадолго до его смерти.

Полет Мазурова в Прагу был государственной тайной; самолет взял

курс на запад в три часа ночи. В послевоенной Европе ни на один аэродром

не было столько приземлений на единицу времени, как в ту ночь на Прагу.

Военные самолеты с десантниками несло, как тучи хвойных игл. Самолет с

Мазуровым и его помощником Михайловым долго кружил над аэродромом

Рузине, ожидая, пока спрыгнувшие советские и болгарские десантники из

приземлявшихся и сразу взлетавших военных самолетов на пару минут

освободят полосу.

Когда машина везла Мазурова и его сопровождающих с аэродрома в

Прагу, в посольство, они увидели на дорогах танковые части. Город еще

спал… Скрежет гусениц, запах танковой гари… «Я же в войну был танкист, и

теперь вернулось ощущение, что я среди своих. Война! А это для меня дом

родной».

Это я услышал от Мазурова в первых числах августа 1989 года, когда

мне позволено было навестить его в одной из московских больниц. От внеш-

него мира его строго оберегали кремлевские врачи и Янина Стефановна,

безотлучно находившаяся при муже. Почти четверть века этот человек рабо-

тал рядом с Брежневым, был уважаемым политическим деятелем. Из бело-

русской глубинки, из гомельской крестьянской семьи, он прошел войну от

политрука роты до инструктора политотдела армии, был дважды ранен, по-

сле излечения стал организатором партизанского движения в родных лесах,

потом руководил коммунистами Белоруссии.

Теперь на двух больничных подушках, чтобы повыше было, лежал се-

деющий человек, сохранивший в свои семьдесят пять хорошую память. Я

благодарен Кириллу Трофимовичу и Янине Стефановне, позволивших мне в

наброшенном на плечи белом халате присесть на табурет рядом с его белой

кроватью. Мазуров впервые согласился рассказать о том, как в форме армей-

ского полковника, под придуманным им именем Трофимова (в Праге его

звали генерал Трофимов) член высшего советского руководства, тайно при-

летев в Чехословакию, первую неделю после ввода войск держал в своих ру-

ках всю полноту власти, в том числе над посольством и армиями. Впервые в

истории советского государства (и в последний раз) деятель Кремля, чьи

портреты народ носил на демонстрациях, скрытно прибыл в другую страну,

чтобы под чужим именем руководить военно-политическими событиями, в

которые были вовлечены шесть стран Европы.

Мазурова не смущал мой диктофон, но с присущей ему основательно-

стью он хотел, опережая вопросы, чтобы собеседник представлял общую си-

туацию, как она складывалась или, по крайней мере, какой виделась членам

Политбюро, когда они решали, вводить или не вводить войска. Все думали,

настаивал он, не столько об интересах своей страны, сколько о судьбах ми-

ровой системы социализма; за нее была ответственность перед историей.

За больничными стенами лежала перестроечная Москва, начинавшая

отвыкать от партийной риторики застойного времени; многие вчерашние

партийные боссы торопливо открещивались от прошлого, надеясь удер-

жаться в настоящем, но человек на больничной кровати, не страшась пока-

заться консервативным, сразу сказал: «Вы хотите спросить: согласился бы я

сегодня руководить подобной операцией? Нет! Но в конкретной обстановке

августа 1968 года я поступал согласно убеждениям, и если бы сегодня та си-

туация повторилась, вел бы себя так же». Попытаюсь с максимальным при-

ближением к услышанному представить обстановку в Европе ко времени

вторжения в Чехословакию. Не как ее оценивали в уже перестроечные вре-

мена, когда выводились войска из Афганистана и уходили в небытие про-

тивники Пражской весны, а в интерпретации Мазурова, как она виделась

окружению Брежнева, когда качались чаши весов: вводить или не вводить.

Шестидесятые годы, говорит Мазуров, высший накал «холодной вой-

ны». Мир социализма походил на растревоженный улей: западные немцы

давят на восточных, идет перекачка умов из ГДР в ФРГ, под угрозой эконо-

мика Восточной Германии. Межгерманскую границу решили сделать непро-

ницаемой, подняли берлинскую стену. Тем временем советские ракеты везут

морем на Кубу, возникает карибский кризис, страшнейший накал страстей.

Появилась надежда на встречу советского руководства с американским пре-

зидентом, но полет Пауэрса над сибирскими лесами ломает расчеты. Тут еще

арабо-израильская война, горечь от поражения поддерживаемых Москвою

арабов, позорящих в своих песках советские танки и оружие. А разведка со-

общает о планах американского ядерного нападения на Советский Союз, на

страны Варшавского пакта. Одно к одному!

Мировой империализм берет курс на разложение социалистических

государств изнутри. Начинают с Чехословакии – центр Европы, экономиче-

ски развитая страна, с большими демократическими и культурными тради-

циями. Сами чехи дали Западу повод для надежд; во власти много социал-

демократов, представителей других партий, им не нравится, что страна без-

думно копирует советский опыт в управлении, культуре, образовании. Ком-

мунисты признали несостоятельность Новотного, выдвинули в руководство

новых людей. В частности, молодого Дубчека; он казался «своим», воспиты-

вался в СССР. Но на вершине чехословацкой власти еще оставались Кригель,

Смрковский, Цисарж и другие, люди старшего поколения, резкие в суждени-

ях, часто упрямые, кремлевским идеологам неприятные.

«Под флагом критики деформаций прошлого в Чехословакии шло

внедрение антисоциалистических лозунгов. Газеты писали не все, но из за-

крытых источников мы представляли, что чехи думают. Верх брали силы,

утверждавшие, что советский опыт ошибочен и надо ориентироваться на

Запад. Это при том, что мы еще при Хрущеве признали право каждой партии,

каждой страны на собственный путь. Об этом знали югославы, мы никому и

ничего не хотели навязывать. В этой обстановке, когда со всех сторон давят,

единственное наше желание было – сплотиться, выдержать, не допустить

войну, всем уцелеть. А если потребуется, дать совместный отпор.

Именно в это время в Чехословакии поднимается активная антисовет-

ская кампания, руководство партии выпускает из рук средства массовой ин-

формации. Дубчек 1968 года, в силу своего характера, как человек бесхре-

бетный, превращается в чехословацкого Керенского, каким тот был в фев-

ральскую революцию 1917 года в России. Мы должны были что-то делать…»

Мазуров напряженно смотрит на Янину Стефановну, сидящую на краю

постели, словно впервые объясняет ей и самому себе, как он оказался в эпи-

центре событий, которые на склоне лет можно понимать, но не приходится

гордиться.

«Я не люблю сослагательного наклонения, но предположим, что в Чехо-

словакии возникает буржуазная республика, она выходит из Варшавского

договора, допускает к себе немцев, а ФРГ, вопреки Потсдамским соглашени-

ям, уже вооружена до зубов. За ними двинутся американцы, и наши армии

будут стоять друг против друга не у Карловых Вар, а под Львовом. Это было

для нас недопустимо. Опасная обстановка, честно вам скажу. Мы уже знали,

куда и сколько бомб на нас предполагают бросить, у нас для ответа столько

не было. Мы могли устрашать, кое-что сбросить на них, но разве столько?

Надо было все это пресечь и наглухо закрыть границы стран Варшавского

договора» 2.

Взглянув на часы, Янина Стефановна принесла мужу таблетки, он при-

нял, отдышался, заговорил снова. Брежнев ему рассказывал о встрече с чехо-

словацкой делегацией в Дрездене. «Когда Дубчеку напоминали об обяза-

тельствах проводить согласованную политику, в ответ слышали: “Да вы что,

у нас все в порядке, мало ли о чем пишет молодежь…” Чехословацкие дипло-

маты поговаривали о выходе из Варшавского договора, на беспокойства из

Москвы – никакого внимания. В июле началась чехарда в правительстве. Из

39 членов правительства заменили 29 человек; приходят новые люди, среди

них социал-демократы. Открываются границы с Австрией и ФРГ, оттуда су-

детские немцы устремляются в Чехословакию. В июле в Карловых Варах от-

дыхает Косыгин. Видит, там вакханалия. Буквально фашисты по улицам рас-

хаживают, горланят: “Это не Карловы Вары. Это Карлсбад! Пусть русские уй-

дут!”. Косыгин прекращает отпуск и возвращается в Москву. Товарищи, го-

ворит, это не журналисты, не дипломаты пишут, я своими глазами это видел.

Надо что-то делать!»

Решили собраться еще раз в Варшаве. Лидеры блока согласились, чехо-

словаки отказались. На варшавской встрече выработали совместное письмо,

указали на действия чехословацких контрреволюционных организаций.

Дубчек письмо скрыл, никому не показал. Наши снова ему предложили: мо-

жет, вам неудобно встречаться с делегациями всех братских партий, прове-

дем двустороннюю встречу – Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ. Где

хотите, можно на вашей территории. Согласились на Чиерну-над-Тисой».

Мазуров любил Чехословакию, много раз бывал там, начиная с 1947 го-

да, когда участвовал в Конгрессе федерации демократической молодежи.

«Мы просили о приеме у президента Э.Бенеша, он не принял, а Готвальд, то-

гда председатель правительства, демонстративно пригласил к себе. Потом я

ездил часто, и лечился, и к друзьям. И вот, когда мы прибыли в Чиерну-над-

Тисой, наши четыре вагона с руководством, помощниками, стенографистка-

ми, машинистками, охраной и т.д. несколько часов стояли на станции, никто

поезд не встречал. Нам говорили, не успели подготовить помещение. Ничего,

отвечаем, проведем переговоры в вагоне поезда. Чехи возражают: в вашем

вагоне неудобно, в нашем тоже. Ну, говорим, давайте на улице поговорим.

Наконец, нашли помещение. Среди чехов было несколько человек, которые

все прекрасно понимали. Они шептали нам: если бы мы вам все рассказали,

чего вы не знаете, нам было бы невозможно возвращаться домой.

А Дубчек свое: “Ну что вы, товарищи, ничего опасного не происходит.

Мы строим социализм с человеческим лицом”. Все-таки договорились о

принципиальных позициях: они берут под свой контроль средства массовой

информации, прекращают выпады против Советского Союза и Варшавского

договора. В общем, холодная была встреча. Наши друзья держались отдель-

ной кучкой – Биляк, Индра, Кольдер, Швестка… Мы уезжали побитые, изма-

занные грязью, никто не спал до самой Москвы. Нас же принимали за дурач-

ков: “Ну что вы, товарищи, возможно, где-то есть у нас подполье, а где его

нет…” Мы говорим: у нас, если есть контрреволюция, мы сразу вскрываем, а

вы даете ей трибуну!»

Мазуров отдышался.

«Говорят – “доктрина Брежнева”. Такой доктрины не было и быть не

могло. Если начистоту, более острую позицию, чем Брежнев, занимали Уль-

брихт, Гомулка, Живков. Кадар был человек принципиальный, и он в этой

ситуации колебался. Даже Тито колебался, хотя ему импонировало, что Чехо-

словакия держит курс на Запад. Он сначала с нами спорил, телеграммы по-

сылал, потом признал, что дело, конечно, дошло до недопустимого. Брежнев,

Косыгин, Подгорный постоянно звонили главам братских стран, всех ин-

формировали о происходящем. Те настаивали: надо вмешиваться».

Спрашиваю Мазурова, кому первому пришла мысль о военном вмеша-

тельстве.

«Не знаю, точно могу сказать: не мне. Но если бы у меня возникла такая

идея, я все же не играл в Политбюро ведущей роли, чтобы ее озвучивать. До-

веренными лицами у нас были четверо: Брежнев, Косыгин, Громыко, Гречко.

Чекистов, я точно помню, никуда не приглашали. Они свое дело делали и со-

общали, что нужно было. Позиция Андропова не отличалась от моей; после

венгерских событий он чувствовал ситуацию острее многих.

Гомулка и Ульбрихт постоянно звонили по ВЧ, бились в истерике: надо

скорее что-то делать! Я больше чем уверен: идею ввода войск подал кто-то

из них. Но если бы в той ситуации спросили меня, надо ли вводить войска, я

бы тоже ответил: надо! Но меня никто не спрашивал. Я просто поддерживал

эту идею».

Мазуров вспомнил Людвика Свободу. Советское руководство постоянно

к нему обращалось, находило у него поддержку, а он повторял: чехословаки

приемлют только демократические методы решения политических вопро-

сов, это старая традиция, и он ничего иного позволить не может. «Но армия,

– говорил он, – пока я жив, не будет выступать против Советов, против Вар-

шавского договора».

Неделю перед вводом войск, продолжает Мазуров, почти никто не спал,

расходились по кабинетам, с минуты на минуту ждали в Праге контррево-

люционный переворот. «Там все для этого созрело, но, может быть, струси-

ли».

В последние часы перед отлетом из Москвы Мазуров разговаривал с

Брежневым, Косыгиным, Гречко. Министр обороны улыбался: «Ну, ты в этих

делах понимаешь больше, чем я. Давай сам действуй». Моя главная задача

была – уберечь наших солдат от стрельбы. Мы делали все, что могли. Полит-

работники с ног сбивались. У меня был джип, я в форме полковника носился

по городу. На площадях солдат оплевывали, писали на броне черт знает что,

бросали в них помидоры. Я вам скажу: солдаты, которые все это выдержали,

– герои. В Праге я сказал генералу Павловскому, поставленному во главе со-

юзных армий: «Если хоть один наш солдат выстрелит, ты будешь первый

расстрелян». Это, как говорится, не для печати.

В Праге мне дали в адъютанты старшего лейтенанта, фамилию не

вспомню. Он со мной на джипе все время ездил. Когда мне исполнилось 60

лет и в печати появился указ о моем награждении, он мне прислал трога-

тельное письмо, а подписался так: «адъютант, который вас сопровождал в

Праге».

Янина Стефановна повернулась ко мне: «Адъютант еще написал, что

никогда не думал, что такие люди, как Кирилл Трофимович, бывают на све-

те, и если бы сказали отдать за него жизнь, он бы это сделал, не задумыва-

ясь».

Кирилл Трофимович стал тяжело дышать, глаза наполнились слезами.

Янина Стефановна успокоила мужа и полотенцем вытерла ему лицо.

От событий 1968 года нас отделяли два десятка лет, срок достаточный,

чтобы осмыслить, что произошло с нами и со страной. Мы проиграли «хо-

лодную войну», армия ушла из Афганистана, приближался распад великой

империи. Мазуров был не глупее других и прощался, не скрывая слез, с ми-

фом о непобедимости родной страны, дорогих ему коммунистических идей, с

мыслью о нашем мессианском предназначении. Прага первой поколебала эту

систему мышления.

Некоторое время спустя Мазуров продолжал:

«Разве можно сравнивать Чехословакию и Афганистан? Не буду вам го-

ворить свое мнение об Афганистане. Я был ошарашен, когда там произошла

революция, мы все были ошарашены. И кто ее сделал, до сих пор не пони-

маю. Мне неизвестно, кто вводил туда войска, но честно скажу: на мой

взгляд, это была ошибка. Я раза три был в Афганистане. У меня были хоро-

шие отношения с королем Мухаммедом Захир Шахом, мы с ним одногодки, я

очень уважал его и он меня. И когда по радио сообщили, что мы ввели туда

войска, я жене сказал: “Большей глупости мы пока не делали”».

Вторжение в Чехословакию Мазуров («генерал Трофимов») подобной

глупостью не считает. «У наших офицеров никакого упадничества, никакого

сомнения, что мы неправильно что-то делаем, не было. А солдаты, видя от-

ношение к ним, просто дрожали, у всех же автоматы, а отвечать нельзя. Сол-

даты стояли у танков, стояли у входа в музей, где хранились ценности. Стоя-

ли как часовые. На них плевали, над ними издевались. “Рязанская рожа, чего

сюда приехал, кто тебя звал?” Много отпрысков из белогвардейских семей,

они тоже измывались над нашими солдатами. Но не было ни одного случая,

мне все докладывали, чтобы кто-то из солдат не выдержал. Тогда другие

были солдаты и дисциплина другая была.

Я выехал на своем “газике” на Вацлавскую площадь. Вся площадь за-

пружена людьми. Меня окружили “волосатики”, тогда молодежь бороды но-

сила, модно это было, подошли к машине вплотную и не отпускали. Плюют

на машину, что-то кричат. Машина закрыта. Я им пальцем показывал: мол,

чудаки вы! Не знаю, что было бы, если бы на помощь не подоспел танк, не

освободил проезд».

– У вас при себе было оружие? – спрашиваю я.

– На всякий случай. У адъютанта автомат, у меня пистолет.

Но что бы мы могли сделать, если бы на нас напали?

– Был только адъютант?

– Чем меньше в машине людей, тем безопаснее. А потом: я в жизни ни-

чего не боялся.

Мазуров и с президентом Свободой встретился, как генерал Трофимов.

Предложил ему свой самолет для полета в Москву. Президент говорил: «Дуб-

чек себя полностью скомпрометировал, надо его менять». И предложил Чер-

ника. «Но наши прикинули: Черник – председатель правительства, пусть

останется, а на место Дубчека есть другая кандидатура – Густав Гусак. Я его

плохо знал, его имя назвал Червоненко. Организатор компартии Словакии,

руководитель словацкого национального восстания 1944 года. Десять лет

отсидел при Сталине, после выхода из тюрьмы был преподавателем. Уважа-

емый человек. Когда мы назвали его, сомнение было только у Свободы. На

пост первого секретаря ЦК партии, говорил он, все же желательно избрать

чеха. Но потом согласился. Я распорядился: найти Гусака. За ним послали в

Братиславу самолет, наши военные его нашли и доставили в Прагу. Мы с ним

познакомились, а 23 августа вместе со Свободой отправили в Москву. Он ле-

тел на переговоры, фактически на смотрины. Всем понравился, скромный

такой человек».

В Праге Мазуров жил в посольстве.

Червоненко предложил ему остановиться у себя в резиденции, во дворе

посольства, тем более что жену отправил в Москву, оставался в большой

квартире один. Мазуров предпочел маленькую комнату в посольстве рядом с

кабинетом посла, здесь было больше возможностей для оперативной связи.

Поставили раскладушку. Рядом был штаб войск и штаб чехословацкого ру-

ководства – тех, кто выбрал посольство местом своего временного убежища.

Возбужденный происходящим, Мазуров особенно остро переживал раз-

вал в городе, нарушение нормального хода вещей. Замерла работа учрежде-

ний, закрылись многие магазины и кафе, на улицах люди выстраивались в

длинные очереди за хлебом, сахаром, консервами. Такого Прага не видела со

времен войны. Мазуров приказал генерал-лейтенанту И.Величко, назначен-

ному военным комендантом столицы и Среднечешской области: «Что угодно

делай, с помощью чехословацких товарищей вытаскивай завмагов из квар-

тир, но заставь прекратить саботаж, открыть магазины, чтобы люди не го-

лодали!»

Он спал в сутки, может быть, часа полтора. По ночам стрельба стояла

неимоверная. По нескольку раз в день по ВЧ Мазуров информировал Москву

об обстановке. Шифровки шли от него и через него. Если по государствен-

ным делам, они подписывали вдвоем с Червоненко, если по военным – под-

писывал он один. В Чехословакию вошли две-три танковые дивизии, около

сотни танков. Прежде всего их поставили вдоль германской и австрийской

границы.

«Генералам Ямщикову и Величко я дал указание увести танки с город-

ских улиц и площадей. Уничтожить танки в городе плевое дело, только сбро-

сить с крыш зажигательные бомбы. А их поставили вдоль тротуаров!»

Мазуров сообщил Москве о «происках контрреволюции» и попросил

прислать в Прагу группу журналистов c типографским оборудованием для

издания листовок и газет на чешском языке. Группу возглавил А.Н.Яковлев,

заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС.

Чтобы дать мужу отдохнуть, прикрыть глаза, Янина Стефановна вме-

шалась в разговор: «Почему никто не напишет, как нам непросто было от-

дать Чехословакию, мы столько в нее вложили. Освобождали от фашизма, а у

самих столько было бед, столько жертв. И в индустриализации, и в коллек-

тивизации, и тридцать седьмой год. И война! Наши люди еще не видели

настоящей жизни. Семьдесят лет столько мучаемся. И все было напрасно, все

теперь отдать?»

Мазуров снова открыл глаза:

«Да и теперь на нашего брата косятся, на мозоли наступают. Вы, навер-

но, слышали, я на съезде говорил: это же позорище, когда наших людей, ве-

теранов, которые прошли через такие лишения, подвергались репрессиям,

на них давили кто как хотел, они жили впроголодь, воевали, кровь пролива-

ли, но выжили, отстроили Советский Союз, а их теперь даже в очередь не

пускают лишний кусок мыла купить. Что это за порядки?»

…Мазуров вернулся из Праги в Москву во вторник 27 августа. Спал, не

просыпаясь, целые сутки. В четверг докладывал о положении членам Полит-

бюро. «Брежнев был в эйфории: подписали с чехословаками московский про-

токол, и слава Богу, все кончилось. Хотя я понимал, что кончилось далеко не

все. Но Брежнев имел в виду, что все-таки предотвратили гражданскую вой-

ну». Я спросил Кирилла Трофимовича, мог ли он отказаться от полета в Пра-

гу. Он ответил: «Не мог. Я человек убеждений, и свои взгляды как перчатки

не меняю».

А жене скажет: «Самое главное не то, что я тогда вернулся, а то, что

вернулся чистым, без крови, ни одного чеха не похоронил».

Пора было прощаться.

«Вот я с вами поговорил, теперь придется несколько часов лежать, от-

леживаться… Но мне надо было когда-то выговориться. Я вам первому все

это рассказываю. Никому и никогда об этом не говорил».

Кирилла Трофимовича Мазурова не стало четыре месяца спустя, 19 де-

кабря 1989 года, на 76-м году жизни. Его похоронили со всеми воинскими

почестями на Новодевичьем кладбище в Москве.

В коридорах ЦК КПСС на Старой площади в международных отделах

(заместители заведующих, руководители секторов, консультанты, референ-

ты, инструкторы) работали люди, в большинстве хорошо подготовленные,

разные по характеру и темпераменту, иногда не терпевшие друг друга, но

решение о вводе войск в Чехословакию ошеломило почти всех. Приветство-

вали невменяемые ортодоксы, но остальные, кто мог близко наблюдать

Брежнева, видели в этом решении не столько внешнеполитический аспект,

сколько настораживающий внутриполитический. Акция по обузданию одной

из старейших братских партий и народа, поддерживающего реформаторов, в

случае успеха укрепила бы авторитет Брежнева как лидера мирового комму-

нистического движения.

В майские дни 1968 года в подмосковном охотничьем хозяйстве Зави-

дово, где готовились важнейшие партийные документы, помощник гене-

рального секретаря А.М. Александров-Агентов вдруг сказал консультанту

международного отдела А.С.Черняеву: «А что… может, и войска придется

вводить!» И когда опешивший Черняев назвал идею кошмаром, помощник

Брежнева вскипел: «Вы предлагаете отдать Чехословакию империализму?!

Чтобы пошло-поехало: домино?! И вас устраивает, как там всякие подлецы

поносят Советский Союз и социализм?! Вы это предлагаете терпеть и ути-

раться?! Я удивляюсь, что такие люди находятся здесь, среди нас, возле ге-

нерального секретаря…» 3

С Анатолием Сергеевичем Черняевым мы познакомились на похоронах

близкого нам обоим Александра Бовина. Они вместе работали в междуна-

родных отделах ЦК КПСС, ценили порядочность и философский склад ума

друг друга. В те печальные дни прощания он вспомнил, как во времена чехо-

словацкого кризиса, когда его охватило отчаяние и он собирался бросить

партбилет, шагнуть в бездну, его остановил Бовин: «Что ты можешь? Что все

мы можем? Если хочешь что-то делать, давай подключайся…» Бовин тогда

пытался подготовить для «верха» бумагу, хоть в какой-то мере содержащую

здравый смысл, правду о событиях в Чехословакии.

Стычки в окружении Брежнева между людьми, с ним завтракающими и

проводящими время в биллиардной, занятыми подготовкой его докладов и

выступлений, выдавали разные, иногда непримиримые мировосприятия, но

всем надо было демонстрировать перед лицом взбудораженных братских

партий непоколебимое единство. Как признается Черняев, в шифровках по-

слам, в беседах с нахлынувшими в Москву встревоженными делегациями

приходилось основательно изворачиваться и врать. Это было трудное испы-

тание, когда честным и порядочным людям, в том числе прошедшим войну,

приходилось делать страшный выбор между чувством правды и чувством

самосохранения. Все бросить и уйти – куда? На что жить и содержать семью?

Ответственные сотрудники партийного аппарата, имеющие кое-какой вес и

влияние, оказались в ситуации, когда бессилие что-либо предотвратить

оставляло им единственную возможность сохранить самоуважение – прямо

в подготовке вторжения не участвовать. Свое неучастие, иногда невольное,

многими потом воспринималось как форма протеста. Объективная роль са-

мых совестливых из партийных функционеров среднего звена определялась

двумя моментами.

Во-первых, имея широкие связи с коммунистическим и рабочим движе-

нием, даже изворачиваясь, они так или иначе демонстрировали отсутствие

энтузиазма и свое пассивное сопротивление постыдной для них акции.

Во-вторых, вхожие в круги московской творческой и научной демокра-

тической интеллигенции, имея там друзей, которым доверяли и которые к

ним прислушивались, своим скептическим отношением к акции они через

интеллигенцию хоть как-то влияли на умонастроение масс; во всяком слу-

чае, разрушали миф о единстве партии и мудрости ее политики.

Тогда Черняев сказал дочери-школьнице: «Запомни, мы совершили

страшное преступление. Нам не простят этого и за сто лет. Оно ляжет позо-

ром на русских, на нашу страну, на нашу историю. И что бы потом мы ни де-

лали, проказа от этого преступления будет разъедать все» 4.

«Хорошо, – согласится генерал Павловский, – я расскажу, как вводились

войска, но хотел бы, чтобы вы начинали не с меня. Я был исполнитель,

назначенный за три дня до операции. А начинать надо с маршала

И.И.Якубовского: под его руководством велась подготовка, он должен был

вводить, но 16 или 17 августа меня, главкома сухопутных войск, вызывает

маршал Гречко: «Отправляйся в Польшу, в Легнице, в Северную группу

войск. Осуществишь интернациональную помощь Чехословакии». Я слышал

об этом городке в юго-западной части Польши, когда-то поляки и немцы там

преградили путь коннице хана Батыя. Но я, говорю, даже не знаю, где и

сколько войск. «В Легнице маршал Якубовский, это ему поручалось. А ви-

дишь, какое дело, он главнокомандующий армиями стран Варшавского до-

говора, ему не совсем удобно, если он будет вводить к чехам войска союзни-

ков. Мы сами дадим команду на ввод, все двинется, твое дело следить за вы-

полнением» 5.

Мы говорим с генералом армии Иваном Григорьевичем Павловским.

В Легнице генерал и маршал встретились. Якубовский показал на карте

расположение дивизий, с какого направления выходят, какие позиции зани-

мают, но в голосе была обида. «Слушай, а зачем ты прилетел? Мне не дове-

ряют, что ли?» Павловский пожал плечами: «Ты поговори с министром или с

кем повыше, кто решил в эту историю тебя не впутывать». Разговор не задел

Павловского, каких-либо угрызений он не испытывал. Когда начальник по-

ставил задачу, нечего задавать вопросы, нужно выполнять. «Никаких других

ощущений у меня не было. Якубовский сидел в кабинете командующего

группой войск, а я занял соседний кабинет – начальника штаба. И всю ночь

принимал доклады командиров частей о готовности».

К 1960-м годам в армейской среде сложился особый тип военачальни-

ка: маршал или генерал, в возрасте между сорока и сорока пятью, молодым

прошел войну, закончил военную академию; приближен к власти, имеет свя-

зи в армейской среде, свою машину и дачу. Он причислен к советской элите,

может наедине возразить первым лицам страны, но когда решение принято,

будет выполнять истово. Военным приходится поражать ракетой самолет-

шпион, залповым огнем отбрасывать соседние пограничные части со спор-

ного речного островка, в другой стране (или в своей) подавлять народное

восстание. Все надо делать своими руками, предоставляя штатским людям

спорить и судить о последствиях. И выломиться из этой системы мало жела-

ющих 6.

После подавления венгерского восстания Советская армия восемь лет

ждала повода снова громко напомнить обществу о себе. На Хрущева надежды

не было; в последние годы правления своим крепким мужицким умом он за-

думал чуть притормозить непомерные армейские траты, уменьшить воен-

ную составляющую экономики. Кадровым офицерам снижали пенсии по ста-

рости и выслуге лет. Известие о смене власти в стране в октябре 1964 года

военные восприняли с облегчением и надеждами. С Брежневым к руковод-

ству пришли соратники, близкие к военно-промышленному комплексу и к

органам безопасности. Наряду с другими вариантами они вынашивали план

военного вторжения в Чехословакию. Во времена Пражской весны разработ-

ки штабистов использовались военными как один из инструментов психиче-

ского давления на политическое руководство страны.

Высшему военному командованию были чужды идеи чехословацких

реформаторов. Это были разные люди, в том числе прославленные воена-

чальники, доказавшие мужество в боях, и даже самые сдержанные, с кем я в

разное время разговаривал, поддерживали вторжение в Чехословакию

убежденно, искренне, с гордостью за успешную операцию.

В полночь с 20 на 21 августа войска пошли.

Около часа ночи в кабинет Павловского в Легнице позвонил министр

Гречко: «Как дела?» Генерал доложил, где какие дивизии находятся. Темпы

движения, к сожалению, отстают от намеченных. Чехи валят деревья и пере-

крывают дороги. Войска препятствия обходят, строго выполняя приказ: ни-

каких стрельб!

«Слушай, – сказал министр, – я сейчас говорил с Дзуром, снова преду-

предил: не дай Бог, если чехи где-нибудь откроют огонь по нашим войскам.

Это может кончиться плохо! С нашей стороны не будет никакого насилия,

никаких боевых действий, если нам не будут оказывать сопротивления».

Часов в пять утра Гречко звонит Павловскому снова: «Ты где находишь-

ся?!» «В Легнице, на командном пункте», – отвечает генерал, памятуя приказ

министра находиться на месте до особого распоряжения. «Ты почему еще

там?! – удивляется министр. – Немедленно в Прагу! Туда уже вылетел Мазу-

ров…» – «Если он вылетел давно, – отвечает генерал, – я все равно не успею

встретить». – «Не надо, лети прямо к Дзуру, в Генеральный штаб». Павлов-

ский звонит в Прагу генералу Ямщикову, просит встретить на аэродроме.

Самолет с Павловским, его адъютантом и группой радистов поднялся в небо.

Подлетая к Праге, сделал над аэродромом два круга. «Товарищ генерал, – до-

кладывает командир экипажа, – на аэродроме ни одного самолета, ни одного

человека, что делать будем?» – «Садись!» – «А если препятствия будут?» –

«Обходи!» – «Как я обойду, если уже сели?!» – «C Божьей помощью садись, да

и все!»

На аэродроме Павловского встречает Ямщиков.

Танков на пражских улицах еще нет, они с войсками где-то на подступах

обходят препятствия. Только бронетранспортеры и танкетки с десантника-

ми высвечивают прожекторами дорогу. Разбуженные люди выходят на ули-

цы, цепенея от зрелища проходящих с грохотом и лязгом колонн. Как будто

еще не верят, что это наяву. Десантники в Праге для Павловского тоже но-

вость. «Я даже не знал, будут они или нет».

В Праге, в генеральном штабе чехословацкой армии, обстановка

нервозная.

По всем телефонам требуют Павловского. Войска еще не подошли, чехи

на окраинах перекрывают дороги. Никто ни в кого не стреляет, непонятно,

что делать дальше. Дивизией, которая шла вместе с войсковым штабом со

стороны Германии, командует генерал-полковник Шкадов, она тоже где-то

задерживается. Павловский звонит послу Червоненко, трубку берет уже

прилетевший Мазуров: «Раз ты в генеральном штабе, выясняй, кто где нахо-

дится». С востока идут дивизии 38-й армии генерал-лейтенанта Майорова;

дивизии выходят в назначенные районы. Уже укрепляются на указанных им

рубежах венгерские и польские части. «В Праге к концу дня десантники аре-

стовали, ну не арестовали, а я не знаю, как сказать: просто пришли в Прези-

диум ЦК КПЧ, всех забрали, держали в помещении. Этим занималась не ар-

мия, другие лица, я с ними не встречался. На следующий день, когда членов

Президиума ЦК отправили самолетом в Советский Союз, мне позвонил Греч-

ко. Приказал дать мой самолет Свободе для полета в Москву. Насколько я

знаю, Свобода никаких препятствий не чинил, сопротивления не оказывал:

лететь так лететь. Попросил только сесть в Братиславе, забрать Гусака. Я

сказал: берите, кого хотите».

У шестидесятилетнего генерала Павловского, крестьянского сына из-

под Каменец-Подольска, оставалась бесхитростная, глубокая вера в свое

Отечество. Это единственное оправдание всего им пережитого на дорогах

войны, долгой и честной службы. Что бы в стране ни происходило, куда бы

она ни посылала войска, сомневаться в справедливости ее замыслов было

все равно, что сомневаться в любви и мудрости матери. Два десятка лет спу-

стя после чехословацких событий он их оценивает по-прежнему: что бы ни

случилось в мире потом, но тогда армия не позволила контрреволюции ото-

рвать Чехословакию от Советского Союза. Другого варианта не было. Это он

готов повторить где угодно. «Вы меня извините, но я человек убеждений,

мои взгляды не меняются. Чего я вдруг должен менять свои взгляды?»

В 1970–1980-е годы Иван Григорьевич часто отдыхал в Чехословакии. У

него холецистит, у жены язва желудка: «вместе пьем карловарскую мине-

ральную водичку». Все-таки легче. Огорчает только сдержанное, холодное,

неблагодарное отношение чехов к нему и к россиянам вообще. Нет прежнего

почтения к генеральскому кителю и колодкам воинских наград, достающим

до пояса. «Приходишь в магазин, ведешь разговор, а тебя как будто не видят,

не слышат».

Причина обидна, но понятна: «Вы что думаете, чехи сами придумывают

в наш адрес неприятности? Тут, не побоюсь этого слова, ЦРУ работает!»

ЦРУ – Центральное разведывательное управление США 7.

Генерал-лейтенант С.И.Радзиевский, 74-х лет, с которым когда-то мы

встретились в его доме в Москве, был участником Отечественной войны, вы-

пускником двух военных академий, младшим братом известного в СССР ге-

нерала армии А.И.Радзиевского. Младший из поколения военачальников,

начинавших службу в 1930-е годы.

Сын сельского почтальона, он рос в голодающей Украине, в нищей се-