Закон Океанов

Глава 10: Вопрос души

Церемонию дарения устроили в малом зале Gron-Tarsh-Kel.

Колумб настоял. Он провёл полночи, отбирая лучшие образцы из трюмов каравелл, и теперь стоял перед длинным столом, за которым сидели пятеро чиновников — те же, что принимали их в первый день. Рядом — Сайра, готовая переводить. За спиной — падре Диего и Хуан де ла Коса, несущие корзины и ящики.

— Дары, — начал Колумб торжественно. — Для ваших правителей. От королевы Изабеллы и короля Фердинанда Испании.

Сайра перевела. Старший нарел за столом — тот самый, с серебристой шерстью — наклонил голову.

— У нас нет... reges-sha, — ответила она Колумбу. — Нет королей. Но... они принимают. От имени города.

Колумб кивнул и сделал знак Хуану.

Первым на стол легли стеклянные бусы.

Нитки разноцветного стекла — красного, синего, зелёного — блестели в свете ламп. Колумб ожидал восхищённых возгласов. В конце концов, туземцы Канарских островов отдавали за такие бусы золото и рабов.

Старший нарел взял одну нитку. Повертел в пальцах. Посмотрел на свет.

— Стекло, — сказал он.

— Да, — подтвердил Колумб через Сайру. — Венецианское стекло. Лучшее.

Нарел передал бусы корре рядом — той самой, со шрамом. Она понюхала их, пожала плечами и положила обратно.

Торекнел наклонился к Сайре и что-то прошептал. Она перевела для остальных шаррен, и по залу прошёл тихий шелест — то ли смех, то ли недоумение.

— Что? — спросил Колумб. — Что они говорят?

Сайра замялась.

— Они говорят... это для детёнышей, наверное. — Она быстро добавила: — Но благодарны! Спасибо!

Колумб сглотнул. Он выложил на стол латунные колокольчики.

Маленькие, блестящие, с приятным звоном. Он встряхнул один — мелодичный перезвон разнёсся по залу.

Реакция была неожиданной.

Торекнел, до этого сидевший с планшетом, вдруг вытянул шею. Его уши развернулись к звуку. Хвост начал подёргиваться.

— Ke! — выдохнул он. — Что это?!

Колумб растерялся. Он протянул колокольчик цирреку.

То, что произошло дальше, он запомнил надолго.

Торекнел схватил колокольчик и начал трясти его — сначала медленно, потом быстрее. Звон заполнил зал. Глаза циррека расширились, зрачки превратились в чёрные блюдца. Он издал странный звук — что-то среднее между мурлыканьем и чириканьем — и принялся подбрасывать колокольчик, ловя его в воздухе.

Корра за столом фыркнула. Старший нарел прикрыл глаза лапой.

— Торек! — окликнула его Сайра. — Торекнел! Shteng-gronk-ir!

Циррек замер. Посмотрел на колокольчик в своей руке. На чиновников. На людей.

— А, — сказал он, явно смущённый. Положил колокольчик на стол. Его уши прижались. — Интересный... объект.

Сайра повернулась к Колумбу.

— Цирреки любят звенящие вещи. Это инстинкт.

Колумб кивнул, стараясь сохранить серьёзное выражение лица.

Следующими были зеркальца.

Маленькие, в латунных оправах — лучшее, что можно было купить в Севилье. Колумб протянул одно старшему нарелу.

Тот посмотрел в него. Нахмурился. Повернул к свету.

— Оно не чёткое, — перевела Сайра. Нарел указал на стену, где висело большое зеркало в простой раме. — Наши лучше.

Колумб посмотрел на зеркало на стене. Идеальное отражение. Ни единого искажения.

— Да, — согласился он тихо. — Вижу.

Красные шапки вызвали искреннее недоумение.

— Для головы? — перевела Сайра вопрос одного из нарелов, вертящего шапку в руках.

— Да. От холода.

Нарел посмотрел на свою густую шерсть. Потом на голову Колумба. Что-то щёлкнуло в его глазах.

— А! Вы не имеете шерсти! — перевела Сайра. Нарел кивнул с пониманием. — Тогда это имеет смысл. Для вас. Не для нас.

Ткани немного разрядили обстановку.

Когда Колумб развернул отрез шёлка — настоящего китайского шёлка, купленного за немалые деньги — реакция изменилась.

Старший нарел протянул руку и осторожно коснулся ткани. Его пальцы — с убранными когтями — прошлись по поверхности.

— Как сделано? — прошептал он через Сайру.

— Шёлк. Из Китая. Черви делают.

Нарел поднял бровь.

— Черви?

— Да. Черви делают нити. Люди ткут, — объяснил Колумб.

Нарел передал ткань корре. Та тоже потрогала, принюхалась.

— Ручная работа, — перевела Сайра. Голос корры звучал иначе — с уважением. — Не машина. Руки.

— Это ценно? — спросил Колумб.

— Ценно, — кивнула Сайра. — Ручная работа у нас редкость. Искусство.

Колумб выложил остальные ткани — шерсть, лён, даже кусок грубого полотна. Шаррен изучали каждый образец, трогали, обсуждали между собой.

— Необычная текстура, — переводила Сайра обрывки.

— Цвета интересные...

Потом Колумб достал вино.

Небольшой бочонок лучшего красного вина из Ла-Манчи. Он налил немного в чашу и протянул старшему нарелу.

— Вино. Для дружбы.

Нарел взял чашу. Поднёс к носу.

И отшатнулся.

— Shork-rensh! — выдохнул он, морщась. — Плохой запах!

Чаша перешла к корре. Та понюхала — и её морда исказилась в гримасе отвращения.

— Пахнет гнилой едой, — процедила она.

Сайра осторожно взяла чашу и тоже понюхала. Её уши прижались.

— Кристофор, это из фруктов? Испорченных фруктов?

— Не испорченных! — возмутился Колумб. — Ферментированных! Это хорошо! Люди пьют!

Сайра перевела. Шаррен за столом переглянулись.

— Вы пьёте гнилые фрукты? — спросил старший нарел с явным беспокойством.

— Не гнилые! — Колумб начинал терять терпение. — Это традиция! Тысячи лет!

Гроштел наклонился вперёд.

— Кристофор, — перевела Сайра его слова, — для нас это несъедобно. И, вероятно, токсично. Я чувствую запах этанола... и фенол, кажется. Это яд.

Колумб побледнел.

— Яд?

— Для нас. Не для вас, очевидно. — Гроштел пожал плечами. — Но спасибо. Для изучения.

Чашу с вином осторожно отставили в сторону.

Специи едва не вызвали панику.

Колумб открыл мешочек с перцем — чёрным, отборным, стоившим на вес серебра. Резкий аромат разнёсся по залу.

Реакция была мгновенной.

Все пятеро чиновников отпрянули от стола. Корра вскочила, её хвост распушился. Старший нарел поднял руку, закрывая нос.

— Tolk! — крикнул кто-то. — Стоп!

Сайра тоже отшатнулась, чихнув.

— Кристофор! Закрой! Закрой мешок!

Колумб торопливо завязал мешочек. Шаррен медленно приходили в себя.

— Что это? — спросил старший нарел через Сайру, не приближаясь к столу.

— Перец. Приправа. Для еды.

Сайра перевела. Шаррен снова переглянулись — на этот раз с явной тревогой.

— Вы кладёте это в еду?

— Да! Все люди! Это вкусно!

Торекнел что-то записывал в планшет. Его руки слегка дрожали.

— Для нас сильный запах означает яд, — объяснила Сайра. — Так нас учат. Сильно пахнущее — опасно.

— Но это не яд!

— Для вас. — Сайра помолчала. — Мы не знаем. Возможно яд. Не знаем.

Мешочек со специями отложили ещё дальше, чем вино.

Хоть какое то подобие церемониальности спасли письма.

Колумб достал свиток — официальное послание от королей Испании, адресованное «Великому Хану и всем правителям Востока». Пергамент, восковая печать, каллиграфический почерк.

Старший нарел взял свиток осторожно, словно хрупкую реликвию. Развернул. Его глаза расширились.

— Письменность, — прошептал он через Сайру. — Ваша письменность.

— Да. Латынь.

Нарел водил пальцем по строчкам, не касаясь пергамента.

— Не понимаю, — перевела Сайра. — Но красиво. Искусство.

Он показал свиток остальным. Теперь все смотрели с неподдельным интересом.

— Это настоящий дар, — сказал Гроштел через Сайру. — Культура. История. Спасибо.

Колумб почувствовал облегчение.

Карты вызвали ещё больший интерес. Когда он развернул свою копию карты Тосканелли — с очертаниями Европы, Африки и гипотетической Азии — шаррен сгрудились вокруг стола.

— Карта! — воскликнул кто-то. — Ваша карта мира!

— Да. Здесь — Испания. — Колумб показал. — Здесь — Африка. Здесь — где мы думали, что Индия.

— А здесь — мы, — добавила Сайра, указывая на пустое место в западной части карты.

Старший нарел кивнул.

— Спасибо, Кристофор. Это поистине ценный дар.

Потом был разговор о музее.

Сайра переводила осторожно, подбирая слова.

— Они хотят купить всё это. Не для использования. Для музея. Место, где хранят старые вещи. Для памяти.

Колумб нахмурился.

— Купить? За что?

— У нас есть вещи. Которые вас, возможно, будут интересны

Магазин назывался «Grel-Stelsh-Os» — «Дом хороших вещей».

Трёхэтажное здание на центральной улице, с широкими витринами и яркими вывесками. Внутри — ряды полок, прилавки, и... и невозможное изобилие.

Колумб остановился у входа, не в силах сделать шаг.

Ткани. Стены тканей. Рулоны, свёртки, отрезы — в цветах, которых он никогда не видел. Синий, переходящий в фиолетовый. Фиолетовый, мерцающий чем-то серебристым. Оттенки, которым не было названия в испанском языке.

— Madre de Dios, — прошептал Хуан де ла Коса.

— Ткани из... не знаю как это будет на латыни. Хорошие ткани, — объяснила Сайра, показывая на ткань глубокого фиолетового оттенка. — Этот цвет называется zendr-qorr. Очень красивый!

Колумб замер. Он знал ткани. Знал, что фунт индиго стоит дороже фунта серебра. Знал, что тирийский пурпур — привилегия королей и кардиналов. Но этот цвет... Глубокий, насыщенный фиолетовый, который словно светился изнутри...

— Madre de Dios, — прошептал он, касаясь ткани. — Это... это дороже индиго. Дороже пурпура. За такую ткань в Венеции убили бы.

Сайра смотрела на него с лёгким недоумением.

— Это обычная ткань, — сказала она. — Хорошая, но обычная. Но я рада, что вам понравилось, это мой любимый цвет.

Ножи лежали в отдельной секции. Колумб взял один — и чуть не порезался. Лезвие было острым как бритва, идеально отполированным, с рукоятью, удобно ложащейся в руку.

— Сколько? — спросил он.

Сайра посмотрела на ценник.

— Три норета. — Она показала три пальца. — Немного.

— А в наших деньгах?

Сайра пожала плечами.

— Не знаю. Но не дорого. Это обычный нож.

Обычное. Нож, который стоил бы в Испании месячного жалованья матроса, здесь был — обычным.

Зеркала висели на стене — большие, средние, маленькие. Все — идеальные. Колумб посмотрел в одно из них и увидел себя яснее, чем когда-либо в жизни. Каждую морщину. Каждый седой волос в бороде. Каждую каплю пота на лбу.

Падре Диего отвернулся от зеркал и что-то забормотал.

Были и вещи, назначение которых люди не сразу поняли.

Высокие столбы, обмотанные грубой верёвкой. Колумб потрогал один — поверхность была жёсткой, волокнистой.

— Для когтей, — объяснила Сайра и показала свои когти, сделав характерное движение, словно царапая. — Мы точим когти об них.

— Точите когти? — повторил Хуан, с опаской глядя на выпущенные для демонстрации когти Сайры.

— Да! Без этого когти растут слишком длинные. Неудобно.

Рядом лежали наборы для груминга — целые футляры с инструментами. Щётки разных размеров, гребни с редкими и частыми зубьями, какие-то металлические приспособления.

— Для шерсти, — объяснила Сайра, проводя щёткой по предплечью. — Каждый день. Иначе... — она изобразила что-то спутанное, — ...колтуны. Некрасиво. Неприятно.

Колумб вспомнил, как вычёсывал лошадей. Примерно то же самое, только шаррен делают это для себя.

На стене висел большой красочный лист — календарь, судя по сетке чисел. Двенадцать секций, в каждой по тридцать ячеек. Но вместо святых и праздников — изображения животных, растений, каких-то символов.

— Сезоны охоты, — Сайра ткнула в картинку крупного зверя. — Когда и каких животных можно добывать. Сейчас сезон shtrel. Оленя.

— У нас тоже есть такое, — пробормотал Колумб

— Вы знаете про циклы? — Сайра удивлённо подняла уши. — Интересно. Надо сравнить.

Хуан де ла Коса бродил между полками как во сне. Он трогал вещи, откладывал, снова брал.

— Это невозможно, — бормотал он. — Это всё невозможно.

За обедом случился разговор о семье.

Их пригласили в ресторан — «Stelsh-Grash-Os», «Дом хорошей еды». Меню было... специфическим. Мясо во всех видах — сырое, слегка обжаренное, варёное. Никаких овощей. Никакого хлеба. В качестве напитков — либо вода, либо мясной бульон в множестве видов: горячий и холодный, жирный и лёгкий, со странными для человеческого носа запахами трав и кореньев.

Колумб осторожно жевал кусок чего-то, напоминающего говядину, и слушал Сайру.

— У нас есть семьи, — говорила она. — Большие! Но не как у вас.

— В чём разница?

— Мы не имеем брака. Один мужчина, одна женщина, вместе навсегда — такого нет.

Колумб поперхнулся.

— Нет брака?

— Не как у вас. У нас есть семья. Много взрослых живут вместе, растят детёнышей вместе.

— Много взрослых... вместе. — Колумб неловко потер бороду, — Но вы же все равно знаете кто отец?

Сайра наклонила голову.

— Что?

— Отец. Кто отец детей?

— А! Tarsh. — Она пожала плечами. — Не важно.

— Не важно?!

— Нет. — Сайра выглядела искренне озадаченной его реакцией. — Мать известна. Отец не всегда. Не важно. Детёныш есть детёныш семьи. Не детёныш отца.

Падре Диего, слушавший всё это с нарастающим ужасом, перекрестился.

— Это грех, — прошептал он. — Блуд. Содом и Гоморра.

Сайра не поняла слов, но уловила тон. Её уши дёрнулись назад, потом снова развернулись вперёд.

— Не плохо, — сказала она мягко. — Другое. Не плохо. — Она помолчала, подбирая слова. — Ваша семья... один мужчина, одна женщина. Что если мужчина умирает? Женщина одна. Дети одни. Кто заботится?

Колумб открыл рот — и закрыл. Он видел такое. Вдовы с детьми, просящие милостыню на паперти. Сироты в монастырских приютах.

— Наша семья, — продолжала Сайра, — много взрослых. Пять, семь. Десять иногда. Если один умирает или уходит — остальные заботятся. Детёныш никогда не остаётся один. Никогда. — Её хвост качнулся с уверенностью. — Это... garn-shteng. Закон семьи.

— Но без отца... — начал падре Диего.

— У детёныша много отцов, — перебила Сайра. — Все взрослые самцы семьи — отцы. Все учат, все защищают, все любят. Не один — много. — Она посмотрела на священника. — Это лучше, чем один. Один может уйти. Один может умереть. Один может быть плохой. Много — надёжно.

Колумб молчал. Он думал о своём отце — ткаче из Генуи, который редко бывал дома и ещё реже интересовался детьми. О матерях-одиночках в портовых городах. О детях, выросших на улице.

— А если... — он замялся, — если взрослые в семье ссорятся?

— Ссорятся, — кивнула Сайра. — Всегда ссорятся. Но детёныши — общие. Ссора между взрослыми — их дело. Детёныши — дело всех. Это... — она поискала слово, — ...отдельно. Можно злиться на сестру. Нельзя не заботиться о её детёныше. Нельзя.

— А если кто-то всё же не заботится? — спросил Хуан.

Сайра посмотрела на него так, словно он спросил, что делать, если солнце завтра не взойдёт.

— Так не бывает, — сказала она просто. — Это... невозможно. Как не дышать. — Она помолчала. — Детёныши — будущее. Все детёныши. Не мой детёныш, не твой детёныш — наш детёныш. Все наши.

Купленный календарь оказался неожиданно знакомым.

— Двенадцать месяцев, — объяснила Сайра, показывая на расчерченный лист. — Тридцать дней в месяце.

Колумб поднял голову на нее.

— Двенадцать месяцев? Тридцать дней? Это почти как у нас.

— Да? — Сайра выглядела заинтересованной. — Логично. Солнце и луна такие же. Одно солнце, одна луна. Календарь похожий, вероятно.

— А неделя?

— Пять дней. — Она пожала плечами. — День охоты, День работы, День собраний, День отдыха, День семьи.

— У нас семь, — сказал Колумб. — А какой сейчас год?

— Сайра задумалась. — Ken-targrosh, rai-grosh, ken-doghen, derath.

Колумб непонимающе смотрел на неё.

— Это... числа?

— Да. — Сайра нахмурилась, что-то соображая. — Мы считаем в дюжинах. Вы в десятках, да?

Она взяла салфетку и карандаш, и начала что-то начала писать. Колумб смотрел, как она выводит незнакомые символы, потом считает — когтем большого пальца касаясь фаланг на остальных четырёх. Три фаланги на каждом пальце, четыре пальца — двенадцать.

— Targrosh это двенадцать-двенадцать-двенадцать. Тысяча семьсот двадцать восемь.

Ещё минута вычислений. Сайра хмурилась, зачёркивала, писала снова.

— Восемь тысяч девятьсот девяносто восемь, — наконец сказала она, показывая результат.

Колумб уставился на число.

— Восемь тысяч?

— Да. От создания календаря. — Сайра наклонила голову. — Какой год у вас?

— Тысяча четыреста девяносто два, — прошептал Колумб. — От Рождества Христова.

Сайра пересчитала что-то в уме.

— Наш календарь на семь с чем то тысяч лет старше получается. — Она помолчала. — Любопытно.

Колумб молча смотрел на цифры. Семь с половиной тысяч лет. Эта цивилизация вела счёт времени, когда предки европейцев ещё не знали письменности. Когда пирамиды ещё не были построены.

— А... какие у вас праздники? — спросил он наконец, пытаясь отвлечься от головокружения.

— Khlenshara! — Сайра просияла. — Главный праздник. Пять или шесть дней, весной, в начале года.

— Что празднуете?

— Khlensh! — Сайра сказала это совершенно спокойно, без тени смущения. — Время, когда самки — она показала на себя, — когда мы можем... способны для... — она поискала слово, — ...для зачатия. Для делания детёнышей.

Колумб поперхнулся бульоном.

Вы празднуете это?

— Разумеется! — Сайра кивнула с энтузиазмом. — Самки в эструсе, почти все вместе, одновременно. Весь город! Семьи смешиваются, самцы соревнуются, самки находят новых самцов... — Её хвост радостно вилял. — Очень весело! Много музыки, много еды, много любви. Шесть дней свободы!

Падре Диего, слушавший это с открытым ртом, перекрестился.

— Это языческая оргия, — выдавил он.

— Не знаю этого слова, но судя по тону, вам не нравится, — сказала она мягко. — Это же так естественно! Мы живем. Имеем циклы. Рождаем новую жизнь и радуемся ей

Повисла неловкая тишина.

— А еще есть День Зенгарала! — добавила она, меняя тему с лёгкостью. — Летом! Много еды, много сна, много плавания!

Вопрос души в очередной раз возник вечером.

Они сидели в общей комнате отеля — люди и шаррен вместе. Контактёрская группа, несколько чиновников, Колумб с офицерами. Кто-то принёс напитки — для шаррен бульон разных видов, для людей чистую воду.

Падре Диего собирался с духом весь день. Он уже понял из прошлых разговоров, что эти существа не знают Бога. Не знают Христа. Не знают спасения. И это означало одно: они нуждались в просвещении.

— Я хочу рассказать вам, — начал он торжественно, и Сайра начала переводить, — о самом важном. О Боге. О душе. О спасении.

Шаррен слушали вежливо. Их уши были направлены к нему, обозначая внимания.

— В начале, — продолжал падре Диего, — Бог создал небо и землю. Свет и тьму. Животных и людей.

— Создатель? — спросил Гроштел через Сайру. — Кто создатель?

— Бог! Он — всемогущий, вездесущий, бесконечный!

— Где он? — спросил Торекнел через Сайру, делая пометки в планшете. — Как измеряют его бесконечность?

— Бога нельзя измерить! Он везде и нигде! Он — дух!

Сайра перевела. Шаррен переглянулись.

— Дух это что? — спросил старший нарел осторожно через Сайру. — Нефизическая материя? Энергия? Поле?

— Нет! Дух — это дух! — Падре Диего начинал терять терпение. — Бог создал мир, создал людей по своему образу и подобию...

— И нас? — перебил Гроштелчерез Сайру. — Мы получается тоже им созданы?

— Я... — Падре Диего замялся. — Вы не упомянуты в Священном Писании. Но если Бог создал всё...

— Если всё — и нас, — кивнула Сайра. — Если не нас — не всё. Логично.

— Да! Нет! Это вопрос для теологов! — Падре Диего перевёл дыхание. — Но главное — душа!

— Что есть душа? — спросила корра со шрамом через Сайру.

— То, что делает вас вами. Ваша бессмертная суть. Когда тело умирает — душа живёт!

Пауза. Шаррен переглянулись — на этот раз с явным недоумением.

— То есть разум? — спросил Торекнел через Сайру. — Разум — наша сущность.

— Нет! Разум умирает с телом! Душа — бессмертна!

— Откуда вы знаете? — мягко спросила Сайра. — Какое доказательство?

— Вера! Бог открыл это нам!

— Бог сказал? Как? Когда?

— Через пророков! Через Священное Писание! Через Сына своего, Иисуса Христа!

Сайра добросовестно перевела. Шаррен слушали, но их уши начали подёргиваться — знак, который Колумб уже научился распознавать как лёгкое беспокойство.

— Сын Бога? — спросил старший нарел через Сайру. — Бог имеет сыновей? Бог размножается?

— Нет! Да! Это тайна!

— Тайна это что не понимается? Или что не объясняется?

— Тайна — это то, что принимается верой!

— Вера без понимания, — медленно сказал Гроштел через Сайру. — Верить без доказательств. Это трудно для нас.

Падре Диего почувствовал, что теряет их. Он решил зайти с другой стороны.

— После смерти, — сказал он, — душа идёт в рай или в ад! Рай — для праведных, ад — для грешников!

Долгое молчание.

— После смерти мы идём в место хорошее или плохое? — медленно перевела Сайра.

— Да! В зависимости от ваших грехов!

— И кто решает?

— Бог!

— Бог, которого не видим и не слышим?

— Да!

Шаррен снова переглянулись. На этот раз Колумб уловил в их взглядах что-то новое. Не враждебность. Не насмешку. Что-то похожее на жалость.

— Кристофор, — сказала Сайра тихо, — это угроза? Если не веришь — плохое место после смерти?

— Не угроза! Предупреждение! Истина!

— Но после смерти нет ничего. Ни места хорошего. Ни места плохого. Ничего. Покой. Сон без пробуждения.

— Это ужасно! — прошептал падре Диего.

— Почему? — Сайра выглядела искренне озадаченной. — Это покой. Это конец. Нет боли, нет страха. Просто конец.

Падре Диего смотрел на неё. Потом на остальных шаррен — спокойных, невозмутимых, совершенно не обеспокоенных перспективой вечного небытия.

— Вы не боитесь? — спросил он.

— Бояться чего? — Старший нарел пожал плечами через перевод Сайры. — Ничто не болит. Ничто не пугает. Ничто есть ничто.

Колумб смотрел на священника. Тот побледнел. Его руки, сжимающие крест, дрожали.

— Они не понимают, — прошептал падре Диего. — Они не могут понять.

— Или мы не можем объяснить, — тихо ответил Колумб.

Вечер закончился в молчании. Каждая сторона думала о своём — и ни одна не понимала другую.

Ночью Колумб снова не спал.

Он сидел у окна, глядя на город огней, и думал о душе.

У него была душа. Он знал это — верил в это — всю жизнь. Бессмертная искра, которая переживёт тело. Дар Божий. Надежда на спасение.

А у них?

Они не верили. Не боялись. Не надеялись. Для них смерть была просто концом. Как задуть свечу. Ничего больше.

И они не казались несчастными. Не казались потерянными. Они жили своей жизнью — строили города, создавали чудеса, смеялись и спорили — без страха ада и без надежды на рай.

Может быть, подумал он, может быть, есть больше одного способа быть разумным. Больше одного способа быть живым.

Он не знал, что думать об этом.

Он записал в блокнот: «Вопрос души остаётся открытым. Требуется дальнейшее изучение.»

Потом закрыл блокнот и долго смотрел на звёзды.