Закон Океанов

Глава 18: Армада

Пятьдесят два паруса на горизонте с алыми крестами на белом полотне, плыли словно стая ангелов, спускающаяся с небес на грешную землю.

Дон Хуан де Фонсека, епископ Бадахоса и адмирал Армады возмездия, стоял на корме флагмана «Санта-Глория» и смотрел на свой флот. Крупнейший со времён Реконкисты. Пять тысяч двести человек — ветераны, закалённые в десятилетней войне с маврами, бравшие Гранаду, резавшие неверных в горах Альпухарры. Двести пушек — бронзовых, начищенных до блеска. Тысячи мушкетов, арбалетов, пик, добрых толедских шпаг.

И благословение Папы, запечатанное в булле, которую Фонсека хранил в ларце у сердца.

Он был епископом. И адмиралом. Странное сочетание — но не для Испании, где церковь и меч всегда шли рука об руку, где архиепископы командовали армиями, а кардиналы вели в бой рыцарей.

— Ваше преосвященство. — Капитан «Санта-Глории» подошёл, стараясь не скрипеть сапогами по палубе. — Ветер попутный, устойчивый. При такой погоде — месяц до цели, может меньше.

— Хорошо. — Фонсека не обернулся. — Господь с нами.

— Аминь.

На нижней палубе, в душном полумраке, солдаты играли в кости.

Теснота была невыносимой. Сотни людей в пространстве, рассчитанном на десятки. Гамаки висели в три яруса, так близко, что человек внизу чувствовал дыхание того, кто спал над ним. Запах пота, прогорклой солонины, просмолённого дерева и мочи из переполненных отхожих мест сливался в одну густую, почти осязаемую вонь.

— Говорят, они огромные, — сказал молодой солдат, бросая кости. Безусый, с детскими ещё глазами. Первый поход. — Выше человека вдвое. Как великаны из сказок.

— Брехня. — Ветеран Гранады, со шрамом через всю щеку — память о мавританской сабле, — сплюнул на пол. — Я видел мавров в бою. Они тоже казались страшными — пока не получили доброй кастильской стали в брюхо. А потом — ничего. Кровь у них такая же красная.

— Но те, кто вернулся оттуда, говорят...

— Трусы. — Ветеран подобрал кости, подул на них, бросил. Выпало мало. Он выругался. — Четыреста человек драпанули от горстки зверей. Позор. Пятно на всю Испанию. Мы покажем им, как воюет настоящий испанец.

Молодой кивнул. Он хотел верить. Ему нужно было верить — иначе страх, который холодным комком сидел в животе, разрастётся и сожрёт его изнутри.

— А правда, что у них нет души? — спросил третий, совсем мальчишка лет шестнадцати, с цыплячьей шеей и перепуганными глазами. — Что они... пустые внутри?

— Святой отец сказал — нет. — Ветеран собрал свой выигрыш — три медных монетки. — Демоны не имеют души по определению. Они — порождения ада, принявшие облик зверей. Убивать их — не грех. Даже заслуга перед Господом.

— Тогда почему...

— Что — почему?

Мальчишка замялся, понимая, что ступает на опасную почву.

— Почему они убили восемьсот наших? Если они просто звери без души?

Тишина. Только скрип дерева и плеск волн за бортом.

Ветеран долго смотрел на него. Что-то промелькнуло в его глазах — то ли гнев, то ли сомнение, — но тут же исчезло.

— Потому что наши были не готовы, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, уверенно. — Не ждали нападения. Расслабились. Думали, что зверьё безобидное. Вот и поплатились. Мы — не расслабимся.

Он бросил кости снова.

Разговор был окончен. Но вопрос остался висеть в спёртом воздухе — невидимый, неудобный, как камень в сапоге.

В каюте командующего горели свечи — дюжина восковых свечей хорошего качества, не чета сальным огаркам, которыми обходились простые матросы.

Фонсека склонился над картами. Старыми, неточными — скорее догадки, чем настоящие карты. Береговая линия нарисована со слов тех, кто вернулся. Острова — там, где их, возможно, видели. Течения — как их представляли.

Колумб мог бы помочь. Он плавал туда дважды. Он знал эти воды.

Но Колумб сидел в камере в Барселоне и молчал. Предатель. Или безумец — что, в сущности, одно и то же. Он говорил, что эти твари разумны. Что у них города, машины, цивилизация. Что испанцы напали первыми.

Бред сумасшедшего.

Звери не строят городов. Демоны не имеют машин. А кто ударил первым — неважно. Они убили испанцев. Христиан. Подданных короны. Этого достаточно.

Стук в дверь — негромкий, почтительный.

— Войдите.

Отец Мигель, духовник экспедиции, сухой доминиканец с горящими глазами фанатика, вошёл и поклонился.

— Ваше преосвященство. Вечерняя месса через час. Всё готово.

— Я буду.

— И ещё... — священник замялся, перебирая чётки. — Среди солдат ходят... слухи.

— Какие слухи?

— О тех существах. Говорят, они неуязвимы. Что пули отскакивают от их шкуры. Что они видят в темноте, как кошки. Что они слышат мысли и знают, кто собирается напасть, ещё до того, как человек поднимет оружие.

Фонсека поморщился.

— Суеверия. Бабьи сказки.

— Да, ваше преосвященство. Разумеется. Но солдаты верят. Некоторые... некоторые боятся. Я слышал разговоры. Они говорят, что это проклятые земли, что нам не следовало возвращаться.

— Страх — это хорошо. — Фонсека поднялся из-за стола и подошёл к иллюминатору. За стеклом — только море, до самого горизонта. — Страх делает осторожным. Страх не даёт расслабиться. Но напомните им, отец Мигель: мы несём крест. Мы несём свет Христов. Против нас — тьма, порождения преисподней. А тьма всегда — всегда! — отступает перед светом.

Отец Мигель истово кивнул.

— Я передам, ваше преосвященство. Слово в слово.

Он вышел, бесшумно прикрыв дверь.

Фонсека вернулся к картам. Провёл пальцем по нарисованной береговой линии — там, где должен был находиться остров Рай-нел.

Тьма, думал он. Что бы там ни скрывалось — это тьма. И мы её рассеем. Огнём и сталью. Молитвой и мечом.

Педро де Гутьеррес — герой Испании, победитель демонов, гордость экспедиции — стоял на носу корабля и смотрел на запад.

Он не хотел плыть снова. Не хотел видеть тот берег, где белый песок стал бурым от крови. Не хотел слышать тот звук — рокот, похожий на далёкий гром, с которым падали люди. Один за другим. Один за другим.

Но его сделали героем. После возвращения его возили по городам и весям, как священную реликвию. Он стоял на площадях и рассказывал — как храбро сражался, как убил троих демонов голыми руками, как спас товарищей, прикрывая их отступление.

Ложь. Всё до единого слова — ложь.

Он бежал. Бежал первым, едва увидел, как полосатая тень разрывает Мигеля пополам. Бежал, не оглядываясь, не помогая, не думая ни о ком, кроме себя. Добежал до шлюпки. Оттолкнул тех, кто мешал. Грёб, пока не заболели руки, пока берег не превратился в тонкую полоску на горизонте.

И выжил.

И стал героем. Потому что Испании нужны были герои. Потому что нужен был кто-то, кто скажет: мы можем победить. Мы сильнее. Мы вернёмся и отомстим.

Теперь он возвращался. Герой не может отказаться от похода. Герой должен вести других. Герой должен показать пример.

Они все умрут, думал он, глядя на горизонт, где солнце садилось в море, окрашивая воду в цвет запёкшейся крови. Все пять тысяч. И я с ними.

Он видел тех существ. Видел, как они двигаются — слишком быстро, слишком плавно, как тени, которые ожили. Видел, как они стреляют — не из мушкетов, из чего-то другого, чего-то, что не дымит и не требует перезарядки. Видел, как они рвут — голыми руками, с когтями, которые длиннее кинжала.

Пятьдесят кораблей ничего не изменят. Пять тысяч солдат — ничего не изменят. Хоть десять тысяч, хоть двадцать.

Но сказать это — нельзя. Героям не положено говорить такие вещи.

Героям положено умирать. Красиво и молча.

Три недели в море.

Жизнь на корабле превратилась в бесконечную рутину. Вахты — четыре часа через четыре, днём и ночью. Молитвы — утренняя, полуденная, вечерняя, ночная. Еда — солонина, жёсткая как подошва, сухари, в которых завелись черви, вода с привкусом затхлой бочки.

Теснота, от которой хотелось выть. Болезни — у сорока человек уже лихорадка, пятеро умерли и были похоронены в море. Драки — от скуки, от страха, от того, что люди слишком долго заперты в слишком тесном пространстве.

И разговоры. Бесконечные, бессмысленные разговоры — единственное развлечение, единственный способ отвлечься от мыслей о том, что ждёт впереди.

— Мой брат был на тех кораблях, — говорил один, молодой андалусиец с глазами, полными ненависти. — Не вернулся. Даже тела не осталось. Я еду за него отомстить.

— Говорят, их шкуры стоят дороже золота, — говорил другой, практичный кастилец с лицом торгаша. — Мягкие, как шёлк, прочные, как кольчуга. Я привезу одну — жене на шубу. А может, две — вторую продам. Разбогатею.

— А я слышал, они едят людей, — шептал третий, бледный галисиец, которого укачивало при любой волне. — Живьём. Пока человек ещё кричит. И косточки обгладывают...

Правды не знал никто. Выжившие, которые действительно видели — вроде Хуана, — молчали. А те, кто говорил — вроде Педро — говорили то, что люди хотели слышать.

Истории множились, обрастали подробностями, становились всё страшнее. И всё героичнее.

К концу третьей недели демоны выросли до трёх метров ростом. Они дышали огнём, как драконы из легенд. Они летали по воздуху, как ангелы — только чёрные, падшие. И умирали от одного удара освящённой стали — стоило лишь верить достаточно сильно.

Люди верили. Людям нужно было верить. Иначе — как идти в бой?

Хуан — тот самый, с седой прядью в чёрных волосах — сидел в самом тёмном углу трюма и точил нож.

Он не хотел плыть. Умолял, чтобы его оставили. На коленях стоял перед вербовщиком. Объяснял — он сломлен, он видел слишком много, он бесполезен в бою.

Его заставили. Он выжил там — значит, знает врага. Значит, нужен. Значит, поплывёт, хочет или нет.

Он знал врага. Слишком хорошо.

Помнил жёлтые глаза — яркие, как золотые монеты, с вертикальными зрачками. Помнил рык — низкий, вибрирующий, от которого сжималось что-то в груди. Помнил, как Родриго падал на песок — не целиком, а по частям, как сломанная кукла.

Помнил шкуры на верёвке. Большие, пятнистые. И маленькие, серые, с полосками. Детские.

Мы это сделали, думал он, проводя лезвием по точильному камню. Скрежет металла заглушал мысли — но не до конца. Мы были первые. Мы пришли в их дом. Мы убили их безоружных. Мы сняли шкуры с их детей. А они — ответили. Только и всего.

Но сказать это вслух — невозможно. Его бы убили свои. Или объявили безумным, одержимым демонами. Или — что ещё хуже — предателем.

Поэтому он молчал. Точил нож. Ждал.

Скоро всё кончится. Так или иначе.

Месяц в море.

— Земля!

Крик с марса — высокий, срывающийся. Матросы побежали к борту, толкаясь, ругаясь. Солдаты — следом, гремя оружием.

Фонсека поднялся на мостик. Взял подзорную трубу, приложил к глазу.

Зелёная полоса на горизонте. Остров — холмы, покрытые джунглями, белая полоска пляжа, дымок над деревьями.

— Это не тот остров, ваше преосвященство, — сказал штурман, сверяясь с картой. — Судя по расчётам — мы восточнее цели. До Рай-нел ещё два-три дня пути.

— Хорошо. — Фонсека опустил трубу. — Идём мимо. Никаких остановок.

— Ваше преосвященство... — Капитан замялся. — Может, стоит пополнить запасы? Вода на исходе. Люди...

— Нет. — Голос был твёрдым, как камень. — Никаких остановок. Никаких высадок. Мы не знаем, кто живёт на этом острове. Может быть — такие же твари, как на Рай-нел. Мы не будем рисковать.

Штурман кивнул.

Флот прошёл мимо острова. Зелёная полоса осталась за кормой, далёкая и равнодушная.

Впереди — только море. И цель.

За два дня до цели Фонсека собрал капитанов на флагмане.

Они прибыли на шлюпках — двенадцать человек, командиры крупнейших кораблей. Поднялись на борт «Санта-Глории», собрались в каюте вокруг стола с картой. Лица суровые, обветренные, загорелые. Глаза — настороженные.

— Господа. — Фонсека взял указку, постучал ею по столу. — Завтра мы входим в воды врага. План таков.

Он обвёл указкой бухту, нарисованную на карте.

— Рай-нел. Здесь была их деревня. Здесь погибли наши люди год назад. Мы входим в бухту на рассвете. Высаживаемся здесь — все силы, одновременно, с максимальной скоростью. Выстраиваемся в боевой порядок на берегу. Пушки — первая линия. Мушкетёры — вторая. Пикинёры — третья. И ждём.

— Ждём, ваше преосвященство? — Один из капитанов — седой арагонец с шрамом на лбу — нахмурился. — Чего ждём?

— Их. — Фонсека позволил себе улыбку. — Когда мы высадимся — они придут. Они не смогут не прийти. Это их земля.

— И тогда?

— Тогда мы их уничтожим. — Фонсека положил указку на стол. — Пять тысяч человек против горстки тварей. Двести пушек против когтей. В прошлый раз нас застали врасплох. В этот раз — мы готовы.

Капитаны переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то — нет.

— Ваше преосвященство, — сказал арагонец, осторожно подбирая слова. — Выжившие говорят... их оружие. Оно стреляет быстрее, чем мушкет. Гораздо быстрее. Как будто... как будто гром непрерывный.

— Я знаю.

— И они... двигаются. Очень быстро. Наши не успевали прицелиться.

— Я знаю. — Фонсека кивнул. — Поэтому мы не будем целиться. Мы дадим залп — все разом. Двести пушек. Три тысячи мушкетов. Одновременно. В одну точку. Стена огня и свинца. Никто — ни человек, ни зверь, ни демон — не увернётся от тысячи пуль.

Он обвёл капитанов взглядом — медленно, останавливаясь на каждом лице.

— Господа, это крестовый поход. Священная война. Мы несём свет во тьму. Господь с нами. А против Господа — даже демоны бессильны.

— Аминь, — сказали капитаны.

Не все — с уверенностью. Но все — вслух.

В ту ночь на каждом корабле служили мессу.

Тысячи свечей превращали палубы в море дрожащего золотого огня. Тысячи голосов — хриплых, усталых, испуганных — пели псалмы. Молитвы поднимались к небу — или к деревянным палубам, на которые кто-то смотрел сверху.

— Господи, дай нам силу...

— Господи, защити нас от зла...

— Господи, направь наши руки...

Фонсека стоял перед походным алтарём — простым, деревянным, с распятием, вырезанным из оливкового дерева. В руках — золотой крест, который блестел в свете свечей.

— Братья! — Его голос разносился над палубой, над морем, над всем флотом. — Завтра мы вступим в бой с силами тьмы! Многие из нас падут — это правда. Но мы падём как мученики! Как герои! Как воины Христовы, сражающиеся за веру!

Солдаты слушали. Лица — бледные в колеблющемся свете. Глаза — широко открытые. Некоторые плакали. Некоторые — улыбались той страшной улыбкой, какой улыбаются люди, примирившиеся со смертью.

— Не бойтесь смерти! Смерть — это не конец! Смерть — это врата! Врата в царствие небесное! Кто погибнет в этой битве — тот сядет одесную Господа и будет пировать с ангелами!

— Аминь!

— Кто убьёт демона — тот спасёт свою бессмертную душу!

— Аминь!

— Кто очистит эту землю от скверны — тот войдёт в вечность и будет помнен во веки веков!

— АМИНЬ!

Крик разнёсся над водой. Пятьдесят два корабля. Пять тысяч голосов — в едином порыве, в единой молитве.

В темноте, за горизонтом, молча ждал Рай-нел.

Хуан не пошёл на мессу.

Сидел в трюме, в своём углу. Точил нож — медленно, методично. Слушал пение, доносящееся сверху — приглушённое, торжественное.

Они не знают, думал он. Не понимают.

Те существа — они не демоны. Он видел их город. Год назад, в первой экспедиции, когда всё ещё казалось приключением. Огни, которые горели без огня. Машины, которые двигались без лошадей. Здания, которые поднимались выше любого собора. Это не ад. Это — что-то другое.

Что-то, чего люди ещё никогда не встречали.

И завтра — пять тысяч человек пойдут на них. С мушкетами и молитвами. С крестами и шпагами.

Как овцы на волков.

Хуан закрыл глаза.

Он не хотел умирать. Он хотел жить — вернуться домой, в свою деревню, к матери, которая, наверное, уже оплакала его.

Но выбора не было.

Завтра — Рай-нел.

Завтра — конец.

Рассвет окрасил небо в нежно-розовые тона.

Пятьдесят два паруса наполнились утренним бризом. Красные кресты на белом полотне казались пятнами крови.

Курс на запад.

К земле демонов.

Фонсека стоял на носу «Санта-Глории» и смотрел вперёд. Крест на груди — тяжёлый, золотой. Шпага на поясе — острая, освящённая. Уверенность в сердце — непоколебимая, как скала.

Господь с нами, думал он. А с Господом — мы непобедимы. Никакие демоны, никакие твари из преисподней не устоят против воинства Христова.

За его спиной — пять тысяч человек. Кто-то молился, перебирая чётки. Кто-то точил оружие — в последний раз. Кто-то молча смотрел на море, прощаясь с жизнью.

Впереди — только море.

И горизонт, за которым ждала смерть.

Они не знали.

Не знали, что их уже видят.

Далеко на западе, на базе Нел-Тонг, оператор радара, молодая цирра с серебристой шерстью, смотрела на экран. Пятьдесят две отметки. Движутся на запад. Медленно, как и положено примитивным парусным судам. Но неуклонно.

— Командир, — сказала она в микрофон. — Они вернулись.

Грош-Ургат, тот самый, с Рай-нел, тот, кто до сих пор просыпался от кошмаров с kharn-rensh на языке — поднял голову.

— Сколько?

— Пятьдесят два корабля. Крупные. Судя по размеру — несколько тысяч особей.

Пауза. Тяжёлая, долгая пауза.

— Оповести экипажи катеров, — сказал Грош-Ургат наконец. Голос его был ровным, спокойным. — И свяжись со столицей. Пусть комиссия Лис-Зелары знает: операция «Сдерживание» началась.

— Есть.

Экран мерцал в полумраке. Пятьдесят две точки ползли на запад.

Мы готовились к этому дню, думал Грош-Ургат. Мы планировали, спорили, просчитывали варианты. Теперь — посмотрим, чего стоят наши планы.

Он встал, потянулся — и направился к ангару, где ждали катера.

Khono возвращались.

Но на этот раз — к ним были готовы.