Закон Океанов

Глава 21: Tierra del Diablo

Тронный зал Барселонского дворца был переполнен в то сентябрьское утро 1495 года.

Гранды Испании прибыли в полном составе — герцоги и графы в парадных камзолах, расшитых золотом, при шпагах и фамильных драгоценностях. Епископы в пурпурных сутанах заняли места справа от трона, генералы в начищенных доспехах — слева. Советники, секретари, придворные теснились вдоль стен, перешёптываясь и бросая взгляды на двери, через которые должен был войти человек, чьё имя последние недели не сходило с уст всей Испании.

Изабелла и Фердинанд восседали на тронах, неподвижные, как статуи. Королева держала спину прямо, но под глазами у неё залегли тени — бессонные ночи, молитвы, ожидание вестей, которые всё не приходили и не приходили, а когда наконец пришли, оказались хуже любых кошмаров.

Двери распахнулись, и в зал вошёл Фонсека.

Придворные ахнули. Некоторые отшатнулись, словно увидели призрака.

Человек, покинувший Испанию пять месяцев назад, крепкий мужчина в расцвете сил, епископ-воин с осанкой командующего, — превратился в развалину. Седые волосы свисали грязными прядями, некогда полное лицо обтянула пергаментная кожа, под которой проступали кости черепа. Глаза, когда-то горевшие верой и решимостью, смотрели в пустоту — тусклые, погасшие, мёртвые глаза человека, который видел слишком много.

Он шёл через зал медленно, неуверенно ставя ноги, и придворные расступались перед ним, как перед зачумлённым.

Остановившись перед тронами, Фонсека попытался поклониться — и пошатнулся. Кто-то из стражей подхватил его под локоть, но он отстранился резким, почти злым движением и выпрямился, глядя прямо на королеву.

— Говорите, — произнесла Изабелла. Её голос звучал ровно, но пальцы, стискивавшие подлокотники трона, побелели от напряжения.

И Фонсека заговорил.

Он говорил почти час, и за всё это время в зале не раздалось ни звука.

Рассказывал о великой Армаде, покинувшей берега Испании под благословение Папы и рукоплескания толпы. О пятидесяти двух кораблях с надутыми парусами, о пяти тысячах воинов, готовых сразиться с силами тьмы. О молитвах и гимнах, о мечтах о победе и славе.

А потом — о четырёх маленьких лодках, появившихся из утренней дымки.

Голос Фонсеки дрогнул, когда он описывал то, что произошло дальше. Низкие серые силуэты, скользившие по воде быстрее любого корабля. Грохот — странный, рвущий, непохожий ни на что из того, что он слышал прежде. Мачты, разлетающиеся в щепки, падающие на палубы, погребающие под собой людей.

За один час — один час! — пятьдесят два корабля превратились в беспомощных калек.

— Ни одна наша пушка не попала, — говорил Фонсека, и голос его звучал глухо, отрешённо, словно он рассказывал о событиях тысячелетней давности. — Ни один мушкет не достал. Мы стреляли — и промахивались. Они стреляли — и не промахивались никогда.

Он рассказал о ста днях дрейфа. О воде, которая кончалась, и людях, которые пили море, сходя с ума от жажды. О еде, которой не хватало, и цинге, которая выедала тела изнутри. О шторме, унёсшем пятнадцать кораблей и две тысячи жизней за одну ночь. О штиле, когда люди бросались за борт, потому что не могли больше терпеть, а акулы кружили внизу, терпеливо ожидая своей добычи.

Когда он закончил, в зале стояла мёртвая тишина.

— Сколько вернулось? — спросил наконец Фердинанд. Голос короля был хриплым, словно у человека, который долго молчал.

— Тысяча четыреста, Ваше Величество. Из пяти тысяч двухсот.

— И сколько... — Фердинанд запнулся, — ...сколько убили те существа?

Фонсека поднял на него взгляд, и в его мёртвых глазах что-то мелькнуло — что-то похожее на горькую усмешку.

— Сто двадцать три, Ваше Величество. Обломками мачт. Случайно.

Ропот прокатился по залу. Люди переглядывались, не веря услышанному.

— Остальных? — спросила Изабелла.

— Море, Ваше Величество. Голод. Жажда. Болезни. Шторм. Отчаяние. — Фонсека помолчал. — Те существа... они не хотели убивать. Они целились в мачты. Только в мачты. Оставляли нас живыми — калеками, но живыми.

— Почему? — Голос королевы дрогнул впервые за всю аудиенцию.

Фонсека покачал головой — медленно, устало.

— Я не знаю, Ваше Величество. Я молился. Искал ответ. Не нашёл. — Он выпрямился, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то от прежнего епископа-воина. — Но одно я знаю точно: это не демоны. Демоны не щадят. Демоны не дают шанса уйти.

После публичной аудиенции состоялась приватная — только монархи, Фонсека и несколько ближайших советников.

Здесь можно было говорить без оглядки на толпу придворных, без необходимости соблюдать приличия. Изабелла засыпала его вопросами: об оружии, о кораблях, о существах, которые ими управляли. Фонсека отвечал подробно, не скрывая ничего — ни своего страха, ни своего непонимания.

— Их оружие стреляло быстрее, чем можно было моргнуть, — объяснял он. — Не отдельными выстрелами, как наши мушкеты, а непрерывным потоком. Рвущий звук — и мачта исчезает. Потом следующая. Они работали методично, как... — он замялся, ища сравнение, — ...как крестьяне, убирающие урожай. Без злобы. Без спешки. Просто делали своё дело.

— Это магия? — спросил Фердинанд, хотя по его тону было ясно, что он сам не верит в собственный вопрос.

— Нет, Ваше Величество. Это знание. Технология. — Фонсека провёл рукой по лицу. — Когда мы привозим пушки к дикарям, они думают, что это магия. Гром, огонь, смерть на расстоянии. Но мы-то знаем, что это порох и железо. Просто... просто мы знаем больше, чем они.

Он помолчал, собираясь с духом.

— Там, на море, я понял кое-что, Ваше Величества. Мы и есть дикари для них. А они... они знают больше, чем мы. Настолько больше, что наши пушки для них — как детские игрушки. Как рогатки против бомбард.

Изабелла долго молчала, глядя куда-то сквозь Фонсеку.

— Вы говорите, они могли убить всех?

— Да, Ваше Величество. За минуты. Без единой потери со своей стороны.

— Но не стали.

— Не стали.

— Почему?

Фонсека вспомнил бессонные ночи в море, когда он лежал в своей каюте и задавал себе этот же вопрос. Вспомнил молитвы, которые оставались без ответа. Вспомнил жёлтые глаза существ — равнодушные, не злые, просто... другие.

— Я думаю, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — они хотели, чтобы мы вернулись. Чтобы рассказали. Чтобы поняли.

— Поняли что?

— Что их нельзя победить. — Он посмотрел королеве прямо в глаза. — И что они не хотят нас убивать.

Через неделю глашатаи зачитывали королевский указ на площадях по всей Испании.

Слова разносились над толпами, отражались от стен соборов и дворцов, проникали в таверны и порты, в рыбацкие деревушки и крестьянские дома:

«Именем Их Католических Величеств Изабеллы и Фердинанда, милостью Божией королей Кастилии, Леона, Арагона, Сицилии и прочая, и прочая...

...запрещается всем подданным короны, под страхом смертной казни, плавание к землям, лежащим за западным океаном, именуемым отныне TIERRA DEL DIABLO — ЗЕМЛЯ ДЬЯВОЛА.

Всякий корабль, направившийся к оным землям, подлежит конфискации. Всякий капитан, нарушивший сей запрет, подлежит повешению. Всякий матрос, участвовавший в оном плавании, подлежит ссылке на галеры пожизненно.

Да убережёт Господь Испанию от зла, таящегося за морем.»

Указ повесили в каждом порту, прибили к каждой мачте. Священники читали его с амвонов, судьи — в залах суда.

Океан был закрыт.

Церковный совет собрался двумя неделями позже в одном из залов барселонского кафедрального собора.

Вопрос, который предстояло решить, был непростым: что есть те существа за морем? Демоны ли они, как утверждал отец Буэль, единственный священник, выживший в обеих экспедициях? Или нечто иное — и если иное, то что?

Буэль выступал первым. Он много постарел за прошедший год, но голос его не утратил прежней силы, и слова лились потоком праведного гнева:

— Я видел их собственными глазами, святые отцы! Видел клыки, которыми они рвали плоть христиан! Видел когти, обагрённые кровью невинных! Видел глаза — жёлтые, как сера, горящие адским пламенем! Это порождения ада, слуги сатаны, исчадия, вырвавшиеся из преисподней!

Он говорил долго, красочно описывая ужасы, которые видел — или думал, что видел, — на Рай-нел. Многие из собравшихся кивали, крестились, бормотали молитвы.

Когда пришла очередь Фонсеки, он встал медленно, тяжело опираясь на посох. За прошедшие недели он немного отъелся, но по-прежнему выглядел стариком — хотя ему не исполнилось и пятидесяти.

— Я тоже видел, святые отцы, — начал он негромко. — Видел их силу и их оружие. Видел, как они уничтожили наш флот — легко, без усилий, как мы давим мух.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Но я видел и другое. Видел, как они пощадили нас. Пять тысяч человек — и они убили только тех, кого задело обломками. Сто двадцать три из пяти тысяч. Случайно.

— Уловка! — перебил его Буэль. — Хитрость дьявола!

— Какая хитрость? — Фонсека повернулся к нему. — Какой смысл в такой хитрости? Они могли уничтожить нас всех за час, может быть, меньше. Вместо этого — сломали мачты и ушли. Оставили калеками, но живыми.

— Чтобы мы принесли страх! Чтобы отвратили других от праведного пути!

— Мы и так боялись, — ответил Фонсека спокойно. — После Рай-нел весь христианский мир трепетал от страха. Но мы всё равно пришли — с армией, с пушками, с благословением Святого престола. И они об этом знали. Могли ждать на берегу и перебить нас, как в прошлый раз. Вместо этого вышли в море и просто... остановили нас.

Он помолчал.

— Демоны так не делают, святые отцы. Демоны не знают милосердия. Демоны не дают шанса уйти. — Он поднял руку, предупреждая возражения. — Я не говорю, что они — ангелы. Не говорю, что они — друзья. Я говорю только, что они — не демоны. И пока мы не поймём, кто они на самом деле, нам лучше держаться от них подальше.

Совет спорил три дня.

В конце концов приняли компромиссную формулировку: существа за морем были объявлены «тварями неясного происхождения, предположительно демонической природы». Контакт с ними запрещался, земли за океаном объявлялись проклятыми.

Но слово «демоны» так и не прозвучало официально. Это была маленькая победа Фонсеки — но всё же победа.

Колумба освободили в тот же месяц.

Он провёл в заключении почти полтора года — сначала как подозреваемый в измене, потом просто потому, что о нём забыли. Когда королевский секретарь явился с приказом об освобождении, Колумб не сразу поверил: решил, что это очередная уловка, очередной допрос под видом свободы.

Но его действительно отпустили.

Он вышел из тюрьмы в ясный осенний день — худой, бледный, с отросшей бородой и потухшими глазами. Город показался ему чужим: слишком яркий, слишком громкий, слишком живой после полутора лет в каменной клетке.

— Обвинения сняты, — сказал секретарь, передавая ему кошель с деньгами — жалкие гроши, остатки его адмиральского жалованья. — Их Величества... пересмотрели ваше дело.

Колумб не стал спрашивать почему. Он и так знал ответ: не потому что поверили в его невиновность, а потому что Армада вернулась — точнее, то, что от неё осталось. Потому что Фонсека рассказал правду. Потому что стало ясно: те, кто предупреждал, были правы.

Маленькое утешение для человека, потерявшего всё.

Они встретились через неделю — Колумб и Фонсека — в маленькой таверне на окраине Барселоны.

Два человека, которых разделяло всё — происхождение, положение, вера — и объединяло одно: они видели то, чего не видел больше никто в Испании. Они знали правду о существах за морем.

Фонсека заказал вино, дешёвое, кислое, единственное, что подавали в этой дыре. Колумб едва пригубил: после тюрьмы любой алкоголь казался ему отравой.

— Вы были правы, — сказал Фонсека, глядя в свою кружку. — Они не демоны.

— Я знаю.

— Откуда? — Епископ поднял глаза. — Вы были у них меньше месяца. Я провёл на море сто дней, думая о них каждую минуту. И всё равно не понимаю.

Колумб помолчал, собираясь с мыслями.

— Я был в их городе, — сказал он наконец. — Видел их жизнь. Их дома, их машины, их... обычаи. Они не прятались от меня. Не угрожали. Просто показывали — как хозяин показывает гостю свой дом.

— И что вы увидели?

— Мир, — ответил Колумб. — Цивилизацию. Разум. — Он покачал головой. — Их корабли летают по воздуху, святой отец. Их города светятся ночью, как будто в каждом окне горит тысяча свечей. Их оружие... вы сами видели их оружие.

— Видел, — кивнул Фонсека. — И до сих пор просыпаюсь от этого звука.

— Это не магия. Это не дьявольщина. Это просто... знание. Они опередили нас на тысячи лет, может быть, больше. Научились делать вещи, которые нам кажутся чудесами.

Фонсека долго молчал, глядя в кружку с нетронутым вином.

— Тогда почему? — спросил он наконец. — Почему они прячутся? Почему не придут к нам — не покорят, если они так сильны?

Колумб вспомнил тот город. Огни на улицах. Маленьких серых существ с любопытными глазами. Огромных полосатых — спокойных, уверенных, древних.

— Они закрылись от мира давно, — сказал он. — Сами. По своей воле. Не хотят контакта.

— Почему?

Колумб поднял на него глаза — усталые, старые глаза человека, который понял слишком много и слишком поздно.

— Потому что знают, чем это кончается. Знают нас — людей — лучше, чем мы сами себя знаем. Знают, что мы принесём им, если дать нам шанс.

Он помолчал.

— Войну. Смерть. Жадность. Всё то, что мы и принесли.

Судьбы выживших сложились по-разному.

Педро де Гутьеррес, которого дважды провозглашали героем — и дважды делали им незаслуженно, — исчез однажды ночью из комнаты, которую снимал в Кадисе. Никто не видел, как он уходил, никто не знал, куда направился. Поговаривали, что уехал в деревню к дальним родственникам. Или ушёл в монастырь замаливать грехи. Или бежал во Францию от преследующих его кошмаров.

Правды не узнал никто.

Хуан — тот матрос с седой прядью, появившейся за одну ночь на Рай-нел, — остался в Кадисе и устроился работать в порту. Каждый вечер, закончив смену, он приходил на пристань и долго смотрел на запад, туда, где за горизонтом лежала земля, которую теперь называли Дьявольской.

Он никому не рассказывал о том, что понял там, в море, глядя на уходящие серые тени катеров. Никому не говорил, что настоящие демоны — не те, кто живёт за океаном, а те, кто снимает шкуры с чужих детей.

Это было его тайной. Его грузом. Его тихим, невысказанным стыдом.

Колумб умер в 1506 году, через одиннадцать лет после возвращения Армады.

Он угас тихо, почти незаметно, в маленьком доме в Вальядолиде — забытый двором, оставленный друзьями, почти нищий. Великий адмирал, открывший путь в Новый Свет, закончил свои дни в безвестности, и мало кто пришёл на его похороны.

Перед смертью он написал письмо — не королям, не церкви, никому конкретно. Просто излил на бумагу то, что носил в себе все эти годы.

«Я видел чудо, — писал он дрожащей рукой. — Разумных существ, не похожих на людей. Они были добры ко мне — показали свой мир, свои чудеса, поделились своим знанием.

А мы принесли им смерть.

Я не знаю, простят ли они нас когда-нибудь. Не знаю, встретимся ли мы снова — через годы, через века, через тысячелетия.

Но я надеюсь.

Надеюсь, что когда-нибудь мы станем достойны. Научимся видеть в чужих не врагов, не демонов, не добычу — просто других. Таких же разумных, как мы. Таких же живых. Таких же настоящих.

Только, может быть, лучше.»

Письмо нашли после его смерти, прочитали и сожгли. Ересь, сказали священники. Бред умирающего, сказали врачи.

Но слова остались. Где-то — в памяти тех, кто читал. В воздухе комнаты, где умер старый адмирал. В тихом шёпоте ветра над его могилой.

В надежде.

В детской комнате дома Торр-Тагоша маленький циррек по прозвищу Тсел-гри — «серенький» — впервые за год произнёс слово.

Одно слово. Тихое. Почти неслышное.

— Khrel.

«Почему.»

Торр-Тагош, огромный qorrag со шрамами на морде, опустился рядом с ним на колени. Кеш-Нера, его жена, стояла в дверях, боясь пошевелиться.

— Почему — что? — спросил Торр-Тагош мягко, насколько мог смягчить свой рокочущий голос.

Детёныш смотрел в окно — на море, на горизонт, за которым лежал другой мир.

— Khrel sheth-oth?

«Почему они умерли?»

Торр-Тагош почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он видел Рай-нел. Видел шкуры на верёвке. Видел, что осталось от деревни. И он убивал — убивал тех, кто это сделал, убивал в ярости, в безумии kesh-qorr, убивал, пока не осталось никого.

Как объяснить это ребёнку? Ребёнку, который потерял мать и сестру, который видел их шкуры — маленькие, серые, с полосками — висящими на верёвке среди человеческого лагеря?

— Потому что... — он замолчал, подбирая слова. — Потому что khono — люди — не понимали. Не знали, кто мы. Боялись нас. А страх... страх делает плохие вещи.

— Kesh-oth tselk.

«Убили детей.»

— Да, — прошептал Торр-Тагош. — Убили.

— Khrel?

«Почему?»

На этот вопрос у него не было ответа. Ни у кого не было — ни у Совета, ни у комиссии Лис-Зелары, ни у мудрейших старейшин Кеш-Горна.

Почему разумные существа убивают детёнышей других разумных существ? Почему снимают с них шкуры? Почему смеются при этом?

— Не знаю, — сказал Торр-Тагош честно. — Я не знаю, маленький. Может быть, когда ты вырастешь, ты найдёшь ответ. Может быть, ты поймёшь то, чего не понимаем мы.

Детёныш молчал. Его глаза — большие, серые, слишком старые для такого маленького лица — смотрели на горизонт.

Потом он произнёс ещё одно слово. Последнее на сегодня.

— Grakh.

«Плохо.»

— Да, — согласился Торр-Тагош, обнимая его огромной лапой. — Очень плохо.

Они сидели у окна — воин и ребёнок, убийца и сирота, на землях, что люди теперь называли Tierra del Diablo.

Земля Дьявола.

Сами шаррены впрочем называли её Sharren-os.

Земля Разумных.

Время покажет, какое имя будет более живучим.