Звездный час Нидерландов. Войны, торговля и колонизация в Атлантическом мире XVII века

Эпилог Война, насилие, рабство и свобода

Архитекторы «Великого замысла» ВИК, о котором подробно говорилось в главе 3, были ослеплены оптимизмом. Квинтэссенцией их доводов стала небольшая книга издания 1622 года, которая призывала голландцев подписываться на акции компании. Ее автор задавался вопросом: какого противодействия можно ожидать от неприятеля? В Гвинее, отвечал он на собственный вопрос, особого сопротивления не будет, поскольку нидерландские купцы уже много лет торгуют там без помех. Автор считал, что испанцы направят все свои силы на защиту Америки — чтобы помешать нидерландским планам, что они будут посылать туда армаду за армадой и строить укрепления. Хорошо помня о том, как поступали враги голландцев в прошлом, когда опасались вторжений со стороны англичан или французов, Соединенные провинции нуждались во множестве хорошо вооруженных кораблей, в большом количестве матросов и солдат, а также денег. Публицист полагал, что достичь этого было голландцам по силам, ведь они прекрасно умели строить корабли, причем могли делать это вдвое дешевле, чем испанцы. Автор также задавался вопросом о том, где еще в мире найдется столько же доблестных и опытных мореплавателей, как в его стране. Да и солдат не надо искать в других местах. Что же касается финансов, то все, что нужно, — это вложение в компанию 2–3% наших средств со стороны достойных людей, у которых имеется хотя бы десяток тысяч гульденов. В результате первоначальный капитал компании составит десять миллионов гульденов, и нечего беспокоиться по поводу обороны испанцев. Из всех их крепостей лишь семь или восемь заслуживают такого названия, к тому же некоторые из них уже были захвачены голландцами и представителями других народов. Мы хорошо подготовлены к нападению, поскольку многие наши люди уже побывали в Америке и знают, как его организовать[1022].

Несмотря на то что ВИК потребовалось немало времени для обретения ликвидного капитала, ее «великий замысел» осуществлялся без оглядки на затраты. Однако вскоре стало ясно, что инвестиции дают низкую доходность. В опубликованном в 1626 году памфлете, построеннном в форме диалога двух испанских кабальеро, дона Пелахио и дона Бонавентуры, последний отмечает, что голландцы на протяжении предшествующих лет ценой огромных затрат отправили в «Вест-Индию» более 100 хорошо вооруженных кораблей. Исходя из допущения, что каждое судно с провизией на три года обошлось в сотню тысяч гульденов, дон Бонавентура приходит к выводу, что в этот флот было вложено десять миллионов гульденов[1023]. Пять лет спустя, уже после вторжения в Пернамбуку, гуманист Арнольдус Бухелиус напишет в своем дневнике: «Всегда придерживался мнения, что завоевание и удержание территорий чрезвычайно вредны для [Вест-Индской] компании». По его утверждению, несмотря на фиаско в Сальвадоре, руководители ВИК повторяют одну и ту же ошибку: удерживая большой гарнизон в Пернамбуку, они растрачивают свои средства и нуждаются в помощи государства[1024]. Питер де ла Кур, писавший уже после падения Нидерландской Бразилии, считал, что военные действия были особенно вредоносны для Голландии с ее зависимостью от торговли, и с одобрением приводил просьбу Штатов Голландии о неучастии в будущих завоеваниях, представленную статхаудеру Фредерику Хендрику в 1640 году. В противном случае, говорилось в этой просьбе, государство может разрушиться, как карточный домик^{837}.

Вспышки энтузиазма, с которым в метрополии встречали адмиралов Пита Хейна, Михила де Рёйтера и победителей при Сальвадоре и Пернамбуку, демонстрируют, насколько важны были их подвиги по ту сторону Атлантики для создания нидерландской нации. Однако приведенные рассуждения А. Бухелиуса и П. де ла Кура не были безосновательны[1025]. Как захват колоний у неприятеля, так и их содержание обходились высокой ценой. Логичным следствием завоевания основной территории производства сахара в Бразилии стало присоединение к зарождающейся нидерландской империи Эльмины и Луанды. Однако в финансовом отношении ситуация стала катастрофической еще до отправления экспедиций ВИК в Африку и назначения губернатором Бразилии расточительного Иоганна Морица. Уже к 1636 году задолженность ВИК выросла до 18 млн гульденов, и компания так и не смогла выправить свое финансовое положение. Ситуацию можно было переломить, если бы в 1638 году голландцам удалось завоевать Сальвадор, но даже в этом случае для восстановления ВИК потребовалось бы много времени.

Экспансивные амбиции ВИК следует рассматривать на фоне новых военных действий, предпринятых голландцами после истечения Двенадцатилетнего перемирия с Испанией, но в то же время они встраиваются в некую модель, характерную для других европейских стран. Тридцатилетняя война продемонстрировала беспрецедентный разрыв между стратегическими амбициями европейских государств и способностью их реализовать^{838}. Как представляется, амбиции голландцев в первую очередь имели политический характер, но все же можно задаться вопросом, не была ли война с пиренейскими державами для нидерландских купцов и их сторонников лишь предлогом для экспансии в западном направлении. Насколько оправданным было представление голландцев о том, что второй — заокеанский — фронт отвлечет армии и оружие противника с первого — внутреннего — театра военных действий? Нидерландскую экспансию, причем не только в Атлантике, но и в глобальном масштабе, можно также рассматривать как продолжение процесса обретения независимости. Подобно тому как после 1870–1871 годов лидеры Германии и Италии, недовольные простым объединением своих стран, стремились к приобретению колоний, влиятельные нидерландцы, возможно, пытались использовать для реализации планов за пределами Европы тот импульс, который позволил их республике к 1609 году добиться фактической автономии.

В отличие от некоторых своих соперников, голландцы испытали на себе последствия собственных нереалистичных прогнозов не внутри своей страны, а в Атлантическом мире. Однако руководство ВИК отказывалось признавать, что первопричиной краха нидерландской империи в Атлантике стало ее чрезмерное расширение. Согласно их мнению, представленному в 1669 году, причина провала заключалась в недостатке плантаторов, прибывавших в колонии. Если бы в американских колониях поселилось достаточно людей, которые посвятили бы себя земледелию, полагали директора ВИК, то Бразилия и Новые Нидерланды по-прежнему находились бы в руках голландцев. Кроме того, как заметил пять лет спустя бывший «директор» (губернатор) нидерландской колонии в Кайенне, густонаселенная колония способна защитить себя от захватчиков — этот урок он извлек из совершенного на скорую руку нападения голландцев на Мартинику в 1674 году[1026]. Аналогичный довод — энергичное заселение колоний способствует созданию гражданского ополчения, которое избавит от необходимости посылать туда регулярную армию, — использовался в 1630-х годах сторонниками свободы торговли. Однако на практике все оказалось не столь просто. Когда в начале 1660-х годов руководство ВИК предложило подобное решение — пусть вооруженные поселенцы нападают на враждебных туземцев в открытом бою — управляющему Новых Нидерландов Петрюсу Стёйвесанту, тот выразил резкий протест. «Не помнится, — писал он, — чтобы граждан и жителей нашей страны удерживали или принуждали» к подобной воинской службе. Иными словами, для выполнения указанных задач требовалось направлять войска^{839}.

Военные действия — как кампании на суше, так и предприятия каперов и военно-морских флотилий, нападавших на порты, — имели принципиальное значение и для подъема, и для падения политической мощи Нидерландов в Атлантическом мире XVII века. Первые успешные атаки на португальские и испанские суда, колонии и форпосты позволили голландцам стать заметными игроками в Атлантике. И наоборот, после того как в 1645 году фортуна отвернулась от голландцев в Бразилии, начался процесс ослабления их влияния в Атлантическом мире: в 1654 году состоялась капитуляция в Бразилии, в 1664 году был утрачен африканский форпост Кейп-Кост, а в 1674 году произошло банкротство ВИК и пришлось окончательно отказаться от Новых Нидерландов. При этом коммерческие успехи голландцев, как правило, не были связаны с военными амбициями. Масштабная торговля с французскими и английскими колониями, а после 1648 года — и с колониями Испании стала результатом инициатив многочисленных частных купцов, не работавших на ВИК.

Некоторые современники считали, что голландцы могли бы сэкономить много времени, сил и средств, если бы занимались в Атлантическом мире именно торговлей вместо ведения войн и завоевания территорий. Сторонники этой точки зрения видели в ВИК часть проблемы, а не ее решение. Автор одного памфлета, опубликованного в 1649 году, анализирует представление о том, что упадок ВИК неизбежно приведет к упадку Амстердама, и настаивает, что оно является ложным. Амстердам не пострадал от сокращения поставок сахара из Бразилии, поскольку они были компенсированы большим объемом сахара, поступавшего из Португалии[1027].

Можно лишь гадать, смогла бы возникнуть нидерландская империя в Атлантике без использования армий за океаном. Основные колониальные форпосты, оставшиеся у Соединенных провинций после 1678 года, действительно были завоеваны (Кюрасао, Эльмина, Суринам) или отобраны у других держав (как остров Синт-Эстатиус) в результате военных экспедиций. Придется признать и то, что торговля сама по себе способна вести к войне, в чем убедились нидерландские купцы, торговавшие с английскими и французскими колониями. Их масштабная коммерческая деятельность стала важной причиной как англоголландских войн, так и войны Франции с Соединенными провинциями. Однако имеется и поучительный пример другого игрока в Атлантике — Дании. В конце XVII – начале XVIII века датчане без особых затрат заняли три острова в Карибском бассейне, организовав там производство товарной продукции, как на Суринаме, и пункты контрабандной торговли между империями, подобные тем, что располагались на Кюрасао и острове Синт-Эстатиус[1028]. Основатели ВИК возразили бы против такой линии аргументации, ведь их главной целью было не выкроить себе жизнеспособные колонии, а создать второй — атлантический — фронт против испанского неприятеля. Кроме того, сторонники ведения войны силами ВИК могли бы привести пример участи Венеции. Анонимный памфлетист в середине 1630-х годов указывал, что венецианцы утратили первенство в торговле с Левантом, поскольку, в отличие от португальцев и голландцев, не занимались внешними завоеваниями — ведь только последние и могли обеспечить безопасность заморской торговли[1029].

Однако авторы подобных произведений не предвидели, что насилие станет чем-то большим, нежели просто одним из вариантов действий по отношению к заклятому врагу. На практике дело приняло совсем иной оборот: насилие стало предельным выражением того, что значит быть голландцем как в религиозном, так и в культурном смысле; и там, где насилие получало внешние проявления, оно неизменно порождало проблемы между голландцами и их соседями. Все это нашло отражение в сочинениях того времени. Например, один из персонажей пратье (памфлета), опубликованного в 1659 году, приводил несколько примеров привычной для голландцев безжалостности. Если берберийские корсары, утверждал этот автор, лишали голландцев только свободы, то голландцы отбирали и саму жизнь, привязывая пленных спинами друг к другу и бросая за борт. Широкую известность получило и жестокое обращение голландцев со своими рабами в Бразилии и других странах, а еще автор указанного произведения знал капитанов, которые относились к своим матросам хуже, чем к рабам[1030].

Кроме того, насилие вносило свою лепту в напряженные отношения между нидерландскими завоевателями и католиками, проживавшими в колониях Испании и Португалии. После того как многие завоевания были завершены, нидерландские солдаты не всегда проводили различия между вооруженным противником и гражданским населением. Нападения на города и деревни неприятеля часто сопровождались грабежами. В Атлантическом мире XVII века зафиксировано по меньшей мере семь случаев масштабного мародерства, которое совершалось после нидерландских завоеваний: Сальвадор (1624), Сисал в Юкатане (1624), Олинда (1630), Луанда (1641), город Сан-Томе (1641), Сан-Луиш-ди-Мараньян (1641) и форт Кормантин на Золотом Берегу (1665)[1031]. Мародерство и грабежи, наряду с женщинами и спиртным, выступали некоей разновидностью неофициальных «военных доходов». Кроме того, в подобных действиях могли сочетаться индивидуальный и коллективный протест. Например, в случае Сальвадора и Луанды существовала прямая зависимость между лишениями солдат и матросов на борту кораблей и их недостойным поведением после высадки на берег[1032].

Однако другие действия, в особенности «пропитанные» анти-католическими настроениями, были направлены непосредственно против неприятеля. По утверждению одного историка, однажды в Бразилии «кальвинистское воинство обрушилось на местных жителей, которые отмечали праздник св. апостолов Филиппа и Иакова. Женщинам, одетым в лучшие наряды, отсекали уши и отрезали пальцы; захватчики похищали их драгоценности»^{840}. Так ли это было на самом деле? Отличить пропаганду от реальных фактов в бразильских публикациях XVII века нелегко. Восстание, начавшееся в 1645 году, скорее всего, полностью изменило представления о предшествующем периоде, что могло породить преувеличения и вымыслы. Например, один из авторов утверждал, что, когда в 1632 году полторы тысячи нидерландских солдат во главе с Дидериком ван Варденбюргом захватили Игарасу к северу от Ресифи, они заковали в кандалы всех монахов францисканского монастыря и убили многих жителей. Однако, поскольку сам автор родился в 1625 году, маловероятно, что это были его собственные воспоминания о случившемся^{841}.

Поведение нидерландских военных в сражениях на Американском континенте, вероятно, не отличалось чрезмерной жестокостью по отношению к отдельным лицам — предпочтительными мишенями для солдат, напротив, были церкви[1033]. Тем самым насилие приобретало старинную форму иконоборчества, продолжая традицию борьбы с испанцами, заложенную в Америке французами и англичанами^{842}. Отдельные детали большинства уничтоженных предметов могли теряться, поскольку лица, предававшиеся иконоборчеству, попросту разбивали их, ведь для них все это были «идолы». Возможно, их приоритетными целями были изображения и скульптуры популярных католических святых, как это происходило на ранних стадиях Реформации, но для такого вывода слишком мало свидетельств. Тем не менее отдельные предметы, изъятые у католиков, не остались без внимания голландцев, — в качестве примера можно привести дарохранительницу, вывезенную из Пернамбуку в Эссекибо[1034]. Поднимая католиков на смех за то, что они почитали «идола» — дарохранительницу с освященной облаткой, — голландцы стремились продемонстрировать, что он не обладает никакой сверхъестественной силой. В этом их действия напоминали радикалов времен раннего периода Реформации, чей вызов традиционному культу выражался в намеренном высмеивании католических обрядов. Кроме того, нанесение ущерба вражеским «идолам» считалось равносильным ослаблению могущества испанской или португальской монархии (см.^{843}). Другие нидерландские иконоборцы, похоже, подвергали критике опосредованный характер католического культа^{844}. Солдаты, которые в 1630 году захватили бразильскую Олинду, пили из жертвенных чаш и выходили из храмов, нарядившись в священные литургические облачения и мантии монашеских орденов, а также украшали своих лошадей церковными ризами[1035]. При вторжении в бухту Маракайбо в 1641 году голландцы оскверняли «статуи святых, разрубая их и издеваясь над ними. [То же самое они проделывали с] потирами, сосудами для просфор, [священными] лампадами и церковными облачениями»[1036]. А в Сальвадоре в 1624 году нидерландские захватчики заменили реликвии пустыми бутылками, а статуи святых — портретами статхаудера Морица и нескольких его родственников^{845}. Должно быть, они понимали, насколько сильно местные католики привязаны к предметам, которые считались священными[1037].

Были и такие иконоборцы, которые не занимались уничтожением любых католических изображений без разбора. В Сан-Хуане (Пуэрто-Рико) нидерландские захватчики в 1626 году разграбили кафедральный собор, похитив церковные колокола, которые вскоре будут звонить в первой голландской церкви в Новом Амстердаме, орган и большинство украшений. При этом они сожгли все образа, алтарные ретабло[1038], ризницу тонкой работы и псалтири. Весьма схожим образом действовали нидерландские военные в Санто-Томе на реке Ориноко в 1637 году. Там они сожгли церковь и все украшения, предназначенные для богослужения, «осквернив храмы тысячей злых деяний», а также спалили и разрубили на куски почти все изображения, унесли с собой ковчег с дарохранительницей[1039]. Если автоматически квалифицировать подобные действия как вандализм, то можно не заметить их символичности: исполнители описанных деяний, отламывая конечности статуям или обезглавливая «идолов», хотели, чтобы изображения утратили свою силу^{846}. Однако разбивание и сожжение изображений не просто символизировали начало новой эпохи и отречение от старья — они были направлены на необратимый разрыв с прошлым^{847}. В Игарасу, отмечал один из очевидцев, голландцы «разбили вдребезги изображения Христа, Девы Марии и других святых, растоптав их с таким неистовством, что им казалось, будто тем самым они искореняют саму римско-католическую веру»^{848}.

Примечательно, что новое появление феномена иконоборчества после долгого забвения[1040] состоялось именно в Нидерландах и обнажило устойчивые антипатии и дискурсы, которые активизировались всякий раз, когда солдаты сталкивались с католическими культовыми сооружениями. В Нидерландах иконоборчество стало первой формой сопротивления Габсбургам. Как отмечалось в главе 1, в 1566 году Иконоборческое восстание распространилось из Антверпена в Северные Нидерланды, причем зачастую его организаторами выступали священники и дворяне (см.^{849}). В испанских и португальских колониях в Америке нидерландские иконоборцы действовали точно так же, как их предки, а также иконоборцы в Страсбурге, Базеле и Цюрихе на ранних этапах Реформации. В последнем случае мишенью агрессии становились не только произведения визуального искусства, такие как алтарные ретабло и скульптуры, но и вся материальная культура католицизма, включая светильники и литургические облачения^{850}. Без иконоборчества не обошлось в Нидерландах и сразу после Мюнстерского мира, где оно проявилось в Генералитетских землях[1041] в ответ на такое же «нескрываемое проявление католических настроений», какое голландцы наблюдали в колониях пиренейских держав. Разница заключалась лишь в том, что здесь солдаты действовали однозначно от имени нидерландских властей, выполняя приказы по удалению изображений^{851}.

Поведение нидерландских солдат в Америке не демонстрирует утонченного понимания ими кальвинистского богословия. Иконоборчество позволяло фрустрированным и затравленным людям выплеснуть свое недовольство, одновременно укрепляя среди них esprit de corps[1042]. Но поскольку подобные действия имели избирательный характер, возникает вопрос: почему они происходили именно в определенные, конкретные моменты? Представляется, что их первоосновой являлся антикатолицизм, однако в роли спускового крючка для иконоборчества выступали гнев и фрустрация, спровоцированные действиями противника[1043]. Но когда данный фактор не вызывал возмущения нидерландских солдат, они выплескивали озлобленность посредством дезертирства (вместо того чтобы громить католические храмы или убивать их служителей). Зачастую это была индивидуальная или коллективная реакция на лишения, которые терпели солдаты: недостаток провизии, тяжелый труд или несправедливое обращение. Поскольку Новый Свет был относительно безлюдной территорией, дезертирство обычно означало присоединение к армии противника. В 1645 году не менее восьми отрядов нидерландских солдат в Бразилии перешли на сторону врага после того, как в течение нескольких месяцев испытывали страдания от голода и отсутствия удобств[1044]. Многих солдат мотивировал и объединял элементарный антипапизм, выражавшийся в нападениях на католические храмы и священнослужителей. В порывах иконоборчества этот массовый антипапизм смешивался с личными мотивами[1045]. Не все участники этих разрушительных акций были убежденными протестантами. После того как иконоборцы устроили разгром в иезуитской церкви в Олинде, по меньшей мере трое голландцев признали свою вину в том, что сделали в центральной нише ретабло главного алтаря надпись углем с указанием года (1631) и своих имен^{852}.

Откровенно антикатолический характер действий нидерландских солдат в Бразилии должен был оттолкнуть многих морадориш — проживавших в этой колонии португальцев. Еще сильнее против чужаков-протестантов португальских жителей настроят обстоятельства первого массового убийства католиков, организованного Якобом Рабе в часовне на одном из начальных этапов восстания против нидерландского владычества. Иными словами, когда одна сторона противостояния делала акцент на собственной идентичности, это лишь способствовало укреплению идентичности другой стороны.

Не меньший масштаб насилия присутствовал в отношениях между голландцами и индейцами. Первые погибали от рук туземцев с самого начала своего вторжения в Новый Свет, причем зачастую потому, что их принимали за других чужеземцев, — именно так происходило по меньшей мере на первом этапе нидерландской колонизации. Например, в 1599 году голландцы стали жертвами насилия со стороны коренных жителей Чили, которые, скорее всего, ошибочно приняли их за испанцев^{853}. Другой похожий инцидент произошел на Малых Антильских островах, где местные карибы всеми силами защищались от вторжений народов Северной Европы. В 1628 году на острове Гренада команды двух кораблей, которые впоследствии присоединились к знаменитой флотилии Пита Хейна, потеряли на берегу 33 человека — все они были убиты индейцами. По-видимому, это произошло в отместку за сопровождавшееся убийствами похищение какими-то французами нескольких индейцев, которых они планировали продать на острове Сент-Китс (^{854}). Карибы, проживавшие на островах Сент-Винсент и Гренада в эти годы, по-видимому, нападали на нидерландских поселенцев и на Тобаго, что заставило директоров Зеландской палаты ВИК дать адмиралу Лонку перед его отплытием в Пернамбуку следующее указание: захватить на Гренаде столько туземцев, «сколько используют наши враги, притом с помощью тех добрых дикарей (wilden), с которыми мы находимся в дружеских отношениях». Захваченных туземцев Лонк должен был продать на Кубу^{855}.

Тем не менее очевидно, что призывы к мести зачастую исходили от самих голландцев. В качестве примера можно привести события в Коннектикуте, где в 1633 году нидерландцы построили укрепление, назвав его «Домом Доброй Надежды», которое впоследствии превратилось в город Хартфорд. Назначением этого объекта была защита нидерландской торговли с индейцами от английских конкурентов в восточной части Новой Англии. Договор, подписанный в том же году пекотами — торговыми партнерами голландцев, — позволял этому индейскому племени занимать близлежащие земли, но при этом в нем оговаривалось, что свободный доступ к укрепленному торговому пункту будут иметь и другие группы коренного населения. Когда несколько пекотов убили возле «Дома Доброй Надежды» своих соперников из другого племени, голландцы отреагировали на это нарушение договора убийством Татобема — верховного вождя пекотов. Последовала эскалация насилия: пекоты в отместку убили команду одного корабля из восьми человек, ошибочно приняв их за голландцев^{856}, а поскольку на деле погибшие были англичанами, эта резня в конечном итоге привела к войне англичан с пекотами, известной как Пекотская война.

Точно так же действия голландцев спровоцировали восстания коренного населения Бразилии в 1644 году, которые привели к потере Мараньяна и поставили под угрозу нидерландское владычество в Сеаре. На голландцев — видимо, со всеми основаниями — возлагали ответственность за появление на этих территориях оспы, но не менее важными моментами были порабощение индейцев в Мараньяне и эксплуатация коренного населения на работах в солончаках Сеары (см.^{857}). В Карибском бассейне и Гвиане конфликты голландцев с туземцами также приводили к насильственным действиям. Бестактная политика губернатора Абеля Тиссо отчасти способствовала тому, что в 1668 году карибы осадили нидерландское поселение на Тобаго^{858}. Первые стычки не привели к кровопролитию, но война затянулась и приобрела более ожесточенный характер в 1670 году, когда индейцы убили 19 поселенцев[1046].

В нидерландской колонии в Суринаме поселенцы практически с самого начала относились к индейцам с недоверием. В 1678 году началась партизанская война, сопровождавшаяся нападениями коренных жителей на плантации, убийствами европейцев и переходом на сторону индейцев порабощенных африканцев[1047].

Эти события повлекли за собой серьезные демографические последствия: согласно оценке губернатора Хейнсиуса на май 1679 года, за предшествующие 12 лет количество европейских поселенцев сократилось с 1500 до 500 человек. В конечном итоге война прекратилась после прибытия армии из Нидерландов, которая бросила все силы на борьбу с повстанцами. Только в ходе одной экспедиции были захвачены и повешены 82 индейца, а их жены и дети были обращены в рабство. Ирония заключалась в том, что именно рабство стало первопричиной войны с индейцами. Хейнсиус пришел к выводу, что кровопролитие спровоцировали торговцы, которые наезжали в деревни коренного населения, занимаясь вымогательством и шантажом их жителей. Командующий из Демерары в Гвиане Абрахам Бекман приводил более конкретный повод: эти торговцы, писал он, особенно активно занимались похищением индейских женщин, которых собирались продавать в рабство (см.^{859}).

Взаимодействие голландцев с индейцами напоминало отношение к коренным народам Америки других европейцев. Обращение в рабство жен и детей восставших туземцев в Суринаме напоминало узаконенное испанцами порабощение мятежных индейцев в Чили на протяжении большей части XVII века^{860}. Подобно англичанам в их заокеанских колониях, нидерландские поселенцы считали насилие приемлемой альтернативой, если не помогало мягкое убеждение^{861}. Между нидерландским и английским колониализмом и правда есть много общего. Как и в случае с английскими колонистами в Северной Америке, интенсивные торговые отношения, зависимость от продовольствия, поставляемого туземцами, межличностные связи и территориальная близость к индейским поселениям не избавили голландцев от подозрительного отношения к их соседям-аборигенам в Новом Свете, а подозрения порождали насилие. В результате состояние вооруженного мира в колониальных обществах чередовалось с военными столкновениями, которые ставили под угрозу само существование колоний, сокращая число европейских поселенцев. Для колонистов, искавших альтернативу раздираемой войнами Европе, Новый Свет должен был представляться не менее жестоким выбором.

Что касается рабства и свободы, то и здесь бросается в глаза сходство между нидерландскими и английскими идеалами и практиками. Подручные английских каперов елизаветинской эпохи и ученики Ричарда Хаклита (Хаклюйта), голландцы соглашались с тем, что Испания несет всему миру беспрецедентное угнетение, причем размер этой угрозы определяется ее американскими богатствами. Поэтому руководство и сторонники ВИК считали военную экспансию в Атлантическом мире следующим шагом в длительной войне с Габсбургской Испанией. Они намеревались «спустить с цепи голландского льва» в Атлантике, чтобы добиться выгод в войне на территории метрополии. Освобождению от испанцев подлежали даже союзники из неевропейских народов: нидерландские армии стремились освободить тех, кого считали страдающими под испанским игом. В 1620-х годах флотилия Нассау в момент прибытия в Перу, по-видимому, имела при себе письма об освобождении порабощенных чернокожих, а два десятилетия спустя целью экспедиции Хендрика Брауэра было освобождение индейского населения Чили от рабства и «испанской тирании». В выступлении перед местными касиками преемник Брауэра Элиас Херкманс провел очевидное сравнение между борьбой индейцев за свободу от Испании, которую они вели с 1555 года, и нидерландско-испанской войной, которая на тот момент продолжалась уже восьмой десяток лет[1048].

Авторы нидерландских стратегических замыслов, как и их английские коллеги, мечтали о создании в Новом Свете колоний, которые были бы противоположностью испанским «Индиям», — для последних, заявляли голландцы, были характерны тирания Римской церкви и безжалостная эксплуатация коренного населения. Вместо этого предполагалось обеспечить защиту истинной веры и преподнести ее индейцам вместе с основами цивилизации — в результате туземцы будут жить бок о бок с европейцами в условиях совершенной свободы. При этом голландцы никогда не задумывались об инициативах наподобие тех, что предлагал Ричард Хаклит, пропагандировавший создание английских колоний в Северной Америке: в число их будущих европейских жителей он включал осужденных мужчин и женщин из Англии^{862}. В отличие от Английской Атлантики, в нидерландские колонии действительно никогда не отправляли каторжников. Впрочем, свободные уроженцы Соединенных провинций тоже не устремлялись в Новый Свет массово, поэтому одной из отличительных черт Нидерландской Атлантики была высокая доля мигрантов, происходивших из других стран Европы. Сложно сказать, насколько привлекательной для них была религиозная терпимость, однако коммерческие возможности, несомненно, сыграли большую роль в мотивации этих людей отправиться за океан. На протяжении почти всего XVII столетия торговля оставалась в Нидерландской Атлантике более важным занятием, чем сельское хозяйство.

Свобода коммерции для голландцев была укоренена в военных действиях. Перекрытие Шельды в 1585 году[1049] позволило Амстердаму (и в меньшей степени другим портам) отказаться от вспомогательной роли в торговле Нидерландов с Южной Европой и колониями пиренейских держав. Поскольку амстердамские купцы теперь сами отправлялись на поиски товаров для этой торговли, они добились превосходства над Антверпеном. Торговые эмбарго, которые вводились испанскими королями, еще больше способствовали тому, что нидерландские купцы обходили Пиренейский полуостров стороной. Совершая плавания в пункты назначения по всей Атлантике, они превращались в адептов свободной торговли. Во французских и английских колониях в Америке нидерландские купцы выступали естественными союзниками местных жителей, которые уклонялись от ограничивающего свободу торговли меркантилистского законодательства и устраивали восстания против властей в метрополиях. Роялисты, захватившие власть на Барбадосе в 1650 году, не боялись ни Кромвеля, ни парламента, поскольку «нашли бы, как себя защитить; в особенности — с помощью голландцев». Точно так же антироялисты в Виргинии, в 1676 году присоединившиеся к восстанию Бэкона и пытавшиеся освободиться от навигационных актов, бросили вызов королю, исходя из того, что их вооружат и защитят голландцы (см.^{863}). В 1665 году во время восстания французских поселенцев на Мартинике, которые были отрезаны от поставок товаров из Соединенных провинций и остались без нидерландских кораблей для перевозки своих табака и сахара, звучали возгласы «Vive les Hollandais»[1050]. Наконец, на Сен-Доменге голландцы, отстаивая свободу своей торговли, в 1670-х годах приложили руку к двум восстаниям, угрожавшим французскому владычеству. Правда, ни одно из них не увенчалось успехом, однако у колонистов голландцы еще долго ассоциировались со свободной торговлей. Как выразился один французский чиновник, у местных поселенцев было «голландское сердце»^{864}.

Как утверждает историк Дэвид Элтис, способность столь многих голландцев выходить за пределы европейских морей и пролагать новые торговые пути была обусловлена теми особыми отношениями, которые сложились в Западной Европе между личностью и государством, — в Африке того времени или доколумбовой Америке подобные инициативы были бы невозможны. Кроме того, считает Элтис, эти отношения «подразумевали свободу порабощения других людей»^{865}. Подобно англичанам, нидерландские поселенцы и власти действительно одобряли рабство чернокожих, которое они считали неотъемлемым условием функционирования плантационной экономики Нидерландской Атлантики. Именно поэтому тысячи африканцев, попавших в рабство, доставлялись туда, где их ждали пожизненное принуждение и мучения от рук белых хозяев. К тому моменту, когда Суринам перешел под власть голландцев, обращение с рабами оказывалось для прибывавших туда уроженцев Соединенных провинций настоящим представлением. Один моряк с корабля, только что прибывшего из республики, рассказывал в письме своему брату о том, что видел своими глазами накануне: троих чернокожих били кнутом и клеймили, один из них лишился уха, а другому отрезали оба[1051]. Однако для принятия порабощения африканцев голландцам потребовалось некоторое время. Нидерландские проекты освоения Нового Света, как и английские, первоначально не предусматривали рабства или принудительного труда. В Новых Нидерландах точно так же, как и в ранний период истории Виргинии, чернокожие часто были членами местной общины. Напротив, в сахарной индустрии Барбадоса рабство чернокожих быстро стало такой же нормой, как и в Нидерландской Бразилии (см. также^{866}).

Наконец, и в нидерландских, и в английских владениях в Атлантике африканцы или индейцы были не единственными жителями колоний, которые существовали в условиях эксплуатации и несвободы. Множество контрактных работников, прибывавших в английские колонии, также влачили жалкое существование, а сроки их службы часто продлевались, так что некоторые наблюдатели сравнивали их положение с рабством. Таких работников, писал губернатор Суринама Хейнсиус, было невозможно обнаружить в Нидерландах, поэтому у голландцев не оставалось другого способа увеличивать колониальное население, кроме как принимать солдат, из которых Хейнсиус обещал сделать хороших плантаторов[1052]. Однако на практике лишь немногие солдаты становились в Нидерландской Атлантике плантаторами — основная их масса не могла вырваться из бедности. Обделенные вниманием, недоедающие, подвергающиеся дурному обращению и зачастую не имеющие возможности вернуться домой спустя годы после окончания срока службы, солдаты — по меньшей мере некоторые из них — стали воспринимать себя как рабов, что имело для Нидерландской империи роковые последствия.

Один ученый не так давно утверждал, что «все империи в истории процветали не более половины своего срока жизни, а затем разрушались из-за чрезмерного расширения и внутренних противоречий»^{867}. Но что такое половина жизни? Атлантическая империя Испании просуществовала более трех столетий. Напротив, Нидерландская империя обрела форму в 1620-х годах и закончила свое существование по окончании последних войн по ту сторону Атлантики в 1670-х годах, когда флоты и армии больше не использовались для целей экспансии. Купцы из метрополии к тому времени также в основном отказались от прямой торговли с американскими колониями других держав. Звездный час Нидерландов ушел в прошлое.