Глава 5 Торговля между империями
Около 1650 года объем нидерландских капиталовложений в Атлантике превышал совокупные инвестиции в Азии. Долгосрочные вложения в ВИК в виде акций и облигаций в указанный момент достигли 22,1 миллиона гульденов, тогда как в ОИК было инвестировано 16,4 миллиона гульденов. Инвестиции в плантации и патронатные владения (о последних более подробно речь пойдет в главе 6) по ту сторону Атлантики, предположительно, составляли еще один миллион гульденов. Разрыв между объемом капиталовложений в далеком Индийском океане и краткосрочными инвестициями в Атлантику, располагавшуюся поблизости от Соединенных провинций, и вовсе был пятикратным: десять миллионов гульденов против двух миллионов гульденов{450}. Однако эти краткосрочные инвестиции приносили ВИК лишь незначительные выгоды, поскольку компания была далеко не единственной нидерландской коммерческой организацией, предпринимавшей активные действия в Атлантическом мире. К тому же торговля не была первоочередным направлением деятельности ВИК — как мы уже видели, основные усилия компании изначально были сосредоточены на захвате испанских и португальских кораблей, колоний и торговых постов. Такие действия неизбежно наносили ущерб коммерческим начинаниям ВИК. Корабли прежде всего требовались для ведения войны, а те суда, что были заняты в торговых предприятиях, часто захватывались неприятелем. Разумеется, торговля была не единственным видом экономической деятельности голландцев в Атлантическом мире, где множество людей занимались добычей различных ресурсов — извлечением из земли драгоценных металлов, заготовками соли, китобойным промыслом и сельским хозяйством как в тропических, так и в умеренных зонах. Тем не менее торговля была заведомо самым важным направлением хозяйственной активности, хотя в середине XVII века объем товарных потоков между Соединенными провинциями и их колониями не достигал впечатляющих масштабов. Напротив, торговля с иноплеменниками — народами Африки и европейцами в Америке — была основой атлантической экономики Северных Нидерландов: в коммерческих связях между атлантическими империями голландцам действительно принадлежало первое место. Коммерческие возможности испанских колоний первыми, вероятно, стали использовать французы и англичане, однако именно голландцы взялись за торговлю со всем атлантическим побережьем Америки, включая испанские владения после заключения Мюнстерского мира 1648 года.
Когда голландцы осуществляли свои первые экспедиции в Атлантическом мире в 1590-х годах, основную часть океанского побережья контролировали коренные жители Африки и Большого Карибского бассейна. Торговля с африканцами и индейцами преследовала не только экономические, но и политические цели, поскольку она могла способствовать укреплению связей, полезных в противостоянии пиренейским державам — Испании и Португалии. Благодаря огромному масштабу предложения товаров по низким ценам нидерландские купцы быстро завоевали расположение туземных торговцев. Самого впечатляющего успеха они добились на Золотом Берегу, где более столетия монополия на торговлю, которую вели европейские державы, принадлежала португальцам, — но уже к началу XVII века голландцы получили в этом регионе контроль над торговлей сырьевыми товарами{451}. Кроме того, нидерландские товары попадали во внутренние районы Южной Америки.
Участники одной португальской экспедиции вверх по течению Амазонки, состоявшейся в 1637–1639 годах, были удивлены, обнаружив товары, которыми торговали голландцы, у индейцев в верховьях этой реки{452}. В Северной Америке присутствие голландцев привело к необратимым изменениям в сообществах мохоков[543]. К 1650-м годам нидерландские ткани, полотно, железные изделия и медные чайники пришли на смену традиционным для индейцев глиняным горшкам, каменным орудиям и шкурам животных{453}.
Нидерландские товары завоевали популярность не везде — например, в Гвиане и Бразилии даже сами голландцы воспринимали свою торговлю с индейцами с разочарованием. Сохранившиеся описания образа жизни туземцев свидетельствуют о едва скрываемом презрении голландцев к отсутствию у коренного населения склонности к потребительскому образу жизни, который определенно рассматривался как один из аспектов цивилизованного существования. В 1633 году после множества неудачных торговых экспедиций в Гвиану совет директоров ВИК сетовал, что эта территория не оправдала возлагавшиеся на нее прежде надежды: оказалось, что побережье Гвианы населено лишь «варварами» — индейцами, которые не нуждались в одежде или других товарах{454}. Даже говорившие на языках тупи бразильские индейцы, которые считались более высокоразвитыми, чем их недруги из народа тапуя, как отмечал один голландец, оказавшийся в Бразилии, вели беззаботную жизнь. По его словам, тупи «не имели ни малейшей склонности к накоплению хоть какого-то состояния, довольствуясь сеткой или гамаком для сна и несколькими выдолбленными из тыквы сосудами для питья, а также луком и стрелами для охоты на дичь, которую им позволено добывать в лесу для пропитания». Мужчины трудились лишь ради того, чтобы получить достаточно полотняной ткани для прикрытия наготы — собственной и своих жен[544].
Особым спросом у африканцев и индейцев пользовалось огнестрельное оружие. Участники одной нидерландской экспедиции, в конце XVI века сдавшиеся в плен в чилийском Вальпараисо и затем отправленные в Лиму на допрос, рассказывали, что у них на борту хранилось большое количество аркебуз, мушкетов и других военных припасов. Предполагалось, что все это добро получат местные индейцы в обмен на участие в военном союзе против испанцев{455}. В Северной Америке индейцы, входившие в коалицию пяти ирокезских племен, охотно покупали огнестрельное оружие, увидев, что для охоты оно более эффективно, чем луки и стрелы. С помощью этого оружия ирокезы также захватили тысячи людей из враждебных им племен{456}. Впрочем, свои выгоды получали и голландцы, поскольку продажа оружия гарантировала им постоянные поступления пушнины. Кроме того, оружие, которое продавалось индейцам, позволяло наносить урон силам Новой Франции, а вовсе не центру нидерландской торговли пушниной в Бейвервейке. Тем не менее власти Новых Нидерландов настороженно относились к продаже огнестрельного оружия, пороха и свинца, опасаясь, что все это может быть обращено против них. Управляющий колонии Кифт даже распорядился, что любое нарушение правил в данной сфере будет караться смертной казнью. Но и этот, и многочисленные последующие запреты не возымели желаемого действия — отчасти из-за попустительства самих властей{457}. В период, когда Новые Нидерланды возглавлял Петрюс Стёйвесант, распоряжение против оборота огнестрельного оружия пришлось публиковать снова[545].
Лейтмотивом нидерландской экспансии в Атлантическом мире — вне зависимости от того, идет ли речь о коммерсантах или должностных лицах, — был поиск месторождений золота и серебра. Такая мотивация отчетливо контрастировала с французами и англичанами: представители этих народов также руководствовались поиском драгоценных металлов за океаном, но вскоре стали довольствоваться торговлей и сельским хозяйством{458}. В случае же голландцев алчное стремление к драгоценным металлам заманивало авантюристов в малоизвестные уголки мира. В 1624 году купец из Брилле Энгелбрехт Питерсен ван дер Зее утверждал, что нашел новый остров в проливе Дэвиса, на котором имеются доселе неизвестные серебряные и золотые месторождения. В 1610-х годах капитан Ян Янссон Слоб из Хорна прилагал всевозможные усилия, чтобы найти некий Зеленый остров в западной части Карибского моря, якобы изобилующий золотом. Свою смерть Слоб и трое его матросов нашли от рук трех испанцев, когда выведывали путь к этому острову близ мыса Грасиас-де-Диос в Гондурасе. В 1626 году голландцы на двух небольших судах вновь предприняли тщательные поиски Зеленого острова, а Пит Хейн за месяц до захвата испанского серебряного флота направил один из своих кораблей с целью обнаружить это легендарное место, под которым, возможно, понимался остров Провиденсия. Все эти усилия, писал Йоханнес де Лат, напоминали поиск иголки в стоге сена[546]. В 1645 году на нидерландском корабле, направлявшемся с Золотого Берега в Бразилию, ходили разговоры о еще одном таком месте. Утверждалось, что на некоем «золотом острове» когда-то обитал человек, которого сослали туда, заменив этим смертную казнь. В один прекрасный день его заметили с проходившего мимо корабля, когда он подавал сигналы, размахивая рубахой. Поднявшись на борт, обитатель острова вывернул карманы, откуда посыпалось исключительно золото. После прибытия в Англию капитан этого корабля вернулся в район легендарного острова, но так и не смог его отыскать{459}.
Считалось также, что на территории испанских владений в Америке, прилегающих к Карибскому морю, существует легендарная цивилизация с несметными запасами золота. Испанские конкистадоры тщетно пытались найти страну Эльдорадо в ходе серии экспедиций начиная с 1583 года, но были убеждены, что она расположена в районе реки Карони, притока Ориноко. Английский авантюрист сэр Уолтер Рэли также не смог отыскать Эльдорадо во время своего путешествия в 1595 году, но тогда же оставил важные свидетельства, представив свои соображения по поводу гигантских золотых месторождений в книге «Открытие богатой, обширной и прекрасной Гвианской империи», которая вскоре была переведена на нидерландский язык. В декабре 1597 года четыре нидерландских корабля прибыли на Ориноко, где испанские власти разрешили им проследовать вверх по Карони, но, несмотря на полученные от туземцев сведения о богатых залежах золота, корабли вернулись с пустыми руками (см.{460}). Впрочем, интерес к подобным поискам не угасал. В 1599 году бургомистр Мидделбурга снарядил корабль водоизмещением 300 тонн «для посещения расположенной в Америке реки, именуемой Дорадо»{461}.
Людей, надеявшихся найти в Гвиане месторождения полезных ископаемых, всегда хватало и в дальнейшем. В 1625 году голландец из Эссекибо оставил свидетельство о своей встрече с неким французом, который прожил там три года, — якобы этот человек обнаружил залежи горного хрусталя, «которым можно было наполнить бесчисленное множество каноэ» (цит. в{462}). Много путешествовавший голландец Давид Питерзон де Фрис в 1634 году, находясь в Суринаме, услышал о месторождениях золота и алмазов в высокогорье, а несколько лет спустя один выходец из Зеландии предпринял экспедицию для поиска серебра на реке Ориноко (см.{463}). Служивший при английском и нидерландском дворе дипломат, писатель и авантюрист Балтазар Жербье в 1650-х годах предпринял всевозможные шаги по поиску золотых месторождений в Гвиане, но первая же экспедиция из Соединенных провинций не принесла ничего, кроме пустой породы. В следующую экспедицию взяли человека, который заявлял, что может найти залежи руды с помощью «волшебной лозы» — ивового прута, — но его усилия также оказались тщетными{464}. Несмотря на столь удручающие результаты, в 1659 году автор памфлета «’t Verheerlickte Nederland»[547] утверждал, что в Гвиане, по мнению испанцев, «залежей золота» значительно больше, чем в Перу, Чили и Мексике. Организация подобных предприятий упростилась после того, как голландцы овладели Суринамом. Теперь они вновь задались целью обнаружить озеро Парима, на берегах которого, предположительно, и находилось Эльдорадо{465}. Такого озера никогда не существовало, однако его изображение можно увидеть на многих картах раннего Нового времени, а голландцы продолжали искать его и в XVIII веке.
Поиски драгоценных металлов начинались в любом уголке Атлантического мира вскоре после появления там нидерландских поселений[548]. Например, на Кюрасао благодаря упорным слухам о существовании месторождения золота была предпринята разведка недр, в которой участвовали шесть старателей, доставленных из Германии, — результат оказался нулевым[549].
В Новых Нидерландах ВИК поручила первому губернатору колонии расспросить индейцев о том, что им известно о драгоценных металлах{466}. Когда губернатор Виллем Кифт повстречал одного коренного жителя, который раскрашивал лицо блестящим минералом, похожим на золото, этот человек указал места в окрестностях Ренселарсвейка, где можно было найти соответствующую руду[550]. Однако оба корабля, которые один за другим были отправлены с ее образцами в метрополию, потерпели крушение, поэтому прошло еще немало времени, прежде чем голландцы наконец поняли, что именно оказалось у них в руках: обнаруженная руда представляла собой пирит — минерал, известный также под названием «золото дураков»[551]. В Бразилии для выяснения того, является ли определенный минерал золотом, не потребовалось прилагать столь обременительных усилий. По счастью, член местного Высшего совета Питер Бас прежде был ювелиром в Харлеме: изучив образец «золота» из Сержипи, он пришел к выводу, что никакой ценностью он не обладает[552].
Проводниками в поисках драгоценных металлов в Бразилии для голландцев также выступали индейцы. Шестеро туземцев, отправившихся с голландцами в метрополию после потери Сальвадора, разболтали сведения о серебряном месторождении неподалеку от Сеары, еще одно якобы находилось от него в десяти днях пути, а третье — возле Параибы. Двое из этих индейцев утверждали, что держали серебро в собственных руках[553]. Именно так началась затяжная история попыток голландцев обнаружить при помощи немецких рудокопов богатые залежи серебра вблизи Сеары. Чтобы компенсировать нехватку рабочих рук, всем жителям Соединенных провинций было разрешено прибывать в эти места на собственных судах и вести добычу серебра без уплаты налогов[554]. Но и здесь удача повернулась к голландцам спиной: судно, на котором во время первой войны с Англией в метрополию наконец был отправлен большой образец серебра, захватили английские каперы[555]. Новую попытку добывать серебро в Бразилии предприняли купцы из Дордрехта, но и она не увенчалась успехом. Когда направленный ими корабль с рудокопами из Льежа появился у берегов Ресифи, над этим городом уже не развевался нидерландский флаг{467}.
Рис. 7. Потоси. Титульный лист памфлета «Een Lief-hebber des Vaderlandts. Levendich Discours vant ghemeyne Lants welvaert voor desen de Oost ende nu oock de West-Indische generale Compaignie aenghevanghen seer notabel om te lesen»[557] (1622). Публикуется с разрешения Королевской библиотеки в Гааге
Столь же химеричными, как и все описанные попытки добычи драгоценных металлов, были начинания, нацеленные на захват Потоси (рис. 7) — знаменитого центра испанского производства серебра в Верхнем Перу[556]. ВИК рассматривала возможность установления контроля над провинцией Рио-де-Ла-Плата, «дабы приблизиться к сердцу сокровищ короля Испании», получить более выгодный доступ к рудникам Потоси и сведения о них{468}. В 1642 году Иоганн Мориц всерьез подумывал о завоевании Буэнос-Айреса, который рассматривался в качестве «ворот» к богатствам Перу. Для этого уже было собрали отряд из 800 человек, но корабли и солдаты, находившиеся в Бразилии, понадобились для двух других кампаний — экспедиции Брауэра в Чили и эскадры для помощи Сан-Томе, где голландцы были изгнаны из столицы этого острова{469}.
Еще ранее уверенность в возможности завоевания Потоси, несмотря на его расположение в глубине Южной Америки, определила маршрут флотилии Нассау. Лишь в апреле 1624 года, находясь на побережье Перу после неудачного нападения на Кальяо, ее предводители выяснили, что имевшиеся в Соединенных провинциях сведения о Потоси были неверными. Несбыточной мечтой оказался и план направить флот в Арику, где путь к не защищенному от вторжения Потоси указали бы индейцы. Во-первых, Арика была укреплена, а во-вторых, в Потоси проживали более 20 тысяч испанцев, а также множество чернокожих и индейцев, и все они были вооружены{470}.
Проникнуть в Потоси можно было и с территории Бразилии — во всяком случае, так полагали некоторые амбициозные голландцы. Кроме того, по меньшей мере с 1633 года воображение голландцев занимало «богатое и превосходное» серебряное месторождение на территории неприятеля близ реки Сан-Франсиску. Два года спустя в письме Арцишевского совету директоров ВИК о желательном расширении Нидерландской Бразилии вплоть до этой реки упоминалось не только наличие там серебра, но и возможность доступа к некоей крупной реке, ведущей в Перу. Кроме того, один португалец рассказал Арцишевскому о том, что эта река вытекает из одного озера, где был обнаружен золотой песок. Экспедиция вдоль реки Сан-Франсиску в дальнейшем действительно состоялась[558], однако среди португальских бразильцев, скорее всего, было гораздо больше тех, кто водил голландцев за нос. Например, ван Барле не сомневался, что португальцы обманом использовали алчное стремление голландцев к драгоценным металлам{471}. Впрочем, голландцы с тем же успехом предавались самообману. Их представления о наличии других серебряных месторождений к западу от бразильского региона Риу-Гранди-ду-Норти, вероятно, появились благодаря путанице в наименованиях. Топонимом «Потоси» (Potosij) голландцы иногда называли реку Потенжи, где в 1650 году они взяли образцы минералов из одного близлежащего месторождения[559]. Кроме того, стремление добраться до Потоси сыграло определенную роль в принятии решения о вторжении в Мараньян в 1642 году. Не исключено, что это решение было связано с письмом, которое двумя годами ранее написал нидерландский губернатор Сеары Гидеон Моррис, рассуждавший о том, что новое «завоевание» откроет доступ к Потоси по Амазонке. Источником сведений для Морриса выступал бюллетень «Nieuwe Wereldt»[560] Йоханнеса де Лата — как правило, в нем сообщались надежные сведения, но в данном случае информация была ошибочной{472}.
Не только сами голландцы были одержимы золотом и серебром — коварные планы по завоеванию Потоси, которых на самом деле не существовало, также приписывали им испанцы и португальцы. В донесениях, составленных священниками-иезуитами и местными властями в Перу, Буэнос-Айресе и Асунсьоне, говорилось, что после 1628 года голландцы вместе с евреями стали исследовать пути в Потоси. Один иезуитский священник, по-видимому, знал, что среди главных голландских приоритетов был захват Парагвая. Отдельные наблюдатели считали, что голландцы стремились добраться до Потоси при помощи маневра, напоминающего движение ножниц. Утверждалось, что они планируют занять Амазонию, к которой не проявляли интереса португальцы (что и произошло, когда голландцы колонизировали этот регион в годы перемирия), а затем воспользоваться маршрутом, по которому жители бразильского города Сан-Паулу добирались до иезуитских миссий. Согласно этой версии, и Амазония, и миссии иезуитов позволили бы голландцам добраться до Верхнего Перу{473}.
Что же касается коренного населения, то не во всех уголках Атлантического мира оно с готовностью делилось знаниями о близлежащих месторождениях полезных ископаемых. Лишь того, что голландцы единожды заговорили о золоте, оказалось достаточно, чтобы испортить исход экспедиции в Чили в 1643 году. Касики (вожди коренного населения), с которыми голландцы объединились против общего врага в лице испанцев, категорически отрицали, что им что-либо известно о золотых месторождениях, но при этом подробно рассказывали голландцам о том, как испанцы жестоко обращаются с индейцами в погоне за золотом[561].
В Африке голландцам так и не удалось захватить золотые прииски, но виной тому не было недостаточное планирование.
Африканцы уже около 1600 года поняли, что посещающие их края голландцы проявляют к золоту заметный интерес. Купец Питер де Марейс в работе Beschryvinge van het Gout Koninckrijck van Guinea[562] писал, что туземцы «называют золото своим божеством» и именно по этой причине держат в секрете местонахождение своих золотых рудников{474}. Золотой Берег был не единственным местом, привлекавшим охотников за драгоценными металлами. В 1640-е годы совет директоров ВИК призывал нидерландские должностные лица в Анголе искать золото также и в этих краях, а особый интерес руководства компании вызывало золотое месторождение неподалеку от столицы государства Конго — Сан-Сальвадора, — в переписке руководства ВИК с африканскими корреспондентами содержатся призывы присылать образцы породы для выяснения, насколько прибыльным будет его освоение[563]. Тем не менее Золотой Берег, где добыча золота регулярно наращивалась с XVI века, все равно сулил больше перспектив{475}. После захвата Эльмины голландцы решили, что могут заняться добычей золота самостоятельно. В 1653 году во время одной из экспедиций ВИК были действительно обнаружены сотни золотых приисков на реке Анкобре, но местный правитель не разрешил нидерландцам начать добычу. Не увенчались успехом и последующие попытки голландцев заниматься этим самостоятельно{476}. Необходимые механизмы дважды использовались в ручьях и реках близ Эльмины, но усилия голландцев оказались тщетными[564].
В результате оказалось, что заполучить золото можно лишь с помощью торговли, и Африканский континент был для этого подходящим местом. До завоевания Ресифи именно Африка всецело доминировала в нидерландской коммерции в Атлантическом бассейне — на нее приходилось 90% совокупной стоимости этой коммерции[565]. В целом торговля с Африкой была успешной, однако большинство участвовавших в ней компаний создавались лишь под единственное плавание{477}. Впрочем, нидерландских купцов в Африке интересовало не только золото. К середине 1620-х годов торговлю с Золотым Берегом, а также с Бенином, Перцовым Берегом[566], Анголой и Кабо-Верде вели 12 больших и малых судов, закупавших золото, слоновую кость, шкуры леопардов, львов, змей и крокодилов. В одном публицистическом сочинении 1644 года общая стоимость товаров, доставленных из Африки с момента основания ВИК, оценивалась в 20 млн гульденов[567]. Вероятно, подобная оценка была сильно завышенной, поскольку до 1636 года компания могла импортировать товары лишь на сумму около 0,5 миллиона гульденов в год. Любопытно при этом, что в 1637–1648 годах, сразу после захвата Эльмины, наблюдалось резкое снижение закупок как золота, так и слоновой кости{478}.
Все эти товары импортировались на судах, снаряжавшихся ВИК, которая в начале 1620-х годов пришла на смену различным нидерландским компаниям, прежде конкурировавшим на африканском побережье. Лица, стоявшие во главе этих компаний, не сразу были отодвинуты на задний план — напротив, именно на их кораблях многие солдаты, боеприпасы, провизия и товары для торговли доставлялись до африканских берегов под эгидой ВИК{479}. На значительном участке западного побережья Африки к северу от мыса Лопес ВИК не сталкивалась с конкуренцией, а после захвата Эльмины и вовсе не пересекалась с португальцами. Прибыль компании определялась ее монопольным положением. Если в прежние времена нидерландские компании конкурировали друг с другом в торговле золотом, что вынуждало их отдавать 70–100 фунтов медных изделий за один бенде (две унции) золота, которое доставлялось торговцами из народности акана из внутренних районов Золотого Берега, то у ВИК за тот же объем золота уходило в среднем не более 35 фунтов меди[568]. Помимо меди, в начале 1630-х годов ВИК продавала в основном полотно, сукно, тазы, чайники, железные изделия и бренди на общую сумму более 0,5 миллиона гульденов в год. Поставки перечисленных товаров сохранялись и после завоевания Эльмины, однако это событие ознаменовало устойчивые изменения в способах ведения нидерландской торговли на Золотом Берегу. Традиционно она шла с помощью леггеров — кораблей, стоявших на якоре в открытом море. Такая организация коммерции могла быть затратной, поскольку некоторые агенты были не в состоянии выполнить указания судовладельцев в течение целых двадцати месяцев. Теперь же предпочтение отдавалось поддержанию сети торговых стоянок или небольших укреплений, хотя леггеры тоже продолжали использоваться[569].
Манящие перспективы гарантированного рынка сбыта в Африке незамедлительно породили конкуренцию между голландскими городами — Делфтом и Лейденом. Как только промышленники Лейдена обнаружили желающих покупать их лазурную саржу в Эльмине, производители в Делфте позаботились, чтобы сотни единиц их собственной аналогичной продукции отправились на Золотой Берег[570]. Вскоре проявили себя и иностранные конкуренты, в особенности англичане, которые впервые появились на Золотом Берегу еще до завоевания Эльмины, разместив свою штаб-квартиру в Кормантине, и с готовностью предлагали 40 фунтов медных изделий за бенде золота[571]. Английских купцов и кораблей становилось все больше, и это обстоятельство заставило старшего управляющего в Эльмине Якоба Рёйхавера приступить к продаже товаров по заниженным ценам. Но такое решение не стало выходом, поскольку англичане постоянно давали ту же цену, что и голландцы, а африканцы придерживали свои товары до тех пор, пока англичане и голландцы не появлялись перед ними одновременно, — в этот момент они могли использовать конкуренцию, чтобы занизить цены{480}. К середине столетия на Золотом Берегу также обосновались датчане и шведы, к тому же список конкурентов ВИК пополнили купцы-посредники из Соединенных провинций. Как следствие, согласно одной нидерландской оценке 1673 года, доля компании в торговле на Золотом Берегу сократилась до четверти ее совокупного объема[572].
В процессе поиска драгоценных металлов голландцы также пытались добывать в далеких краях более прозаические товары — китовый жир и соль. Нидерландский китобойный промысел у берегов Шпицбергена и острова Ян-Майен в северной части Атлантики стал процветать в 1620-х годах, несмотря на ожесточенное соперничество с Англией. Согласно документу 1628 года, каждое лето в Арктику отправлялись 800 человек, нанятых Северной Компанией (Noordsche Compagnie), которая до 1642 года обладала монопольными привилегиями в этом бизнесе. Ежегодный физический объем торговли вырос в среднем с 18 (1616–1625 годы) до 49 (1656–1665 годы) судов, хотя прибыли уменьшались (см.{481}).
Если китобойный промысел провоцировал соперничество с англичанами, то соляным предприятиям голландцев наносила урон война с Габсбургами. Как уже отмечалось в главе 1, нидерландцы традиционно заготавливали соль в европейском сегменте Атлантики (на юго-западе Франции, в Португалии и Андалузии), однако в 1590-х годах испанская монархия арестовала сотни нидерландских кораблей, стоявших на якоре в портах Пиренейского полуострова, что заставило судовладельцев искать другие богатые солью места на атлантическом побережье. В период Двенадцатилетнего перемирия голландцы вернулись в португальский Сетубал, где соль была более пригодна для консервирования рыбы, но с возобновлением войны проблемы возникли опять (см.{482}). Нидерландские корабли еще несколько лет продолжали плавания в Сетубал, маскируясь под иностранные суда при помощи шотландских, французских, немецких и фламандских экипажей и документов. Кроме того, голландцы вернулись в венесуэльскую Арайю, но там они столкнулись с флотилией галеонов, которая выдавила их из этой территории. Столь же неудачными, о чем уже говорилось выше, были попытки создать постоянные базы по заготовке соли на Ла-Тортуге и реке Унаре. Впрочем, и после этого сохранялись определенные альтернативы. В частности, суперинтендант английских островных колоний в Карибском бассейне разрешил кораблям из Голландии и Зеландии заходить на остров Сент-Кристофер и загружать соль с местных солончаков{483}. Другие корабли, в том числе водоизмещением всего в 30 тонн, отправлялись на остров Святого Мартина, где имелось три соляных водоема, считавшихся наиболее доступными в Карибском регионе, — соль здесь находилась прямо под поверхностью воды, ее лишь нужно было раздробить лопатами[573]. Капитан одного английского судна, временно находившийся на этом острове в качестве голландского пленника, сообщал, что в 1631–1632 годах туда прибыли для загрузки солью 190 нидерландских кораблей. Но и здесь решительное противодействие испанцев не заставило себя ждать — уже в 1633 году на остров Святого Мартина прибыла эскадра, отправленная против голландцев. Это событие отчасти объясняет завоевание голландцами Кюрасао, состоявшееся годом позже, несмотря на то что руководитель экспедиции доложил совету директоров ВИК, что местные соленые лагуны произвели удручающее впечатление. Правда, большое количество соли удалось обнаружить на соседнем острове Бонайре{484}.
Десятилетнее перемирие, заключенное между голландцами и португальцами в 1641 году, решило проблему с солью, поскольку нидерландским кораблям снова было разрешено заходить в Сетубал{485}. Тем не менее роль Карибского бассейна в нидерландской торговле солью сохранялась, потому что ВИК арендовала корабли, перевозившие соль, для отправки войск и военного снаряжения в Бразилию. На обратном пути эти суда обычно брали на борт соль не только для продажи в Европе, но и для обработки ею своих агрегатов, что продлевало их сохранность[574]. В конечном счете с торговлей солью была неразрывно связана даже история нидерландской колонии в Бразилии. Как уже отмечалось, в соответствии с Гаагским договором 1669 года Португалия должна была выплатить компенсацию за завоевание Нидерландской Бразилии солью из Сетубала. В этой связи Бразилии с солью есть определенная ирония, учитывая то, что обоснованием для вторжений туда в 1624 и 1630 году была важная роль другой белой субстанции — сахара.
Насколько значимым было его производство? Сельское хозяйство не являлось основным занятием в Нидерландской Атлантике, где проживало небольшое по любым меркам количество колонистов. Если жители Новых Нидерландов занимались зерновым натуральным хозяйством, то поселенцы большинства нидерландских островов Карибского бассейна и Гвианы выращивали табак, хотя его объемы были слишком малы, чтобы котироваться на амстердамском оптовом рынке. Лишь в Бразилии действительно существовало крупномасштабное товарное производство сахара и табака, которым занимались в основном завоеванные выходцы из Португалии. Однако выращивание сахара в Бразилии не приносило голландцам выгод до тех пор, пока в 1635 году там не была захвачена значительная территория, на которой находились плантации этой культуры. Но даже после этого возделыванию плантаций мешала война с пиренейскими державами. На протяжении ряда лет голландцы использовали тактику выжженной земли в отношении сахарных плантаций своих неприятелей, но теперь все было с точностью до наоборот: войска Габсбургов сжигали сахарные поля и мельницы, разбивали вдребезги котлы для варки сахара и другое оборудование[575].
Когда эта военная кампания завершилась, Высший совет Бразилии попытался вернуть плантаторов португальского происхождения из добровольного изгнания, но тщетно. После этого в 1637–1638 годах власти выставили плантации, большинство из которых находились в Пернамбуку, на аукцион{486}.
Однако голландцы могли управлять сахарными предприятиями, только полагаясь на опыт португальских агентов и лиц, занимавшихся выращиванием тростника (lavradores){487}. Тем не менее переход сахарных активов в руки голландцев позволил установить прямую связь между плантациями и предприятиями по переработке сахара в Соединенных провинциях. Жан де Мей, иммигрант из Руана, владевший двумя рафинадными заводами в Роттердаме, смог воспользоваться своими семейными связями. Племянница его жены была замужем за Исааком де Расьером, владельцем трех сахарных плантаций в Бразилии, а муж другой племянницы также управлял сахарной мельницей в Бразилии{488}.
В конечном итоге плантаторы, специализировавшиеся на производстве сахарного тростника в Нидерландской Бразилии, не получили значительной выгоды от активов, которые оказались у них в руках, поскольку даже в короткий период до начала восстания против нидерландского владычества объем производства сахара в колонии был намного меньше ее потенциала. Согласно расчетам Яна Андриссона Мурбека, о котором шла речь в главе 2, в Соединенные провинции можно было ежегодно ввозить 60 тысяч ящиков сахара вместимостью по 500 фунтов, но фактически средний объем импорта в период существования Нидерландской Бразилии (1630–1654) находился на уровне около 6 тысяч ящиков. Максимальный годовой объем сахара, который за все это время был отправлен в Нидерланды, составлял 21 тысячу ящиков[576]. После начала восстания урожай сахара в значительно сократившейся в размерах Нидерландской Бразилии был ничтожно мал, в связи с чем бывший губернатор Иоганн Мориц посоветовал Генеральным штатам объявить в Бразилии всеобщую амнистию для мятежников, за исключением предводителей заговора. Иоганн Мориц утверждал, что без португальцев колония принесет мало пользы для ВИК, поскольку основным видом экономической деятельности здесь было производство сахара, а заниматься им без знаний и компетенций, которыми обладали португальцы, невозможно[577]. Зависимость голландцев от португальских плантаторов и работников со специальными навыками подчеркивали и другие современники{489}.
В 1654 году некоторые евреи и христиане покинули Бразилию, уже имея навыки выращивания сахара[578], и в дальнейшем кое-кто из них продолжил заниматься этим ремеслом в колониях других держав. Например, Ян ван Ол, который в 1641 году был одним из собственников сахарного завода в Бразилии, в 1660 году являлся совладельцем сахарной плантации с 25 рабами на Мартинике[579]. Еще один бывший житель Нидерландской Бразилии Пьер л’Эрмит вместе со своим сыном владел тремя сахарными плантациями на Мартинике в 1671 году{490}. По меньшей мере 26 голландцев и шестеро бывших жителей Нидерландской Бразилии перебрались на Гваделупу; в местных переписях населения почти все они указывались как поселенцы (habitants) или владельцы сахарных предприятий (sucriers). Среди них значились, в частности, Клас Классон (уже упоминавшийся выше подполковник, покинувший форт де Вейфхук), Адриан Буллестратен (бывший мастер-плотник, который дослужился до члена Правящего совета Бразилии), Йохан Листрей, а также лица, записанные как Йоссе Питре и Аррианс ван Спихле. К 1669 году второй по величине на Гваделупе была плантация Николаса Янсена — голландца, который, похоже, также прибыл из Бразилии[580]. Якоб и Жан де Свейрсы просто продолжили дело, оставленное в Бразилии, используя накопленный там опыт и задействуя по меньшей мере часть работников (как свободных, так и невольников), которых они использовали в Бразилии. Кроме того, они сохранили партнерство со своим братом Паулусом из Амстердама, который прежде отправлял провизию и другие необходимые припасы в Бразилию, а после 1654 года стал посылать те же самые товары на Гваделупу (см.{491}). Примерно сто голландских поселенцев и их потомки все еще составляли основную часть протестантского населения этого острова в 1687 году, когда их религия была объявлена вне закона. Ради удобства они перешли в католицизм, хотя кое-кто поступил так еще до запрета французами протестантской веры{492}.
С 1622 по 1662 год количество предприятий по производству сахара в Амстердаме удвоилось (с 25 до более чем 50), причем их помещения имели по пять или шесть этажей, а объем инвестиций в этот род предпринимательства составлял 200 тысяч гульденов. Несмотря на это, к 1662 году сахара из новых нидерландских колоний в Гвиане поступало мало (см.{493}). Тем не менее в одном рукописном руководстве 1660-х годов для потенциальных нидерландских плантаторов на реке Эссекибо содержатся свидетельства, что там знали, как вести сахарное дело. Автор данного документа утверждал, что в первый год для сведения леса в период с мая по июль потребуется 30 чернокожих рабов. К сентябрю лес просохнет и будет готов к выжиганию и расчистке. В октябре очищалась почва, а посадки проводились в последние два месяца года. Сорок участков земли требовалось засадить сахарным тростником и кукурузой, а еще десять — культурами для питания рабов: бататом, маниокой и бобами. На второй год дополнительно требовалось 40 рабов для помощи первой группе невольников в посадке тростника и продовольственных культур на 60–70 участках. После этой второй засадки нужно было построить сахарную мельницу, а также помещение для варки и очистки тростника, конюшню и цех для перегонки сахара в бренди. Кроме того, предполагались расходы на лошадей, коров, шесть медных котлов, два перегонных аппарата для бренди, желоба для воды и водостоки[581].
Заниматься выращиванием сахара голландцы основательно начали к середине 1660-х годов. Если в 1664 году на Эссекибо был, возможно, единственный первопроходец в этом деле, то уже в следующем году англичане, захватившие остров Синт-Эстати-ус, обнаружили там шесть «приличных плантаций с сахарными заводами»[582]. В записях одного из жителей Тобаго упоминается еще шесть сахарных плантаций на этом острове, а английская экспедиция, отправленная на его захват, насчитала не менее 18 плантаций[583]. Сколько из них действительно находились под управлением голландцев, осталось неизвестным, поскольку на острове Синт-Эстатиус, помимо нидерландских поселенцев, проживали многочисленные англичане, ирландцы и шотландцы, а на Тобаго выходцы из Нидерландов уступали в численности французам. Еще в 1674 году один английский наблюдатель отмечал, что голландцы в Суринаме «не умеют делать сахар и нанимают для этого последних английских оборванцев»[584]. И все же ситуацию удалось переломить именно в Суринаме, который находился в руках голландцев с 1667 года. Поначалу эта колония столкнулась с определенными трудностями: знания о заготовке сахара оставляли желать лучшего, а скот для привода сахарных мельниц в действие в первые годы практически отсутствовал, — но уже к 1671 году в Суринаме насчитывалось 5214 плантаций[585].
Из-за того, что на протяжении десятилетия нидерландцы контролировали основную часть территории производства сахара в Бразилии, они включились в торговлю чернокожими невольниками из Африки. Голландцы будут доминировать в атлантической работорговле уже в середине XVII века, хотя на момент основания ВИК опыт перевозки живого товара имели лишь немногие нидерландские купцы: до 1621 года есть документальные подтверждения не более 11 таких экспедиций. Тем не менее знакомство с институтом рабства у голландцев имелось. Прежде всего десятки выходцев из Нидерландов влачили жалкое существование на галерах и во дворцах мусульманских правителей Северной Африки, став жертвами берберских корсаров, которых интересовала не транспортировка грузов, а захват людей ради получения выкупа. Поскольку большинство плацдармов этих пиратов располагалось в Северной Африке, они в основном орудовали в Средиземноморье, однако некоторые группы действовали и на западном побережье Марокко, охотясь на суда, курсирующие в Атлантическом океане.
Нидерландскому судоходству все это обходилось высокой ценой. Даже если капитанам удавалось воспрепятствовать захвату их кораблей, последние могли получать повреждения, а члены экипажей гибли или получали ранения. Например, в 1639 году корабль «Сауткас» после двухдневного морского сражения с берберскими «пиратами» все же смог добраться до Бразилии, но при этом погиб капитан, а также 20 матросов и солдат[586]. Активным каперством занимались не все государственные образования, участвовавшие в похищении людей ради выкупа. Сиди Али бен Мусса и его люди, контролировавшие район Суса к югу от Марракеша, могли просто дожидаться, пока моряки попадут к ним в руки. В 1639 году неподалеку от ставки Сиди Али потерпели крушение направлявшийся на Золотой Берег невольничий корабль «Эрасмюс» и шедшее в Бразилию торговое судно «Махт ван Дордрехт». Их команды (соответственно 51 и 27 человек) были обращены в рабство, и нидерландские власти выкупили их только через три года[587]. Для помощи этим оказавшимся в рабстве на севере Африки людям — а счет им всегда шел на сотни, а то и на тысячи, — собирались деньги в храмах многих городов во всех Нидерландах, среди их родственников и товарищей-моряков; также средства на выкуп пленников искали, ходя от двери к двери{494}.
Одним из способов получения информации о трансатлантической работорговле из первых рук были собственные каперские предприятия голландцев. Вот один из самых ранних подобных примеров. В 1596 году нидерландские каперы доставили в Мидделбург 130 рабов, которые находилась на захваченном ими португальском судне. Бургомистр города оказался в замешательстве, а Штаты Зеландии распорядились, чтобы африканцам «вернули их естественную свободу». Однако капитан корабля, по-видимому, проигнорировал это постановление и отправил большинство рабов в Америку, хотя девять африканцев все же остались в Соединенных провинциях, где и умерли в течение нескольких месяцев{495}. В последующие десятилетия нидерландские каперы захватили множество других португальских невольничьих судов, после чего сбывали африканцев везде, где только можно[588]. Например, более двух десятков африканцев, прибывших в Виргинию в 1619 году (долгое время считалось, что именно они были первыми чернокожими, доставленными в Северную Америку), вероятно, были захвачены у португальцев командой корабля из Флиссингена, который действовал сообща с одним английским судном{496}. Кроме того, отдельные африканцы, обнаруженные на захваченных португальских кораблях, были отправлены в качестве рабов в Новые Нидерланды после заселения этой колонии. В 1630 году некий Михил Пау получил не менее полусотни африканцев, доставленных на захваченном португальском корабле (см.{497}). В других случаях капитаны каперских кораблей отпускали попавшие в их руки суда, потому что не могли прокормить всех, кто там находился.
В период, предшествовавший основанию ВИК, жители Соединенных провинций не только промышляли охотой на португальские невольничьи корабли. Португальские евреи владели судами, участвовавшими в работорговых экспедициях из Луанды, которые обычно страховали нидерландцы христианского вероисповедания (см.{498}). Кроме того, отдельные купцы-христиане игнорировали запрет Генеральных штатов на торговлю людьми и сами участвовали в африканской работорговле — либо работая на своих коллег в Португалии, либо по собственной инициативе[589]. Однако долгое время масштаб нидерландской работорговли по очевидным причинам оставался минимальным. В качестве колонистов в Новом Свете голландцы уверенно обосновались лишь в 1620-х годах, а пока они занимались набегами и торговлей вместо того, чтобы селиться по всему Атлантическому миру; необходимости в порабощенных африканцах у них не было. На момент основания ВИК нидерландская работорговля все еще имела незначительные объемы, и даже те немногие африканцы, которые работали на нидерландских плантациях в устье Амазонки, возможно, изначально доставлялись представителями других стран[590].
Вопрос о том, как включиться в работорговлю, стоял на повестке второго заседания совета директоров ВИК в ноябре 1623 года, и причина этого была очевидна: получив контроль над крупнейшим в мире районом производства сахара в Бразилии, ВИК планировала привлекать порабощенных африканцев к работе на плантациях, чтобы сделать их прибыльными предприятиями. Следовательно, требовалось не только завозить рабов из «Гвинеи» и Анголы — чтобы гарантировать постоянный поток африканских невольников, компания должна была сама организовывать экспедиции, и это было более предпочтительным вариантом, нежели зависимость от работорговцев из других стран. Поэтому уже в течение нескольких недель после упомянутого заседания ВИК отправила в Анголу три корабля. Однако первый блин вышел комом. В 1624 году ВИК действительно завозила невольников из Бенинского залива в форт Нассау на Золотом Берегу, но для того, чтобы голландцы начали активно участвовать в поставках рабов, потребуется еще больше десятка лет (см.{499}). При этом непонятно, в какой мере проживавшие в Амстердаме выходцы из Португалии, включая еврейскую диаспору, продолжали участвовать в работорговле пиренейских стран в 1620–1630-х годах. Вицекороль Перу, в 1638 году посоветовавший своему монарху закрыть порт Буэнос-Айреса из-за финансового ущерба, наносимого контрабандистами, считал, что эти люди по-прежнему в деле. Контрабандисты, по утверждению вице-короля, были «евреями из Голландии», которые использовали посредников в Португалии для торговли рабами и отчасти работали на нидерландских заказчиков[591].
Потребность в рабском труде в нидерландских колониях в Америке стала ощущаться лишь после того, как голландцы установили контроль над сахарной индустрией Бразилии. Один современник-нидерландец писал: «Без подобного рода рабов в Бразилии ничего не выйдет: без них не смогут работать сахарные мельницы и не удастся обрабатывать землю». А также, добавлял он, «если у кого-то на сей счет возникнут угрызения совести, их следует отвергнуть без лишней щепетильности»[592]. Совет директоров ВИК определенно не испытывал никаких колебаний по поводу вступления в африканскую работорговлю. В 1635 году руководство компании приказало капитанам кораблей начать торговлю живым товаром на африканском побережье, где у голландцев уже были торговые форпосты в Аргуине, Горе и Маури[593]. Чтобы обеспечить дополнительные поставки рабов, власти Нидерландской Бразилии заставляли каперов нападать на португальские невольничьи суда и призывали солдат похищать рабов у противника на побережье[594].
Завоевание Эльмины, Луанды и Сан-Томе в течение четырех лет (1637–1641) также было связано с проблемами нехватки трудовых ресурсов в Бразилии. Примечательно, что захват этих пунктов был осуществлен двумя нидерландскими эскадрами, снаряженными в Бразилии, а не в Амстердаме. Эльмина (Сан-Жоржи-да-Мина) была главным оплотом португальцев в Гвинее, сопоставимым с Анголой на юго-западе Африке. К присоединению Анголы к своей империи голландцы имели особый интерес, полагая, что это не только гарантирует постоянный вывоз невольников, но и одновременно нанесет тяжелый удар по главному врагу — испанцам, — поскольку такой источник их богатства, как серебряные рудники, не сможет функционировать без притока африканцев[595]. В Португалии официальные лица изначально понимали, насколько важной Ангола может быть для голландцев. За пять лет до утраты этой африканской жемчужины в короне Португалии Государственный совет страны попросил прислать подкрепление, чтобы предотвратить вторжение голландцев в Анголу[596]. Впрочем, Луанда и Эльмина были для голландцев не единственными пунктами приобретения невольников — работорговые корабли также отправлялись в Ардру и Калабар, где в начале 1640-х годов ВИК оборудовала небольшие стоянки, на базе которых агенты компании поддерживали контакты с местными правителями и торговцами[597].
Работорговля представляла собой такой же бизнес, как и любой другой, но имела свои особенности. Не зная этой специфики, голландцы поначалу совершили множество ошибок — как в Гвинее, так и в Анголе. На старте они переоценили свои возможности по закупке рабов в Африке. Власти Нидерландской Бразилии, отчасти исходя из ключевой роли Луанды в португальской работорговле, рассчитывали доставлять из ангольской столицы 15 тысяч невольников в год[598]. Нидерландские военачальники заключили соглашения с королем Конго и правителем Сонхо, но целей достичь не удалось: за первые девять месяцев после завоевания голландцами Анголы в Бразилию было отправлено менее 500 рабов. Дело в том, что голландцы не понимали, что Конго и Сонхо больше не были основными центрами работорговли: большинство рабов теперь поступало с других внутренних территорий, таких как Матамба, Ндонго и Помбо. Однако перемещениям обозов с невольниками препятствовали те самые португальцы, которые были изгнаны голландцами из Луанды и бежали в глубинные районы страны{500}.
Еще одна ошибка голландцев заключалась в том, что они полагали, будто можно порабощать любых африканцев без разбора. В 1641 году нидерландским властям пришлось выдать следующее указание офицерам, отвечавшим за завоевание Луанды: «Мы не хотели бы, чтобы вы захватывали [чернокожих] во время набегов или в качестве случайной добычи»[599]. Год спустя в инструкциях Генеральных штатов для администрации оккупированных голландцами районов на побережье Анголы добавлялось, что не следует обращать в рабство свободных туземцев[600]. Эти рекомендации определенно уяснили не все, поскольку на борту первого же корабля с грузом живого товара, отправленного из Анголы в Бразилию, находилось несколько женщин «приличного происхождения», которые прибыли из внутренних районов страны в Луанду, где их захватили голландцы.
Не знали голландцы и о том, какие товары нужно поставлять в обмен на рабов. Вскоре они выяснили, что порой для Африки требуется без малого до двух или трех десятков различных вещей, включая раковины каури, хлопковые ткани и медные ручные браслеты[601]. На острове Сан-Томе, который голландцы оккупировали в 1641 году, производились пальмовое масло, ткани и другие товары, которые обычно обменивались на невольников[602]. К тому же характер товаров, которые требовалось поставлять для бартерного обмена, зависел от конкретной территории{501}, а также нужно было следить за местной модой. Один нидерландский агент писал своему начальству в Эльмине, что у его английских конкурентов «торговля идет лучше благодаря новой разновидности бус с украшением в виде спиралей белого и желтого цвета». Образец этого изделия был немедленно отправлен в Нидерланды с просьбой предоставить бусы такого же типа. Но были и такие места, где голландцы не могли обменять на рабов ни один свой товар. Так происходило, например, в Королевстве Бенин[603], правитель которого придерживался запрета на продажу в рабство мужчин, — здесь голландцам удалось приобрести лишь несколько женщин-невольниц{502}.
Работорговля была чрезвычайно прибыльной — по меньшей мере на бумаге. Рабов можно было купить на реке Конго в обмен на раковины стоимостью 100 гульденов и продать в Бразилии в пять или шесть раз дороже. В Бенинском заливе рабы обходились еще дешевле — их покупали в обмен на железные прутки, которые использовались в этих местах в качестве платежного средства, и продавали в десять раз дороже первоначальной стоимости[604]. Однако было бы большим упрощением рассматривать эту разницу в цене в качестве чистого дохода. В конечном итоге нужно было построить невольничий корабль, заплатить его команде, закупить оружие и кандалы — и это лишь часть расходов, которые требовалось вычесть из прибыли{503}. Тем не менее отдельные лица в этом бизнесе добились успеха. Одним из тех, кто смог извлечь из него выгоду, был Франческо Ферони (1614/16–1696) — уроженец Тосканы, перебравшийся в Амстердам в начале 1640-х годов. Этот человек занимался торговлей балтийским зерном с Италией, для которой в основном использовались нидерландские суда, и благодаря своим достижениям получил должность официального посланника Тосканы в Соединенных провинциях. В определенный момент после восстания в Бразилии, начавшегося в 1645 году, Ферони занялся работорговлей в Карибском бассейне, снарядив собственный корабль для экспедиций по трансатлантическому торговому треугольнику[605]. По сравнению с зерновым бизнесом работорговля приносила гораздо большую прибыль, что позволило Ферони разбогатеть, — время от времени в его доме даже проходили заседания совета директоров ВИК{504}.
Из свидетельств современников становится понятно, что организация перевозок рабов была далека от совершенства. Палубы кораблей мылись нерегулярно, африканцам было нечем прикрыться, а воды и еды было недостаточно. Один совет опытного работорговца, направленный администрации Нидерландской Бразилии в 1639 году, — ежедневно давать рабам по горшку бобов, баланды или ячменной каши с добавлением пальмового масла, — очевидно, остался без внимания. Два года спустя поступило предложение обеспечивать невольничьи корабли провизией на шесть недель, выдавая каждому рабу паек из кукурузы в один день и бобов на следующий. Предполагалось, что пленников также будут кормить сушеной и соленой рыбой, а в дополнение к этому — мясом слонов или бегемотов, приготовленным с добавлением соли и пальмового масла[606]. Но спустя еще год нидерландские власти в Бразилии обнаружили, что работорговля ведется плохо, а нехватка провизии и воды на борту кораблей приводит к большому числу смертей. Кроме того, многие невольники прыгали за борт или травились. Тех африканцев, которые добирались до другого берега Атлантики живыми, сравнивали с человеческой тенью, но и после прибытия в Ресифи их положение не становилось лучше, поскольку там почти постоянно ощущался недостаток продовольствия. Уже в 1646 году в официальном отчете ВИК была отмечена нехватка провизии для рабов, предназначенных для отправки по ту сторону Атлантики из Луанды. Это обстоятельство стало причиной гибели многих из них во время плавания по Среднему проходу «треугольной торговли»[607].
Изначально приобретать большое количество рабов из внутренних районов Анголы голландцам мешали португальцы, однако благодаря перемирию, заключенному между Нидерландами и Португалией в июне 1642 года, бывшие соперники превратились в торговых партнеров в Африке. Кроме того, активизация военных действий между соседними африканскими государствами привела к постоянному притоку на побережье невольников, которых часто доставляли из глубинных районов на расстояние до 200 миль (см.{505},{506}). Однако бесперебойное функционирование нидерландской работорговли на побережье парадоксальным образом порождало собственные проблемы. В плаваниях по Среднему проходу ощущалась нехватка продовольствия и воды, а в Бразилии недоставало инфраструктуры для размещения рабов. Поэтому неудивительно, что более четверти из 1800 африканцев, отправленных из Анголы в течение шести месяцев начиная с октября 1643 года, погибли по пути через Атлантику[608]. При этом не всех выживших невольников можно было продать на сахарные предприятия: право первоочередного выбора рабов имели администрация и армия, а затем уже наступал черед плантаторов. Еще одной проблемой стало появление оспы, которая, вероятно, пришла из бенинского королевства Ардра[609]. На плантациях в Бразилии эта болезнь оставляла за собой смертоносный шлейф: только в Параибе в 1642 году от нее скончалось более тысячи рабов[610].
Все эти события произошли незадолго до того, как кратковременный пик нидерландских поставок рабов в Бразилию был пройден. В результате восстания, начавшегося в июне 1645 года, были уничтожены десятки сахарных плантаций, из-за чего продажа вновь прибывших рабов стала для голландцев практически невозможной. Чтобы сэкономить продовольствие в Ресифи, 850 африканцев сначала отправили на остров Фернанду-диНоронья, однако там вообще не было какой-либо провизии, в связи с чем голландцы решили продать невольников на Антильских островах. Но когда из Анголы прибыла очередная партия рабов из 251 человека, к ним не было проявлено такого снисхождения. Эти несчастные мужчины и женщины были брошены на произвол судьбы на том же бесплодном острове у берегов Бразилии, где у них была единственная возможность остаться в живых — питаться крысами. Теперь было совершенно понятно, что поставки рабов требуется прекратить, и голландцы в Луанде получили соответствующие указания. После этого многочисленные невольники, прибывавшие туда из внутренних районов Анголы, содержались до дальнейшего уведомления в сараях и на старых полуразрушенных кораблях, откуда большинство сбежало в течение года, а другие — их количество неизвестно — умерли[611].
Как уже отмечалось в главе 3, восстание португальцев в Бразилии само по себе было связано с работорговлей. Особое место среди предводителей восстания занимали сахарные магнаты — владельцы крупных плантаций, которым недоставало ликвидных активов, о чем было известно всем. Для погашения долгов им приходилось закладывать все свое имущество — сахарные мельницы[612], скот и рабов. В сложившихся обстоятельствах голландцы разрешали сахарозаводчикам покупать рабов в кредит — в XVIII веке такая схема станет привычной и на французских и британских сахарных островах в Карибском бассейне{507}. Но восстание, вспыхнувшее в 1645 году — в тот самый период, когда сахарные магнаты должны были начать погашение своих кредитов, — не позволило выплатить долги на сумму более 4,6 миллиона гульденов, причем основная часть этих средств предназначалась для закупки рабов{508}.
В оставшиеся девять лет нидерландского владычества в Бразилии количество африканских невольников, доставленных в Ресифи, не превышало 1550 человек. Некоторые палаты ВИК почти сразу прекратили ввоз африканских рабов, в связи с чем было принято решение позволить частным лицам доставлять их из Луанды. Этим частным торговцам по-прежнему нужно было разгружать живой товар в Ресифи, но, если там продать рабов не удавалось, они имели право поднять якорь и отплыть из Нидерландской Бразилии в любой другой пункт назначения[613].
Именно в этот момент начался новый период в истории нидерландской работорговли. В последующие десятилетия большинство невольников для колоний, принадлежавших другим странам, будут доставляться через Атлантику именно голландцами, которые быстро стали специалистами в этой сфере[614]. Из 202 нидерландских работорговых экспедиций в 1650–1660-х годах, для которых известны места выгрузки живого товара, только в 30 случаях основным пунктом назначения были нидерландские колонии[615]. Для сравнения: в этот же промежуток времени только три английские невольничьи экспедиции направлялись в пункты, не принадлежавшие англичанам[616]. Именно так голландцы стали основными работорговцами в Атлантике — факт, упущенный из виду историками. В 1641–1670 годах голландцы совершили 300 задокументированных экспедиций, тогда как англичане предприняли 225 таких плаваний, португальцы — 71, испанцы — 21, французы — 14, шведы и датчане — 6, генуэзцы — 1. Иными словами, почти половина (47%) всех трансатлантических невольничьих экспедиций в течение трех десятилетий в середине XVII века были организованы голландцами[617].
Укрепление роли нидерландцев в атлантической работорговле сопровождалось новой серией невероятных человеческих страданий, вызванных, как правило, чрезвычайно длительными плаваниями. Например, два корабля, которые должны были направиться из Западной Африки в Новый Амстердам, попали в сильный шторм и вместо побережья Северной Америки неожиданно оказались в южной части Карибского моря. Местные испанские власти повсеместно отказывали им в возможности пришвартоваться, поэтому плавание было продолжено без запасов воды и продовольствия. В результате 400 африканцев умерли от голода, а после высадки на берег[618] мор среди рабов продолжился. В 1680 году директора ВИК жаловались губернатору Кюрасао, что из 4847 недавно прибывших рабов умерли 1196 человек. С африканцами дурно обращались и кормили их мясом заболевших лошадей, что и привело к высокой смертности[619].
Отличительной особенностью голландцев в качестве и работорговцев, и перевозчиков иных товаров в сравнении с другими атлантическими империями была высокая степень вовлеченности в посредническую торговлю между поселенцами колоний по всему Карибскому бассейну и прибрежным территориям Северной и Южной Америки вне зависимости от того, какой из империй принадлежали эти земли. Одним из способов получения доступа к колониальным рынкам других держав были крейсерские плавания — от одного порта к другому. Такой подход не был изобретением голландцев — еще за несколько десятилетий до того, как они начали осваивать Атлантику, подобные экспедиции предпринимали французские мореплаватели. Пересекая океан в южном направлении, их корабли достигали берегов Бразилии, а оттуда плыли в любые открытые для них порты Карибского бассейна, обычно посещая несколько пунктов в течение одного путешествия{509}.
У нидерландцев возможность совершать подобные экспедиции появилась после 1630 года благодаря установлению контроля над Пернамбуку. Опыт крейсерских плаваний голландцы приобретали одновременно с переселением представителей народов Северной Европы на Малые Антильские острова, которое началось в середине 1620-х годов и ускорилось в следующем десятилетии. В качестве примера можно привести плавания Михила де Рёйтера, который до начала своей карьеры в военном флоте был капитаном торгового судна, несколько раз пересекавшего Атлантику. В 1640–1641 годах он дважды совершал трансатлантические экспедиции в Ресифи и возвращался через Карибский бассейн. Эти плавания нельзя назвать крейсерскими, хотя в 1641 году де Рёйтер все же совершал кое-какие коммерческие операции на острове Сент-Кристофер (Сент-Китс). Так или иначе, он приобрел полезные знания о торговле и навигации в Карибском бассейне, которые успешно использовал, когда вновь оказался там в 1646 году. После прибытия корабля де Рёйтера на Барбадос 25 февраля он встретился с губернатором острова, чтобы договориться об обмене своих товаров на табак. Продав партию вина, де Рёйтер отплыл от Барбадоса 27 февраля и спустя сутки достиг Мартиники, где также обратился к местному губернатору за разрешением заключить сделки и выгрузить свои товары. Шестого марта корабли голландцев отправились в Сент-Китс, где пришвартовались через пару дней, — и здесь де Рёйтеру удалось получить разрешение на начало торговли[620]. Словом, предпринимая попытки вести коммерцию между разными империями, он принял должные меры предосторожности.
Этот урок не усвоили другие искатели приключений, которые совершали трансатлантические плавания наугад. Например, некий Абрахам Алварес вышел в море с Тессела в конце 1659 года, взяв курс на Мартинику «и к берегам Индий». В итоге экспедиция оказалась серией неудачных попыток склонить колонии иностранных держав к торговле: продать свои товары Алваресу нигде не удалось, так что в конце концов он оставил их на Кюрасао и отплыл обратно порожняком[621].
Крейсерские плавания не подразумевали заходов в любые порты Нового Света. До 1648 года капитаны кораблей старались обходить стороной большинство портов Нового Света, поскольку они входили в состав испанских владений. В 1620–1640-х годах предпочтительным пунктом назначения для крейсерских экспедиций были английские колонии в Америке. Вскоре после того, как там началось выращивание товарных культур, они стали продаваться в нидерландских портах. Например, табак с Барбадоса появился в Роттердаме уже в январе 1630 года — менее чем через два года после того, как барбадосские плантаторы начали реализацию своего урожая[622]. Примерно в это же время голландцы стали посещать новую английскую колонию на острове Провиденсия[623], лондонские владельцы которой с самого начала дали ясно понять, в какой роли они хотели бы видеть здесь голландцев, — предполагалось, что «они будут заинтересованы в этой земле лишь в качестве поселенцев и земледельцев»[624]. Иными словами, голландцы не могли действовать в качестве торговцев — однако шесть лет спустя владельцы колонии с неудовольствием обнаружили, что производимые на острове товары вывозились именно выходцами из Нидерландов. В конечном итоге нехватка английских судов оказалась настолько острой, что собственники приказали губернатору и совету Провиденсии разрешить голландцам вести свободную торговлю[625].
Помимо своего потенциала в мореплавании, голландцы стояли особняком и в том, что могли обеспечивать широкий ассортимент дешевых товаров, в особенности тканей (включая лен, шелк, атлас и кружево), инструментов и другого оборудования, керамики и продовольствия. Кроме того, они с готовностью предоставляли кредит, а также предлагали брать на себя риски, связанные с самими грузами, — для английских плантаторов это был предпочтительный вариант в сравнении с более дорогостоящей доставкой товаров в Амстердам своими силами (см.{510}). Именно так нидерландские купцы закрепились на крошечных островах архипелага Северных Подветренных островов (Островов Лиуорд) — Сент-Кристофере (Сент-Китсе) и Монтсеррате площадью 65 и 39 квадратных миль соответственно. Сент-Кристофер был известен превосходными урожаями табака{511}. Местная английская «плантация», основанная в 1624 году, была зажата между двумя французскими поселениями, где в 1630-х годах у голландцев находилась основная часть складов, хотя они также отгружали много английской продукции[626]. Нидерландские склады высотой в три-четыре этажа каждый появились и на Монтсеррате, однако произошло это лишь после первой англо-голландской войны, когда купцы с острова Синт-Эстатиус отправили туда множество лодок и шлюпов. Роджер Осборн, губернатор Монтсеррата ирландского происхождения, не только попустительствовал этой торговле, но и извлекал из нее выгоду[627]. Табачные плантаторы массово пользовались услугами нидерландских торговцев, которые предлагали кредит на один или два года. В результате к 1655 году в должниках у голландцев числились 100 плантаторов с Монтсеррата и 146 плантаторов с Антигуа{512}, а два десятилетия спустя голландцы по-прежнему вывозили с Монтсеррата основной объем продукции[628].
Некоторые табачные плантаторы устанавливали прямые контакты с Роттердамом. В 1639 году английские поселенцы с Сент-Кристофера (Сент-Китса) подписали контракт с капитаном роттердамского судна, который должен был вместе с одним из своих заказчиков отплыть на этот остров, чтобы загрузить большую партию табака, после чего треть товара нужно было оставить на острове Уайт, а остальную часть выгрузить в Роттердаме (см.{513}). Аналогичным образом действовал купец с Барбадоса Джон Арнетт, закупивший в Роттердаме 60 мушкетов, которые требовалось отправить на Барбадос в обмен на 3300 фунтов табака[629]. Арнетт был одним из 11 жителей Сент-Китса и Барбадоса, которые в 1644 году побывали в Роттердаме, — несомненно, с целью обсуждения новых договоренностей с местными купцами[630]. Эти плантаторы-путешественники также пытались завербовать работников для своих хозяйств. В хранящихся в нотариальных архивах Амстердама контрактах с такими работниками можно обнаружить имена уроженцев Нидерландов, отправленных на табачные плантации Сент-Кристофера, а также нескольких мальчиков-сирот, которых, вероятно, послали на Барбадос на срок от трех до пяти лет для заготовки табака или сбора хлопка[631].
В последующие годы купцы из Роттердама укрепляли взаимосвязи, используя коммерческих агентов на островах, принадлежавших англичанам. Например, купец Джон Гей задействовал на Барбадосе, где он закупал табак и хлопок, своего брата Ричарда, который имел там склад{514}. Джон Гей был одним из многих англичан, поселившихся в Роттердаме в 1620–1630-х годах. Эти люди перебирались по ту сторону Ла-Манша, привлеченные экономическими возможностями и религиозной терпимостью, и их появление способствовало развитию торговли между Роттердамом и английскими колониями в Америке. Плавания в английские владения в Вест-Индии особо активизировались после того, как в 1635 году главная база английской Компании купцов-авантюристов переместилась из Мидделбурга в Роттердам. Из Нидерландов эти купцы вывозили металлические изделия, ткани, продовольствие, паруса и канаты, а обратно доставляли табак, хлопок, сахар, индиго и желтое дерево{515}[632]. Своих агентов на Барбадос отправляли и амстердамские купцы, а некоторые барбадосские плантаторы пользовались услугами агентов в этом городе{516}.
В материковой части Северной Америки нидерландских торговцев в основном интересовал Чесапикский залив, где они продавали широкий спектр товаров из своей страны, включая полотно, грубое сукно, бренди, а время от времени — и рабов[633]. Первопроходцами здесь были купцы из Зеландии, однако в торговле табаком из Виргинии участвовали также Амстердам и Роттердам, о чем можно судить по долгам местных плантаторов перед купцами из этих портов[634]. Кроме того, в надежного партнера виргинцев превратился Новый Амстердам, поскольку местные купцы, работавшие на амстердамские или роттердамские компании, снаряжали небольшие суда, которые могли заходить на плантации в Чесапикском заливе[635] и возвращаться оттуда с табаком. Дирк Корсен Стам (род. 1608) и Арент Корсен Стам (1615–1646), ведущие амстердамские купцы, работавшие в Чесапике, обосновались в Виргинии в конце 1630-х годов, купив 860 акров земли в округе Элизабет-Сити, а также участок на острове Джеймс{517}. Эти вложения заложили основу для оживленной торговли между Виргинией и Амстердамом в последующие годы, когда братья Стам отправили в Европу больше табака, чем любая компания в Англии, — только в 1641 году они доставили до 100 тысяч фунтов (см.{518}). Доля голландцев в экспорте табака с плантаций Чесапикского залива действительно была значительной — по меньшей мере в отдельные периоды[636]. В одном анонимном английском памфлете тех времен говорилось, что на нидерландские суда приходилась половина всех европейских кораблей, которые бросали якорь в Виргинии для покупки табака, хотя такая оценка явно преувеличена (см.{519}).
Одновременно процветала нидерландская торговля с Барбадосом. В 1651 году губернатор и совет этого острова, вспоминая былые времена, выразили уважение тем иностранцам, которые постоянно посещали его с первых дней колонизации. «Все давние колонисты прекрасно знают, сколь многим они обязаны жителям Нидерландов по части своего пропитания, и сколь трудно было бы… без их содействия вообще заселить эти места или привести их в порядок», отмечали власти Барбадоса[637].
Историки даже делали более смелое утверждение, что роль голландцев не ограничивалась поставками колонистам товаров первой необходимости и закупкой местных сельскохозяйственных культур, — нидерландское влияние, предположительно, было гораздо глубже{520}. В такой интерпретации именно голландцы оказываются тем недостающим звеном, тем deus ex machina, объясняющим, почему на Барбадосе и в некоторых других английских и французских колониях в Карибском бассейне получилось чуть ли не в одночасье создать чрезвычайно успешное сахарное производство[638]. Установив контроль над выращиванием сахара в Бразилии, голландцы перемещали свои капиталы, компетенции и технологии в колонии Вест-Индии, принадлежавшие другим державам. Тем самым они способствовали началу «сахарной революции»[639], зародившейся на Барбадосе, причем предпринимали в этом направлении осознанные действия. Как отмечает историк Алан Тейлор, «поскольку плантации под управлением голландцев не могли самостоятельно снабжать [амстердамские] рафинадные заводы, нидерландские торговцы финансировали развитие сахарных плантаций и мельниц на Барбадосе»{521}. Предположительно, именно голландцы научили местных плантаторов производить сахар, ссудили им капитал на покупку земли и оборудования, помогли им обустроить сахарные мельницы, снабжали невольниками, которые обрабатывали плантации и измельчали тростник, и отправляли конечный продукт в Европу[640].
Нидерландские корабли и правда часто посещали английские колонии, поставляя в кредит огромное количество товаров. Во время английских гражданских войн в Вест-Индии появлялись лишь считаные корабли из британской метрополии, но на выручку нередко приходили нидерландские суда и их грузы[641]. Кроме того, очевидно, что именно нидерландские корабли зачастую доставляли лошадей, служивших тягловой силой на плантациях[642]. Точно так же для печей, использовавшихся для варки тростникового сока, похоже, использовался голландский клинкер (кирпич), который на нидерландских кораблях часто выступал в качестве балласта{522}. Далее, стандартные технологические процессы и подходы к разделению труда, несомненно, были перенесены из Пернамбуку на Барбадос, хотя, скорее всего, это произошло без прямого участия голландцев{523}. В то же время сомнительно, что такие основные производственные фонды, как сахарные мельницы и котлы, поставлялись в большом количестве, — обнаружить какое-либо практическое подтверждение этого предположения едва ли представляется возможным. Напротив, в нидерландских архивах сохранились документы, свидетельствующие о том, что в трюмах судов, направлявшихся в Карибский бассейн, преобладали ткани и продукты питания, а на различное оборудование приходилась лишь незначительная часть отправляемых грузов (см.{524}).
Ключевым элементом представлений о том, что именно голландцы принесли сахарную промышленность на Карибские острова, является количество доставлявшихся ими рабов. Однако для традиционной гипотезы, гласящей, что голландцы продавали много африканских невольников на ранних стадиях развития английских сахарных плантаций, не хватает доказательств[643]. В решающий для становления Барбадоса в качестве места производства сахара период (начиная с 1639 года) голландцы по-прежнему испытывали трудности с отправкой рабов в Бразилию, о чем уже говорилось выше. Кроме того, нидерландская работорговля была монопольной привилегией ВИК, и правление компании прилагало все усилия, чтобы отправлять подневольных африканцев в собственную «трофейную» колонию — Бразилию. Компания разрешила отправку африканцев в колонии других стран только после начала бразильского восстания в 1645 году, но к тому времени выращивание сахара на Барбадосе уже началось[644]. В декабре того же года Высший совет Бразилии даже рекомендовал продавать рабов в первую очередь именно на Барбадос, поскольку там они пользовались значительным спросом и за них можно было выручить больше всего денег[645]. Еще через четыре месяца главный управляющий нидерландской колонией в Эльмине предложил сделать Барбадос альтернативным пунктом назначения для доставки невольников{525}. Тем не менее в последующие годы лишь немногие суда ВИК или нидерландские контрабандисты отправлялись на этот остров с живым товаром — в середине 1640-х годов задокументированы только три таких случая[646]. На Малые Антильские острова после 1645 года также не доставлялось значительное количество африканцев по контрабандным каналам или после захвата у испанцев или португальцев — почти все они продавались в испанские колонии{526}. Кроме того, на возможности голландцев поставлять рабов серьезно повлияла состоявшаяся в 1648 году потеря Луанды — главного источника африканских невольников. Только в последние годы нидерландского владычества в Бразилии появились признаки того, что нидерландская работорговля переориентировалась на английские колонии[647], однако к тому времени подобные поставки стали рискованным начинанием в связи с принятием Англией навигационных актов[648].
С учетом всего вышесказанного представляется, что на ранних этапах колонизации английская работорговля на Барбадосе должна была иметь более значительные масштабы, чем казалось большинству историков (см. также{527}). На протяжении 1640-х годов в источниках зафиксированы 20 английских работорговых экспедиций на Барбадос, хотя о том, что происходило в первые годы этого десятилетия, пока мало что известно. Тем не менее донесения нидерландских купцов и губернаторов африканских колоний демонстрируют, что англичане часто покупали рабов в Калабаре, а перед отплытием на Барбадос загружали на свои суда дополнительные партии живого товара в других пунктах на африканском побережье{528}. Кроме того, из данных, представленных губернаторами нидерландской колонии в Эльмине, становится ясно, что в 1645–1647 годах английские корабли могли самостоятельно справиться с ввозом рабов в британские колонии в Карибском бассейне, если исходить из средних годовых оценок поставок невольников. Также отметим, что в 1652–1657 годах нидерландцы только на Золотом Берегу насчитали в общей сложности 75 английских работорговых судов{529}.
В связи с этим можно согласиться с Джоном Маккаскером и Расселом Менардом, которые утверждают, что сахарный бум на Барбадосе не был делом рук голландцев. По мнению указанных историков, быстрым расширением сахарных плантаций начиная с 1640-х годов занимались английские торговцы и местные семьи, поселившиеся на острове в первые годы его колонизации. Поначалу у этих семей были скромные доходы, но они копили средства, выращивая хлопок и табак, и направляли их на инвестиции в сахарные плантации{530}.
Главным отличием между Северными Подветренными островами (архипелагом Лиуорд), где голландцы действительно выполняли всеобъемлющие функции, и Барбадосом было то, что на последнем острове изначально отсутствовала та или иная товарная сельскохозяйственная культура высокого качества. Однако затем на Барбадосе состоялся быстрый переход к товарному производству сахара, которое оказалось привлекательным для десятков английских торговых домов. Следовательно, нидерландские купцы никогда не имели возможности селиться на Барбадосе в заметном количестве и владеть там складами{531}.
И все же голландцы действительно вносили свой вклад в развитие экономики Барбадоса в годы становления этой колонии. Признавая их роль и одновременно стремясь заработать на таможенных пошлинах, губернатор острова в 1634 году ввел налог на иностранные суда в размере 20 шиллингов плюс 7% на все продаваемые с них товары. Чтобы пополнить свою прохудившуюся казну, английский король Карл I предпринял аналогичные меры, распорядившись, чтобы суда, которые отправляли английский табак напрямую в иностранные порты, платили должную пошлину{532}. В Виргинии нидерландское присутствие было настолько масштабным, что власти в метрополии уже в 1627 году потребовали от всех судов, отправляющихся из этой английской колонии, сначала заходить в Лондон. В 1637, 1638 и 1641 годах английские власти приказали губернатору и совету Виргинии ограничить торговлю с голландцами, за исключением тех периодов, когда в экономике возникали серьезные проблемы[649]. Поскольку коммерческая и финансовая деятельность нидерландцев удовлетворяла массовый спрос, подобные распоряжения, как правило, не выполнялись. Когда лондонские купцы вскоре после окончания гражданской войны лоббировали принятие мер по ограничению нидерландской торговли, против этого выступили Совет Виргинии и губернатор Уильям Беркли, который утверждал, что именно голландцы спасли колонию во время войны{533}.
Принятие английским парламентом навигационных актов положило конец ряду тесных связей между голландцами и поселенцами во всех британских колониях в Америке. Первый из этих актов, относящийся к 1651 году, представлял собой, по сути, умеренный шаг меркантилистской политики: в нем предписывалось, что колониальные товары можно доставлять в Англию, Ирландию и другие английские владения только на судах, принадлежащих англичанам, причем эти суда должны брать прямой курс к месту назначения. Однако пункт, согласно которому товары могли доставляться в порты английской юрисдикции лишь напрямую из мест их производства, означал, что поставки большинства товаров из Соединенных провинций превращаются в нелегальные (см.{534}).
Навигационные акты нанесли серьезный удар по бизнесу такой фигуры, как Албрехт Кокс из Роттердама (1616–1656). Сын судовладельца, он занимался торговыми операциями в основном с Новым Светом, а также участвовал в нескольких экспедициях на Мадейру и в Северную Африку[650]. Основные деловые интересы Кокса были связаны с импортом табака, поэтому он поддерживал связи с купцами в Амстердаме[651], где находился центр голландской табачной торговли, и фрахтовал суда на Сент-Китсе, Барбадосе и в Чесапикском заливе, на которых сам совершал плавания. В 1640-х годах Кокс перестал лично участвовать в экспедициях, наняв коммерческого агента на Сент-Китсе, а на Барбадосе пользовался услугами агента, работавшего с другими заказчиками[652]. Помимо сухих грузов, Кокс перевозил на принадлежавшие англичанам острова контрактных работников — например, во время одной из своих экспедиций он забрал 160 человек из Шотландии, чтобы доставить их на Барбадос[653]. Кокс не стал богачом, но в целом зарабатывал неплохо — у него имелись собственная яхта, как минимум одно большое судно, а также нескольких других кораблей в совместном владении, включая «Зерцало» (Spiegel), — за штурвалом этого корабля, который в 1644 году отправился в Мэриленд, стоял брат Кокса Хафик[654]. В том же году Албрехт Кокс участвовал в отправке как минимум пяти судов из Роттердама в американские экспедиции{535}. Однако с принятием навигационных актов и началом первой англо-голландской войны ему пришлось искать другие способы заработка. В 1655–1656 годах он принял участие в каперской экспедиции ВИК на африканском побережье — во время этого предприятия Кокс умер в Габоне и был похоронен там же, на задворках Атлантического мира[655].
От навигационных актов пострадали и другие нидерландские купцы, торговавшие с английскими островными колониями, — в особенности потому, что лондонские власти подкрепили эти меры отправкой семи военных кораблей и 12 оснащенных орудиями торговых судов, которые захватили по меньшей мере 19 нидерландских кораблей на Барбадосе и в прилегающих водах[656]. Несколько лет спустя, в 1655 году, английская эскадра застала врасплох у берегов Барбадоса еще две дюжины нидерландских торговых судов, которые также значатся в числе 300 кораблей (по большей части из Соединенных провинций), захваченных на английских островах в 1650-х годах в связи с нарушениями нового навигационного законодательства[657]. Некоторых нидерландских купцов эти действия, возможно, отпугнули — однако далеко не всех. Об этом свидетельствует хотя бы то, что корабли, конфискованные в 1655 году, были возвращены в порядке неустойки после того, как суд на Барбадосе вынес решение «в пользу чужеземцев вопреки парламенту и государству»{536}.
В целом нидерландская торговля сохранялась как на Барбадосе, так и на Подветренных островах, где английские колонисты упорно старались сберечь свои связи с голландцами, несмотря на то что режим Реставрации Стюартов стремился их ликвидировать. В 1654 году на Барбадосе проживало столько людей «нидерландской нации», что им было предоставлено право собираться на воскресные религиозные церемонии{537}. Парадоксальным образом продолжению нидерландской торговли способствовало то, что вторая англо-голландская война спровоцировала дефицит различных товаров и экономические неурядицы{538}. Впрочем, со временем купцы из Соединенных провинций стали соблюдать условия навигационных актов. Поскольку они больше не могли обращаться к нидерландским агентам на Барбадосе, им приходилось полагаться на английских посредников или соотечественников, поселившихся в британских колониях. Кроме того, нидерландские купцы обращались к капитанам английских судов, чтобы те принимали их грузы, производили перевалку товаров в Лондоне или других английских портах, а также набирали английских шкиперов и матросов, чтобы корабль мог сойти за английский (см.{539}). Кроме того, голландцы, конечно, продолжали прямую торговлю, которая теперь была вне закона, но по-прежнему могла приносить прибыль.
Навигационные акты повлияли и на нидерландские экспедиции в Северную Америку, хотя в основном это произошло уже после завоевания англичанами Новых Нидерландов. Отправка товаров из Амстердама в Форт-Оранье (Олбани), бывший нидерландский опорный пункт в верховьях реки Гудзон, продолжалась до конца 1680-х годов и начала сокращаться только в 1690-х годах{540}. Более важный момент заключается в том, что прямая торговля между Соединенными провинциями и Нью-Йорком возобновилась вскоре после английского вторжения 1664 года. Из-за нехватки товаров, поставляемых из Англии, и стремления жителей Нью-Йорка сохранять связи с Амстердамом власти в Лондоне начали выдавать разрешения нидерландским кораблям на ведение торговли в бывшем Новом Амстердаме. Более того, губернаторы Нью-Йорка один за другим смотрели сквозь пальцы на то, что у них швартуются нидерландские корабли, не имевшие таких лицензий. После того как в 1674 году голландцы окончательно утратили Нью-Йорк, англо-нидерландская торговля там все больше велась в соответствии с навигационными актами. Основная часть кораблей теперь направлялась в Амстердам и обратно через порт Дувра, где проводился таможенный досмотр. Обратно эти суда возвращались с товарами, предназначенными для английских и нидерландских купцов. Жители Нью-Йорка — выходцы из Нидерландов и англичане — совместно инвестировали в такие экспедиции (см.{541}).
Гипотеза о ключевой роли Нидерландов в начале сахарного бума в Карибском бассейне действительно подтверждается в случае французских колоний. В середине XVII века, когда французская колониальная торговля только начиналась, Нидерланды безусловно доминировали в этом процессе{542}. Особую активность во французских колониях в Карибском бассейне проявляли купцы из зеландских портов — Мидделбурга и Флиссингена. Одного капитана из Зеландии можно даже считать пионером выращивания табака на Сен-Кристофе (Сент-Киттс) — французской колонии на острове, который ныне называется Сент-Китс{543}. В Амстердаме же у купцов были контрагенты не только среди голландцев, но и среди живших там французов[658].
Отношения между нидерландскими и французскими поселенцами приняли регулярный характер после завоевания голландцами соседнего острова Синт-Эстатиус в 1636 году[659]. Четыре года спустя капитан-генерал французской колонии Филипп де Лонгвилье де Пуанси заключил договор с купцами из Зеландии о ее снабжении всем необходимым[660]. В 1663 году пожар на плантации, который, вероятно, вспыхнул в котельном отделении сахарного завода, уничтожил более 60 основательно затаренных нидерландских складов — потери товара составили более двух миллионов ливров{544}.
Французские историки также ставят в заслугу голландцам то, что они помогли Гваделупе и Мартинике пережить трудные первые годы обустройства плантаций (см.{545}, а также{546}). В 1665 году губернатор Гваделупы отмечал, что многие из лучших сахарных плантаций не состоялись бы без достижений голландцев. При этом долги перед голландцами имели не менее 637 жителей острова[661]. Новоприбывший наместник французской Вест-Индии также обнаружил, что жители Мартиники чрезмерно задолжали голландцам{547}. Помимо партнерства с нидерландскими купцами, которые снаряжали корабли для океанских экспедиций[662], французские табачные плантаторы в 1630–1634 годах часто посещали Соединенные провинции для поддержания деловых связей{548}. Этим плантаторам не требовались работники, которые, как правило, приезжали из самой Франции. Тем не менее один французский военный чиновник в 1649 году действительно отправился с Мартиники в Соединенные провинции, чтобы привезти оттуда контрактных работников на плантации, и на следующий год вернулся, захватив с собой девять или десять человек[663]. При этом в 1660-х годах голландцы почти полностью контролировали работорговлю во французских колониях (см. приложение А)[664]. На французские острова было доставлено так много африканцев, что в 1664–1665 годах имеющейся грузовой емкости кораблей было недостаточно для перевозки всего сахара, полученного в качестве оплаты за рабов[665]. За указанное десятилетие лишь два французских судна доставили африканцев в Карибский бассейн, хотя на деле это были замаскированные нидерландские корабли, которые сначала вышли из портов Соединенных провинций[666]. Объемы сахара, полученного за рабов, были настолько велики, что нидерландские капитаны даже ущемляли интересы плантаторов Суринама, незадолго до этого ставшего голландской колонией. Когда в 1669 году капитаны двух невольничьих судов, прибывших в Суринам, обнаружили, что местные плантаторы не могут расплатиться с ними сахаром, они пригрозили отправиться уже во французские колонии с 450 африканцами на борту[667].
Голландцы предоставляли плантаторам все необходимое для начала сахарной революции. Помимо рабов, они выдавали кредиты, завозили лошадей для использования на сахарных плантациях и внедряли технические новинки. Например, Кюрасао поставлял большое количество волов и лошадей во французские владения до 1670 года. Особый вклад эта нидерландская колония внесла в развитие сахарной индустрии на острове Сент-Кристофер — туда также поставлялись лошади, которые к 1658 году использовались в качестве тягловой силы на пяти из шести сахарных мельниц[668]. Ремесленники, покинувшие Нидерландскую Бразилию в 1654 году, научили французов монтировать металлические цилиндры для измельчения тростника и котлы, в которых очищался тростниковый сок. Кроме того, голландцы показали французам, как делать формы, в которых кристаллизовался сахарный сироп, и получать белый сахар из мусковаду (нерафинированного коричневого сахара)[669]. Свою роль в зарождающейся сахарной промышленности французских карибских колоний сыграли даже нидерландские военные. В июне 1654 года 64 солдата прибыли на Гренаду как раз в тот момент, когда из-за угрозы нападения со стороны коренных жителей французские поселенцы решили покинуть этот остров. Нидерландская военная помощь позволила им остаться и превратить Гренаду в еще одну сахарную колонию{549}.
Постепенный отрыв колоний от контроля метрополии в середине столетия не остался не замеченным французской монархией. Особый интерес в прекращении торговли с голландцами — этой «нацией торговцев селедкой и коробейников с сыром» — проявлял министр Кольбер ({550}). По его оценкам, из 150 судов, осуществлявших торговлю во французской Вест-Индии в 1662 году, собственно французскими были не более трех или четырех{551}. В мае 1664 года королевским указом была основана Французская Вест-Индская компания — это событие продемонстрировало решимость французских властей начать вытеснение голландцев. При этом французы не просто передали монополию на колониальную торговлю новой компании — их купцы фактически сами участвовали в доставке товаров в колонии, а количество построенных судов впечатляюще увеличилось[670]. Только при таких условиях меркантилистские усилия с целью вывести голландцев из игры могли дать результат, хотя для колоний это создавало серьезные проблемы. Полный запрет на использование нидерландских судов, введенный в 1664 году, не сработал, что признавали сами французские власти, разрешив через два года торговлю кораблям из Соединенных провинций после уплаты пятипроцентной пошлины{552}. Однако к концу десятилетия французские тарифные барьеры были настолько высоки, что они создавали препятствия нидерландским купцам, которые теперь должны были платить десятипроцентные импортные и экспортные пошлины Французской Вест-Индской компании[671]. Тем не менее некогда легальная торговля продолжалась тайно. В 1670 году судебное расследование на Гваделупе показало, что корабли, прибывавшие с острова Синт-Эстатиус, по-прежнему обменивали европейские товары на сахар и ром, а роль посредников выполняли два уроженца Нидерландов, проживавшие на Французском острове{553}.
Запрет французской монархии на торговлю с голландцами, первоначально изданный под предлогом эпидемии чумы в Амстердаме, привел к постоянным восстаниям — сначала на Мартинике (1665–1667), а несколькими годами позже — на Сен-Доменг (1670–1671), где поселенцев подстрекали к мятежу нидерландские купцы (см.{554}). Но многим колонистам даже этого не требовалось: их недовольство монопольными привилегиями Французской Вест-Индской компании было столь сильным, что они называли свое положение «белым рабством»{555}. Однако в итоге колонистам удалось договориться с чиновниками, и мятежи утихли{556}. Оставшись без каких-либо альтернатив, нидерландские купцы попросили Генеральные штаты выразить протест французскому королю в связи с утратой множества ценных кораблей и грузов, но в итоге смирились с этой ситуацией[672]. Последствия ее были катастрофическими, утверждал Жак Савари, купец, получивший известность благодаря своему пособию по ведению торговли Le Parfait Négociant[673] (1675). Мало того что некоторые из ведущих купцов Мидделбурга и Флиссингена обанкротились, так еще и в Амстердаме разорилось более трех десятков рафинадных заводов — если, конечно, верить заявлениям Савари{557}. Пусть его оценки и были преувеличены, французское эмбарго действительно оказало пагубное влияние на нидерландскую торговлю. Правда, на французских островах голландцы сохраняли зримое коммерческое присутствие, чему не помешала даже шестилетняя франко-нидерландская война, начавшаяся в 1672 году. В отличие от голландцев в самой Франции, в ее островных колониях голландцы не подлежали изгнанию, о чем говорилось в послании короля Людовика XIV генерал-губернаторам владений в Вест-Индии{558}.
Тем не менее вытеснение голландцев было неизбежным. Французские власти успешно устранили голландских посредников после заключения Нимвегенского мира (1678). Так сбылся кошмарный прогноз одного из персонажей пратье (памфлета), написанного в 1665 году, еще до того, как в Соединенных провинциях стало известно о восстановлении де Рёйтером нидерландских плацдармов в Западной Африке. «Теперь, когда мы потеряли Новые Нидерланды и Гвинею, а французы намерены запретить голландцам торговать с Карибскими островами, куда же нам плыть?!» — вопрошал этот герой[674]. Ответ не заставил себя ждать: в Испанскую Америку.
В отличие от английских колоний, нидерландские купцы долгое время обходили Испанскую Америку стороной. Лишь после заключения Мюнстерского мира в 1648 году нидерландские корабли действительно стали заходить во многие порты в испанских колониях Карибского бассейна. И нидерландские предприниматели, и испанские власти сразу же поняли, что голландцы способны взять под контроль испанскую колониальную торговлю[675]. Особенно привлекательные перспективы открывала работорговля. Традиционными поставщиками африканцев в испанские колонии были португальские купцы, однако их торговые операции резко прекратились после успешного португальского восстания против испанского владычества в 1640 году. Теперь на смену монопольным контрактам (асьенто) на поставку рабов пришла выдача индивидуальных лицензий[676]. Однако это решение не сработало, после чего транспортировка рабов была поручена купеческой гильдии Севильи, но и это не помогло. Нидерландские купцы открыли эту нишу вскоре после Мюнстерского мира, с 1651 по 1670 год организовав 51 экспедицию по прямой доставке рабов из Африки в различные пункты Испанской империи (см. приложение В). Кроме того, они организовали 68 плаваний с живым товаром на Кюрасао — этот остров стал использоваться как перевалочный пункт для работорговли в Испанской Америке[677]. Таким образом, в течение двух указанных десятилетий в порты Испанской Америки в среднем организовывалось по шесть нидерландских невольничьих экспедиций в год. В результате голландцы заняли господствующее положение в доставке рабов в Испанскую империю: за те же годы представители других наций, согласно данным источников, организовали только 43 такие экспедиции.
Чтобы нидерландские поставки стали пользоваться спросом в испанских колониях, потребовалось определенное время. Отдельные признаки будущего успеха нидерландских предприятий проявились уже в экспедиции первого зафрахтованного для доставки рабов корабля, носившего название «Пророк Даниил». В 1649 году он отплыл из Амстердама, однако его капитаном был испанец Педро Гарсия Бильегас, а также на борту находился его соотечественник Франсиско Вас Пинто. Деньги в эту экспедицию вложили многие купцы, в том числе член совета директоров ОИК Геррит ван Папенбрук, один из директоров ВИК Абрахам де Фиссер (де Виссхер) и богатый банкир Гильельмо Бартолотти, хотя результат, скорее всего, оказался обескураживающим для большинства инвесторов[678]. Предполагалось, что после плавания через океан с рабами, купленными в Ардре, «Пророк Даниил» будет поставлен на киль и просмолен в Пуэрто-Рико, где невольников продали по требованию губернатора этого острова. Но затем в ситуацию вмешались жители Санто-Доминго, обвинившие моряков в пиратстве и утверждавшие, что организаторами этой авантюры были евреи. В результате корабль был конфискован[679].
Интенсивные перемещения живого товара демонстрируют общую тенденцию масштабной торговли, развернувшейся между купцами из Соединенных провинций и поселенцами в Испанской Америке в 1650–1660-х годах. Как ВИК, так и другие нидерландские судовладельцы игнорировали формальный запрет Испании на торговлю иностранных держав с ее колониями, утверждая, что никаких противозаконных сделок в испанской «Вест-Индии» не происходило[680]. Эти торговые предприятия были рискованными не только из-за официальной монополии Испании на торговлю с ее американскими провинциями, но и потому, что они предполагали поставки товаров для обмена стоимостью в десятки и сотни тысяч гульденов. Кроме того, в ходе экспедиций делалось множество остановок и совершались различные сделки. Поэтому любая задержка в пути могла привести к краху всего коммерческого замысла{559}. Иными словами, такие экспедиции были прерогативой людей с деньгами наподобие купца Энрико Матиаса (1609–1676).
Матиас родился в Лютенбурге в Гольштейне на севере Германии и прибыл в Амстердам из Гамбурга в конце 1640-х годов. Его карьера в торговле пошла в гору после женитьбы на Марии Тиммерманс в 1649 году[681]. Ее отец Пауэл Тиммерманс (1590–1660) был амстердамским сахарозаводчиком и членом совета директоров ВИК, а дядя, сахарозаводчик Самуэль Тиммерманс — старший (де Аудэ), был женат на Леоноре, сестре Балтасара Койманса, наследника известной банковской империи, который занимался работорговлей[682]. Такие связи определенно пошли Матиасу на пользу: вскоре его трансатлантические предприятия умножились. В одном только в 1655 году он страховал грузы на следующих маршрутах: Пуэрто-Рико — Амстердам, Сен-Мало — Ньюфаундленд — Чивитавеккья, Кадис — Амстердам, Фару — Ангола — Сальвадор (Бразилия) — Лиссабон и Кадис — Гавана — Веракрус[683]. Для торговли африканскими рабами Матиас имел представителей в Анголе, Эльмине, Маури, Кейп-Косте, Аккре и Кормантине[684]. Еще одно направление торговли, которое он помог организовать, связывало остров Бонайре с Новым Амстердамом, а затем Нью-Йорк — с Кюрасао[685]. К 1662 году Матиас собрал достаточно средств, чтобы выкупить сахарный завод своих родственников, и, хотя в 1670 году это предприятие сгорело дотла, он по-прежнему был достаточно богат, чтобы числиться старшим акционером Амстердамской палаты ВИК[686].
Крейсерскими плаваниями в испанских владениях занимались в основном амстердамские купцы, и Матиасу в этом процессе принадлежало одно из самых видных мест. Например, в середине 1660-х годов он помог организовать плавание судна «Любовь» (Liefde), которое вело торговлю в нескольких кубинских портах, в Каракасе, Маракайбо и Риоаче, — в Соединенные провинции этот корабль доставил 4000 шкур, 3000 емкостей табака и 30 тысяч песо[687]. Такие экспедиции Матиас совмещал с работорговыми предприятиями. Примерно в одно и то же время с «Любовью» он также готовил к отплытию корабль «Государь» (El Principe) — предполагалось, что это судно совершит плавание из Анголы в Буэнос-Айрес. Но когда оно прибыло туда с рабами, местный испанский губернатор конфисковал и корабль, и 315 выживших по пути африканцев[688].
Судовладельцы наподобие Матиаса и нанятые ими капитаны принимали различные меры, чтобы справляться с рисками, сопутствующими торговле. Например, капитан нидерландского рабовладельческого судна «Кабальеро» однажды попросил разрешения зайти в порт Буэнос-Айреса под предлогом поиска провизии[689]. Кроме того, судовладельцы нанимали испанцев, голландцев, фламандцев или других иностранцев, свободно владеющих испанским языком, в качестве своих представителей на борту[690]. В 1650-х годах испанские власти с неприятным удивлением узнали, что одним нидерландским кораблем в Буэнос-Айресе управлял некий Андрес де Росас, представитель элитного военного Ордена Сантьяго[691]. Еще одним испытанным и надежным методом было присвоение кораблям испанских, а зачастую и недвусмысленно «католических» названий. К тому же голландцы часто меняли названия кораблей и капитанов в самый момент отплытия — очевидно, чтобы любая информация, которой обладали испанские дипломаты в Соединенных провинциях и их шпионы, оказалась бесполезной[692]. Владельцы трех нидерландских работорговых кораблей, вышедших в море из Амстердама в 1659 году, приняли еще больше мер, чтобы их судно сошло за испанское, взяв на борт испанских матросов на Тенерифе[693].
После 1648 года капитаны кораблей также охотно пользовались такой возможностью, как получение испанских патентов на торговлю, которые выдавались королем Филиппом IV и его наместником в Испанских Нидерландах. В одном сообщении 1651 года, оставленном, вероятно, неким немцем, утверждается, что после получения такого патента многие голландцы и португальцы, проживавшие в Соединенных провинциях, заполняли трюмы своих кораблей в нидерландских портах, загружали дополнительные товары во Франции и в Лиссабоне и отправлялись в Африку для покупки рабов. Их цель заключалась в том, чтобы получить доступ на рынок Испанской Америки без уплаты таможенных пошлин на том основании, что их корабли представляли собой трофеи, захваченные у португальцев или французов, которые в то время враждовали с Испанией{560}. Три капитана нидерландских кораблей попытались добиться того же результата без получения разрешения от испанцев. В начале 1660-х годов эта компания закупила рабов в Луанде и отправилась в Буэнос-Айрес с грузом из 800 африканцев на борту одного из кораблей. Расположившись на рейде порта в зоне видимости с суши, они устроили постановочное сражение с кораблем с живым товаром, на котором для пущей убедительности находились купцы из Португалии (с ней Испания все еще находилась в состоянии войны). Этот спектакль закончился «захватом» невольничьего корабля двумя другими судами, однако план не был выполнен до конца, поскольку португальцы при помощи одного француза сошли на берег с двумя сотнями африканцев. После этого местный губернатор арестовал нидерландских капитанов и отправил их в Испанию, откуда их пришлось возвращать на свободу за выкуп{561}.
Кроме того, риски можно было снизить, делая «подарки» высокопоставленным чиновникам. В 1658 году два корабля из Амстердама получили возможность торговать в Портобело, заплатив губернатору Фернандо де ла Риве Агуэро взятку в размере 60 тысяч песо. Обычно хватало и меньших сумм: например, в Гаване в 1665 году разрешение на торговлю обходилось в четыре тысячи песо[694]. Владельцем нескольких судов, на которых перевозились деньги, используемые для взяток «за молчание», был родившийся в Сен-Мало амстердамский купец Гийом Белен де ла Гард (род. 1620), который также активно торговал с Буэнос-Айресом. Вместе со своим компаньоном, купцом Томасом Брусом он вел переписку с губернатором Буэнос-Айреса и еще тремя жителями этого города[695]. Одним из них был Томас де Рохас, который в течение двенадцати лет действовал в качестве посредника для нескольких голландцев, пока его не посадили в тюрьму, однако де Рохас вышел на свободу, заплатив штраф в размере 1300 песо{562}.
Хотя некоторые купцы, предположительно, пользовались поддельными лицензиями[696], гораздо чаще можно было изыскать способы получить настоящие разрешения в Кадисе или на Канарских островах — этих двух «воротах» в Испанские Индии. В XVII веке Кадис перехватил у Севильи роль порта, через который осуществлялась испанская торговля с Америкой. Иностранцам в этой торговле принадлежала значительная доля, однако они могли принимать в ней участие, только используя испанские грузовые суда, но в любом случае действуя на свой страх и риск (см.{563}). Некоторые голландцы с участвовали в системе маршрутов торговли Испании с Америкой (carrera de Indias), но в Кадисе их полномасштабные операции начались только после Мюнстерского мира, и уже к осени 1649 года объем импорта, доставленного нидерландскими купцами, достиг шести миллионов песо[697]. Корнелиус Сёйскенс (1634–1679) поселился в Кадисе в 1660-х годах, где в 1666 году получил право натурализации, но никогда не забрасывал свои деловые контакты с Нидерландами. Среди его контрагентов был друг детства Филипс ван Хюлтен (около 1631–1692), которому Сёйскенс поставлял индиго и другие тропические культуры[698]. Ван Хюлтен принимал активное участие в атлантической торговле, регулярно сотрудничая с Энрико Матиасом. Однажды кораблю, который он помог загрузить, было отказано в доступе в испанскую Вест-Индию, после чего капитан был вынужден пересечь океан в обратном направлении с полным трюмом и бросить якорь в Кадисе. Экипаж передал товары Сёйскенсу, который перегрузил их на суда, зафрахтованные одним баскским купцом, только что получившим лицензию на отправку трех кораблей в Буэнос-Айрес. Это предприятие оказалось успешным, в результате чего ван Хюлтен и его компаньоны получили взамен 20 тысяч шкур и большую партию серебра[699]. В другой раз Сёйскенс, вероятно, организовал получение лицензии, которая позволила совершить легальное плавание 600-тонного судна, принадлежавшего группе купцов, включая ван Хюлтена. Этот корабль должен был отплыть в Америку в сопровождении испанских галеонов[700].
Преодолевать тот культурный и языковой разрыв с испанским миром, который существовал до 1621 года, голландцам помогали купцы из Испанских Нидерландов. Выходцы с нидерландского юга, «фламандцы», всегда участвовали в амстердамских экспедициях в Америку, используя в качестве базы Кадис. Например, Ян Болларт из Антверпена был совладельцем корабля, который вернулся из испанских колоний, имея на борту 100 тысяч песо, полученных двумя фламандскими судовыми приказчиками в качестве оплаты за свои товары в Лиме[701]. В 1664 году Болларт вместе с несколькими фламандскими торговцами в Кадисе и двумя голландскими купцами также снарядил три корабля для торговли в испанских карибских колониях. Одним из этих «голландцев» был Жак-Александр Бени, который прожил в Кадисе восемь лет и заложил основу для данного предприятия, заключив соглашения с губернаторами Кубы и Кампече[702]. В том же году еще один антверпенский негоциант по имени Алберт Янссен подписал контракт с группой амстердамских купцов. Через своего контрагента в Мадриде он получил лицензии на два судна, направлявшихся в Буэнос-Айрес[703]. Аналогичным образом уроженец Дюнкерка Педро Коларте оказывал различные финансовые услуги нидерландским купцам, которые вели торговлю между Кадисом и испанскими колониями{564}.
В торговле с Испанской Америкой голландцы также использовали порты Канарских островов. Связь с ними была установлена как минимум в 1590-е годы, когда нидерландские корабли заходили на этот архипелаг по пути в Бразилию[704], хотя в период между Двенадцатилетним перемирием и Мюнстерским миром объем нидерландской торговли с Канарами была незначительным[705]. Однако уже через четыре года после заключения Мюнстерского мира испанский консул в Амстердаме сообщал, что голландцы ведут торговлю на Канарах, заплатив взятки, и обменивают нидерландские товары на колониальную продукцию, поставляемую из Америки на испанских судах[706]. Нидерландское присутствие продолжало нарастать и в последующие годы[707]. Использовать Канарский архипелаг в качестве стартовой площадки для торговли с испанскими колониями стало проще после того, как в 1649 году испанская монархия решила предоставить Канарам права на экспорт товаров в объеме не более 700 тонелад (644 тысячи килограмм) в год, а в 1657 году эта квота была увеличена до 1000 тонелад. При этом предусматривалось, что товары, которые отправляются с архипелага, можно перевозить только на судах, построенных на Канарах или побережье Бискайского залива. Для соблюдения этих правил голландцам требовалось организовывать перевозки на испанских судах{565}, однако на практике они использовали собственный флот.
Хотя отдельные суда при отплытии не имели определенных пунктов назначения в Карибском бассейне[708], большинству кораблей предписывалось получить доступ в один или несколько конкретных портов, в особенности в Каракас и Гавану. Одним из первых таких кораблей был «Св. Петр», который в 1649 году отправился из Амстердама на Канарские острова, а оттуда — в Каракас, после чего вернулся прямиком в Амстердам[709]. Для торговли на Кубе нидерландские купцы получали реестры (лицензии) на имя жителей Канарских островов, с которыми амстердамские судовладельцы вели корреспонденцию. Реестр обычно представлял собой разрешение на плавание в Гавану с канарским вином, однако Гавана не была конечным пунктом назначения. Там можно было получить новую лицензию на торговлю в других частях Испанской Америки, что позволяло продолжить экспедицию[710]. Плавание без лицензии не рекомендовалось, причем в идеале судно должно было располагать лицензией уже к моменту отплытия из Соединенных провинций. Этот момент не учли владельцы корабля «Новая ратуша Амстердама» (Nieuw Stadhuis van Amsterdam), который в 1657 году был арестован в СантаКрусе на пути в Каракас и карибские колонии Испании, после чего весь его груз был конфискован{566}.
Некоторые коммерческие экспедиции, снаряжавшиеся в Амстердаме, вряд ли можно назвать собственно нидерландскими. Владельцами судна «Надежда», которое в 1657–1658 годах вело торговлю в Тринидаде, Кумане и Трухильо (Гондурас), были три английских купца из Лондона, два лондонских португальских еврея и еще два лица, проживавших в Амстердаме, — ирландский купец Джон Тилли и Джон Чантервелл, выходец из Лондона. Корабль, выдававший себя за испанское судно с командой из испанцев, голландцев и ирландцев, был захвачен англичанами на обратном пути в Амстердам[711].
Амстердамцы, фламандцы и лондонцы были не единственными инициаторами этой торговли. Активность проявляли и испанские подданные с Пиренейского полуострова, Канарских островов и из колоний, посещавшие Амстердам с завидной регулярностью. Например, капитан Педро Родригес Энрикес из Севильи в 1651 году зафрахтовал нидерландское судно для плавания в испанские колонии в Карибском море через Канарские острова{567}. Еще один капитан, Антонио де Васконселос с Канарских островов, в 1658 году прибыл в Амстердам для заключения сделки с Яном Брурссоном и Исааком Хермансом, двумя местными купцами, которые планировали отправить судно с грузом с Канарских островов в испанскую Вест-Индию. В итоге эта экспедиция будет предпринята от имени Васконселоса[712]. В 1661 году Херонимо де Эррера-и-Леива с Тенерифе купил в Амстердаме корабль в складчину с местным купцом итальянского происхождения, зная, что получит реестр на торговлю на Канарах[713]. В том же году Тристан Муньос де Ладесма из Каракаса прибыл в Амстердам, где договорился об отправке судна в Ла-Гуайру через те же Канары. Оплатить товар ему позволили деньги, взятые в долг у Энрико Матиаса[714]. Связь с Кубой упрощалась за счет того, что на борту нидерландских кораблей присутствовали креолы с этого острова. В 1663 году Хуан Фиас из кубинского Байямо отправился с Канарских островов на корабле «Надежда», который должен был доставить через Атлантику предметы роскоши в его родной город или другой кубинский порт[715]. Точно так же в 1665 году два кубинца отправились на корабле «Санта-Агуэда» [св. Агата] после того, как некий Хуан Эстебан Гильен с Тенерифе заверил амстердамских купцов, что у него имеется реестр на торговлю в Гаване[716].
Во второй половине 1660-х годов из-за возросшей конкуренции со стороны английских и французских торговцев Канары утратили свое значение рынка сбыта для нидерландских купцов и транзитного пункта для голландской торговли с Испанской Америкой. К 1667–1668 годам (за этот период были собраны данные испанским консулом в Амстердаме) нидерландская торговля на Канарах значительно сократилась как в физическом, так и в денежном объеме[717]. Еще одной причиной этого спада стало принятое в середине 1660-х годов решение амстердамских судовладельцев отказаться от прямого выхода на рынки Испанской Америки из Соединенных провинций в пользу базы на острове Кюрасао. В первые два десятилетия нидерландского владычества эта колония была экономически нежизнеспособной, однако ее превращение в коммерческий форпост позволило судовладельцам из Соединенных провинций снизить риски торговли с Испанской Америкой. Вместо длительных экспедиций с многочисленными остановками, которые могли увенчаться конфискацией судна и груза, они направляли свои корабли на Кюрасао, откуда другие, более мелкие, суда доставляли товары покупателям.
В обмен на свои товары голландцы получали индиго из Гватемалы, где в 1660 году за торговлю с голландцами двое жителей были приговорены к смертной казни, а еще один — к пожизненному заключению{568}. Но главным товаром, импортируемым из Испанской Америки, было какао — особенно много его ввозилось из Венесуэлы, с крупнейшей в мире территории производства этой культуры. Первые сведения о присутствии Кюрасао в схемах поставок какао появляются в начале 1656 года, когда после захвата англичанами Ямайки система маршрутов испанской торговли с Карибским бассейном была нарушена. Воспользовавшись этой ситуацией, амстердамские купцы отправили в Испанию корабли, под завязку набитые какао, объяснив испанским чиновникам, что товар привезен с Кюрасао, — на всякий случай пришлось солгать, что какао там выращивается[718]. Одновременно большие масштабы приобрела торговля между Кюрасао и расположенным в юго-западной части Карибского бассейна Портобело — привлекательным пунктом для коммерческой деятельности, поскольку именно здесь на протяжении многих лет проходили ярмарки, где испанские товары обменивались на серебро и различную продукцию. Инициатива их проведения принадлежала одному испанцу, который в 1657 году предложил губернатору Кюрасао Беку продавать рабов в Портобело, чтобы сформировать маршрут, которым затем смогут воспользоваться испанцы для торговли невольниками[719]. В течение примерно четырех лет торговцы с Кюрасао внесли разлад в функционирование рынка в Портобело, и глава панамской аудиенсии не сомневался, кто в этом виноват: он возложил всю ответственность на евреев с Кюрасао, которым, по утверждению чиновника, принадлежало на острове 300 торговых домов[720].
К 1670 году Кюрасао превратился в успешный перевалочный пункт, становившийся все более привлекательным для европейских купцов. Испанский консул в Амстердаме сообщал: «Здешняя торговля с Индиями через Кюрасао продолжается и настолько разрослась, что товаров, отправляемых в эти самые Индии данным путем, ненамного меньше, чем тех, что отправляются из Кадиса. Кадисскую торговлю мы теряем, причем, насколько могу судить по достоверным сведениям, некоторые купцы из Кадиса приказали своим контрагентам в этом городе отправлять товары в Индии через Кюрасао за свой счет»[721].
Одним из ключевых факторов успеха нидерландских купцов в северной части Южной Америки была их способность регулярно поставлять большое количество рабов. Именно в этот переломный момент Энрико Матиас и Франсиско Ферони организовали многочисленные экспедиции с целью наладить сообщение Амстердама с Каракасом и Портобело. Матиас был единственным хозяином прибывшего на Кюрасао в 1657 году судна «Пятнистая корова» (Bontekoe) и совладельцем кораблей «Св. Петр» (экспедиция в Буэнос-Айрес, 1658 год), «Любовь» (Кюрасао и Портобело, 1659 год), «Юная Катарина» (Juffrouw Catharina, Кюрасао, 1665 год), «Львица» (ходил под двумя названиями — Leonora и Leeuwinne) (Кюрасао, 1669 год), «Справедливость» (ходил под названиями Gerechtigheid и Justitie) (Кюрасао, 1672 год), «Любовь Венценосная» (Gekroonde Liefde, Кюрасао, 1673 год) и «Единство» (Eendracht, Кюрасао, 1674 год)[722]. На Кюрасао у Матиаса и его партнеров: Гийома Белена ла Гарда и Филипса ван Хюлтена — имелся собственный агент[723], а также поддерживались тесные связи с губернатором острова Матиасом Беком — и едва ли случайным был тот факт, что преемник последнего Людовикюс Баудевейнс приходился Энрико Матиасу шурином. В качестве крупного акционера ВИК Матиас определенно оказал влияние на назначение на Кюрасао своего родственника, однако его усилия оказались тщетными, поскольку Баудевейнс умер всего через пять дней после прибытия на остров[724].
Упомянутый выше Франсиско Ферони входил в число купцов, которые в 1660-х годах занимались организацией продажи асьенто — лицензий на работорговлю. Когда в 1662 году испанская монархия возобновила продажу этих разрешений, в качестве соучастников данного начинания были привлечены два имевших хорошую репутацию купца из Генуи — Доменико Грильо и Амброзио Ломелино. Они, в свою очередь, заключили соглашения с ВИК и Королевской Африканской компанией, которая обязалась отправлять рабов на Кюрасао, Ямайку и Барбадос. Оттуда агенты держателей лицензий на работорговлю (asentistas) переправляли африканцев в порты Испанской Америки[725]. В Амстердаме в качестве такого агента выступал Ферони, который вместе с другими купцами занимался снаряжением и снабжением невольничьих кораблей, тогда как собственно закупку рабов в Анголе вела ВИК{569}.
Именно так было положено начало расцветшей пышным цветом работорговле с испанскими колониями. За семь десятилетий начиная с 1658 года голландцы доставили в Венесуэлу, Колумбию, на Кубу и в Панаму — либо напрямую, либо чаще всего через Кюрасао — около 100 тысяч африканцев{570}. Лишь незначительная часть этих рабов была ввезена с Золотого Берега, где у голландцев по большому счету оставались единственные подконтрольные плацдармы в Африке после утраты Луанды и Сан-Томе. В 1660-х годах основные поставки рабов шли из Бенинского залива, где у ВИК теперь находилась фактория в Ардре. Кроме того, невольники поступали с побережья к северу от Луанды, где голландцы в 1650-х годах создали сеть торговых коммуникаций. К 1670 году из нидерландской фактории в Лоанго было отправлено около трех тысяч рабов[726].
В краткосрочной перспективе эта крупномасштабная торговля с испанской Вест-Индией компенсировала голландцам утрату масштабных коммерческих связей с французскими и английскими колониями Карибского бассейна, однако экономика Испанской Америки не поспевала за английскими и французскими островами. Соответственно, спрос на рабов и различные товары не увеличивался быстрыми темпами, и это обстоятельство сдерживало развитие Кюрасао{571}. Впрочем, стоит повторить, что потенциал этой колонии был ограниченным даже в период расцвета нидерландской торговли с Испанской Америкой. Остров был практически не готов к большому притоку африканцев. В 1669 году на Кюрасао прибыло такое количество рабов, что для обеспечения их продовольствием пришлось бы забить почти весь скот, так что для сохранения местного поголовья коров и коз ВИК отправила из Амстердама солонину и бекон[727].
Помимо многочисленных невольников, которые поставлялись в рамках контрактов асьенто, значительное количество африканцев продавалось по собственной инициативе работорговцев. Дабы пресечь эту практику, директора ВИК в Амстердаме в 1671 году приняли решение клеймить рабов: взрослым ставили отметку на правой части груди, детям — на верхней части левой руки[728]. Иными словами, африканцы, которых отправляли в Америку, были для голландцев всего лишь одним из многих товаров, приносивших прибыль. Именно поэтому рабов как во время перевозки через Атлантику, так и после высадки нужно было нормально кормить и содержать[729]. Такого же отношения заслуживали и те африканцы, которых агенты по асьенто отказывались покупать из-за якобы имевшихся у них физических недостатков.
Уже в 1670 году группа англичан из Лондона, Бостона и Роттердама заключила с ВИК контракт на доставку этих «рабов с изъянами» (manquerones) с Кюрасао в обмен на товары из Новой Англии{572}.
В коммерческих операциях с Испанской Америкой голландцы комбинировали множество способов, позволявших обойти официальный запрет на ее торговлю с иностранными державами. Окончательным решением стало превращение Кюрасао из захолустного острова в оживленную колонию, служившую транзитным центром. Купцы, сделавшие Кюрасао своей торговой штаб-квартирой, могли использовать контракты асьенто как прикрытие для собственного бизнеса точно так же, как испанские лицензии открывали двери для нидерландских коммерсантов, которые вели с испанскими колониями океанскую торговлю. Однако во французском и английском секторах Атлантики лицензии, в отличие от испанских владений, не были привычной практикой до начала проведения политики меркантилизма в 1650–1660-х годах. Поэтому здесь голландцы прибегали к некоторым из стратегий, выработанных ими в торговле с Испанской Америкой: привозили «подарки» и при любой возможности использовали лазейки в законодательстве. В результате торговля с Виргинией и Барбадосом не была прервана — вместо этого она получила новые организационные формы[730]. Например, нидерландские купцы отправляли грузы в Англию, где один из их компаньонов принимал товар на имя какого-нибудь англичанина, чтобы избежать «чужеземных» пошлин. При плаваниях в оба конца было желательно, чтобы судно сделало остановку в одном из небольших английских портов за пределами Лондона, где подкупались таможенные чиновники, что позволяло избегать налогообложения большинства товаров. Именно так нидерландские купцы продолжали конкурировать с британскими коллегами в некоторых английских колониях{573}.
Помимо торговых ограничений со стороны иностранных держав, нидерландским купцам приходилось сталкиваться с монополистическими правилами, установленными ВИК. Компания была не в состоянии справиться со своими коммерческими обязательствами: она несвоевременно поставляла товары, предназначавшиеся на продажу, и не обеспечивала перевозку достаточного количества гражданских служащих. Эти недоработки стали серьезными препятствиями для торговли в Африке, игравшими на руку английским конкурентам[731]. Главной причиной неудовлетворительной коммерческой эффективности ВИК была война с испанцами и португальцами. За девять лет существования компании высокие военные издержки оказались для нее настолько обременительными, что ВИК не хватало средств для финансирования некоторых из запланированных крупных торговых экспедиций. Именно по этой причине Генеральные штаты, от субсидий которых стала зависеть компания, сразу после завоевания Пернамбуку вынудили ВИК отказаться от части своих монопольных привилегий, открыв доступ к торговле с новой колонией сначала для акционеров компании, а затем — и для всех заинтересованных голландцев и бразильцев португальского происхождения. В первые несколько лет из-за войны и запретительных ставок экспортных пошлин частные лица практически не пользовались этой возможностью. Но вскоре ситуация изменилась в связи с увеличением территории, контролируемой голландцами, благодаря снижению фрахтовых ставок и расширению возможностей для частной торговли. Хотя руководители ВИК были уверены в том, что никто не бросит вызов их коммерческому превосходству, в бразильской торговле вскоре стали доминировать именно частные лица, которые построили склады в портовых городах и начали отправлять в Соединенные провинции большие объемы сахара и бразильского дерева[732].
В самих же Соединенных провинциях разгорелась страстная полемика в прессе о преимуществах и недостатках монополии и о том, кому она выгодна. Любым исключениям из монопольных прав яростно сопротивлялась палата ВИК в Зеландии, цеплявшаяся за привилегии, которые обеспечивали купцам из этой провинции доступ к богатствам Нового Света, ведь в противном случае он оказался бы затруднен. Единомышленники зеландцев из провинции Утрехт были возмущены якобы паразитическим поведением частных торговцев, которые не участвовали в ВИК, но получали коммерческие выгоды от колонии, основанной компанией в Бразилии[733]. Проблемы, связанные с монополией, достигли критической точки в 1636 году, когда ВИК проводила кампанию по привлечению частных средств путем обращения к акционерам. Собранный таким образом капитал помог бы улучшить плачевное финансовое положение ВИК и, что еще более важно, поддержать военные действия в Бразилии. Однако акционеры не испытывали особого энтузиазма, поскольку на свободу торговли при этом никто не покушался, а такой подход, по их предположению, означал, что компания по-прежнему будет испытывать недостаток в деньгах и кредите{574}.
Противники свободы торговли, которых в Бразилии поддерживали представители ВИК, одержали временную победу, когда в конце 1636 года Генеральные штаты встали на их сторону и восстановили монопольные привилегии. В Генеральных штатах надеялись, что только таким способом компания сможет управлять колонией. Однако через 16 месяцев, в апреле 1638 года, это решение было отменено — торговля с Бразилией была вновь открыта, хотя и не без определенных уступок в пользу ВИК. Работорговля оставалась в монопольном ведении ВИК, а лица, имевшие право на свободную торговлю, были обязаны владеть акциями компании и могли осуществлять коммерческие операции только пропорционально стоимости своих акций. Предполагалось, что такие меры гарантируют для ВИК поступление доходов{575}. Однако теперь движение в направлении «свободной» торговли, пусть и в ограниченных масштабах, было необратимым, и через два года соответствующие права были распространены и на купцов, которые вели торговлю между Соединенными провинциями и Новыми Нидерландами. Следующей уступкой частным торговцам, сделанной в 1646 году, стало право самостоятельно снаряжать свои корабли — прежде они были вынуждены использовать грузовые мощности флота ВИК[734]. Последней ликвидированной монополией стала работорговля — это произошло в 1648 году[735].
В период существования монополий ВИК они способствовали разрастанию нелегальной торговли во всех нидерландских колониях. Экипажи кораблей, прибывавших в Новый Амстердам из нидерландских портов, часто выбрасывали ящики с товарами за борт, чтобы их могли подобрать другие суда. Аналогичным образом корабли, отправлявшиеся в обратное плавание, оставляли бобровые шкуры на необитаемых островах у побережья{576}. В Бразилии контрабанда приняла еще одно обличье. Из-за сильных ветров или волн на море у прибывающих из Нидерландов торговых судов было основание становиться на якорь на внешнем рейде. В сумерках к ним подходили небольшие лодки и забирали часть товаров, предназначенных для частных торговцев, а затем эти товары разгружались к северу или югу от Ресифи. Капитаны и боцманы океанских судов, которые были явно замешаны в подобных схемах, уверяли власти, что при выгрузке товар был, вероятно, украден или исчез каким-то другим образом, а накладные на него таинственно испарились[736]. Порой исчезали и африканские рабы — это происходило при выгрузке живого товара в Бразилии или уже после того, как невольники оказывались на берегу. Для сокрытия факта кражи использовалось стандартное объяснение: рабы якобы умерли[737].
Наиболее суровые наказания за контрабанду применялись в Эльмине, где провинившиеся не только лишались имущества и жалования, но и подвергались порке, а иногда и тюремному заключению на длительный срок{577}. Сложнее было наказывать тех голландцев, которые торговали на других участках африканского побережья, не заходя в Эльмину. В 1659 году корабль «Ламмеренберг» и небольшое судно «Ягненок» (Suichlam или Zuiglam) закупили 350 рабов в Новом Калабаре, не уведомив об этом ВИК, после чего африканцы, находившиеся на борту второго судна, были проданы на Тобаго и в Эссекибо[738].
Как правило, голландцы, обходившие монопольные привилегии ВИК на африканскую торговлю, работали на иностранных монархов[739]. Стремясь заполучить богатства Африки, нидерландские купцы обхаживали судовладельцев из других стран (и наоборот) и нанимали множество нидерландских моряков, несмотря на официальный запрет властей Соединенных провинций на плавания их жителей под флагом других стран. Все это было особенно характерно после начавшегося восстания в Нидерландской Бразилии в 1645 году, из-за которого судоходство ВИК сократилось{578}. В том же 1645 году судно «Фортуна» под флагом герцогства Курляндского появилось у Золотого Берега, однако доставленный им груз был принят на борт в Соединенных провинциях, а команда, включая всех офицеров, полностью была набрана в Нидерландах — капитан корабля когда-то даже служил в ВИК. По возвращении в Нидерланды корабль и груз были конфискованы, но затем их вернули «из вежливости и по государственным соображениям»[740]. В 1646 году на Золотой Берег прибыл шведский корабль «Св. Иаков» с командой, состоявшей в основном из нидерландцев. Его капитан, голландец Арент Габбес, или Габбессен (1609–1651), имел определенный опыт в работорговле в Бразилии, полученный до отъезда в Швецию, куда этот человек перебрался, вероятно, потому, что руководители ВИК обвинили его в мошенничестве. Отправив в Швецию и собственную семью, он начал торговать в Африке под шведским флагом и с преимущественно нидерландской командой. В 1649 году Габбес заключил соглашение с правителями народа эфуту, в результате чего в Кейп-Косте появилась шведская стоянка[741]. Шведская Африканская компания, существовавшая в 1649–1663 годах, в огромной степени полагалась на нидерландские грузы и опыт{579}. Участие в ее деятельности так или иначе принимали уже упоминавшиеся Энрико Матиас, Гийом Белен ла Гард и Филипс ван Хюлтен (см.{580}), а ключевой фигурой компании непосредственно в Африке был Хендрик Карлофф, уроженец немецкого Ростока в начале 1620-х годов. Отслужив голландцам в Сан-Томе и Эльмине, Карлофф в 1649 году уехал в Амстердам, но уже через год вернулся в Африку в качестве директора шведской компании. Поссорившись со шведами, он расстался с ними, но в 1657 году вновь отправился на Золотой Берег, на сей раз с военным поручением от датского короля. Именно так он помог Датской Африканской компании сориентироваться в предпринятой ею экспедиции, которая была датской лишь по названию, а одним из ее главных финансовых спонсоров выступал Исаак Койманс. После того как Карлофф порвал и с датскими партнерами, он дал показания против Койманса, который был признан виновным в государственной измене, поскольку сообщил датской компании о нидерландских военных планах. Койманс был заключен в тюрьму на шесть лет, оштрафован на 20 тысяч гульденов, изгнан из Соединенных провинций, а также ему запретили появляться на территориях, находившихся под управлением ВИК[742].
Датские купцы и прежде пользовались услугами голландцев. Например, уроженец Амстердама Тилеман Виллекенс, долго участвовавший в нидерландской работорговле, прожил четыре года на побережье Калабара, где и принял датское подданство. В 1647 году по поручению датчан он стал капитаном корабля, который отправился в Калабар для закупки рабов, предназначенных для Карибского бассейна. В дальнейшем Виллекенсу удалось добраться до Барбадоса, но это, по-видимому, было его единственное плавание под датским флагом. На обратном пути в Глюкштадт из-за шторма и течи в трюме корабля он был вынужден зайти в Новый Амстердам, где главный управляющий этой колонией Стёйвесант конфисковал и корабль, и груз[743]. Год спустя был захвачен еще один «датский» корабль, перевозивший золото и слоновую кость с Золотого Берега обратно в Соединенные провинции, где он был снаряжен. В 1647 году к Золотому Берегу прибыли по меньшей мере два французских работорговых корабля с нидерландскими владельцами, один из которых был ветераном службы ВИК. Одно из этих судов голландцы захватили в Сан-Томе, в 1648 году на Золотом Берегу было захвачено еще одно судно, капитаном которого был голландец, а еще через полгода такая же участь ждала два корабля, направленных неким амстердамским купцом: одним из них командовал голландский капитан, а у другого были нидерландский хозяин и 22 его соотечественника на борту{581}. Аналогичным образом несколько нидерландских купцов присутствовали в числе лиц, которые зафрахтовали испанский корабль «Сан-Фелипе», в 1648 году отправившийся из Санлукара (Испания) в Гамбию для работорговой экспедиции. На борту этого судна находились нидерландские рулевой, капитан и кок[744]. В 1650 году португальские торговцы прибегли к помощи двух нидерландских купцов, Питера Баударта из Мидделбурга и Эгберта Схюта из Амстердама, для ввоза партии из 103 рабов из Бенина, которую предполагалось продать в карибских колониях. Эту задачу выполнили корабль «Золотая Фортуна» и малое судно «Де Элант», на борту которых находилось до 80 голландцев[745]. Еще одно судно, отправившееся в 1654 году из Нидерландов в африканскую экспедицию для закупки рабов в Бенинском заливе, «Святой король Дон Фердинанд» (El Santo Rey Don Ferdinando), было снаряжено по поручению испанцев, капитаном его был голландец, а экипаж из 26 или 27 человек был набран в Соединенных провинциях{582}.
В 1652 году старший управляющий колонии в Эльмине Рёйхавер жаловался Генеральным штатам на голландцев, которые охотно участвовали в работорговле в интересах иностранных государств «за невероятное вознаграждение». Приобретя опыт на службе в ВИК, они обменивали его на деньги «в ущерб оной компании»[746]. При этом компетенции нидерландских офицеров и матросов не ограничивались мореплаванием: искушенные в африканской торговле, они обладали информацией о ценах, товарах и местных названиях продукции, которая предлагалась ими на продажу{583}. Например, услуги все того же Хендрика Карлоффа (он не был уроженцем Нидерландов, но имел «голландский» опыт) после 1665 года оказались незаменимы для Французской Вест-Индской компании. Из Амстердама Карлофф снарядил по меньшей мере пять документально подтвержденных французских экспедиций по треугольному маршруту, основал французскую факторию в Оффре и лично совершил несколько плаваний во французские колонии в Карибском бассейне для ведения там дел[747]. Еще одним бывшим служащим ВИК, предложившим свои услуги Французской Вест-Индской компании, был Геррит ван Тетс. В середине 1640-х годов он работал ондеркоммисом (младшим делопроизводителем) у голландцев в форте Нассау и крепости Кейп-Кост, а также коммисом на стоянке Шама. После нескольких лет сотрудничества с Карлоффом ван Тетс в 1666–1667 годах находился в Западной Африке в качестве служащего Французской Вест-Индской компании, а в 1668 году работал уже на Датскую Африканскую компанию. Затем он вернулся в родные пенаты, но ненадолго, поскольку в 1677 году был осужден за мошенничество при ведении торговли{584}.
В последующие годы конкуренция со стороны голландцев, действовавших под чужими флагами, сошла на нет, поскольку представителям других держав удалось воспроизвести компетенции старших товарищей и обходиться без их помощи. Теперь нидерландские посредники, не ища покровительства иностранцев для реализации собственных замыслов, действовали самостоятельно — в особенности это было характерно для Зеландии. В 1655–1657 годах ВИК конфисковала пять таких контрабандных судов, а в 1660–1664 годах — еще семь. В последующие десятилетия компания продолжала преследовать подозреваемых в нарушении своих привилегий[748], однако добиться справедливости удавалось не всегда. У ВИК не было быстроходных кораблей, способных перехватывать суда контрабандистов, а сотрудники компании в Эльмине не преследовали нарушителей добросовестно — многие из них, как оказалось, сами когда-то были контрабандистами (см.{585}).
Повсеместная готовность служащих ВИК менять подданство и присоединяться к иностранным компаниям проявлялась не только на берегах Африки. Например, колония Новая Швеция на территории сегодняшнего штата Делавэр, скорее всего, не появилась бы на свет без нидерландских инвестиций, коммерческих компетенций и опыта взаимодействия с коренным населением{586}. Однако было бы слишком большим упрощением заявить, что голландцы, о которых шла речь выше, были просто конъюнктурщиками, и поставить на этом точку. Все эти люди родились в республике, которая делала лишь первые шаги, и лояльность их в первую очередь была связана со своим городом или небольшим регионом. Поэтому отождествление с новым государством не происходило автоматически. Что же касается подданных иностранных держав, то создание или использование благоприятных возможностей в других странах также не были чем-то необычным — по меньшей мере в первой половине XVII века. С течением времени усиление меркантилизма стало препятствовать карьерным траекториям наподобие тех, что мы рассмотрели, о чем впервые свидетельствовали английские навигационные акты.
Различие между служащими ВИК и голландцами, работавшими на иностранных правителей, порой было трудноуловимым, но и граница между сторонниками монопольных привилегий и свободной торговли не всегда была четкой. Интересы лиц на службе ВИК не обязательно совпадали с политикой монополизма, поскольку директора компании, пользуясь секретной информацией, к которой они имели доступ, входили в число тех, кому свободная торговля приносила выгоды[749]. Аналогичным образом акционеры ВИК, приобретая бумаги компании, получали коммерческую информацию об Атлантическом мире из первых рук и могли защитить теневые методы ведения своего бизнеса от правовых санкций с ее стороны. В отличие от ОИК, ВИК стала организацией, представлявшей особый интерес для купцов, которые вели торговлю в Атлантике (см.{587},{588}).
Ведение торговли между империями было той отличительной особенностью Нидерландской Атлантики, которая особенно успешно проявила себя после отмены большинства монополий ВИК в коммерческих операциях с нидерландскими колониями в Америке. Нидерландские купцы развернули масштабную активность и вели обширные операции в Виргинии в начале становления этой колонии, доставляли впечатляющие объемы товаров в Испанскую Америку и обратно, а работорговля в карибских колониях Франции имела неотъемлемое значение для формирования французской сахарной отрасли. В торговле с Африкой голландцы не полагались на европейских коллег, а сами контактировали с местными покупателями и поставщиками. Здесь иностранным конкурентам пошли на пользу компетенции тех голландцев, которые были оттеснены на второй план монопольными привилегиями ВИК.
Поскольку иностранные державы вводили меркантилистские меры, подкрепленные коммерческими преобразованиями, по мере развития плантационной экономики, ориентированной на товарные культуры, Нидерландская Атлантика стала больше, чем прежде, зависеть от эксплуатации собственно нидерландских колоний. Торговля с колониями других держав продолжалась, а Кюрасао и остров Синт-Эстатиус выступали в качестве перевалочных пунктов для Карибского бассейна. Но теперь нидерландские купцы были уже не столь вездесущи, как в предыдущие десятилетия, — они сосредоточили свою активность на тех колониальных портах иностранных держав, с которыми им было выгодно торговать, используя собственные островные базы в Карибском море.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги