Звездный час Нидерландов. Войны, торговля и колонизация в Атлантическом мире XVII века

Глава 4 «Между голодом и мечом»

Солдаты записывались на службу ВИК по тем же самым соображениям, которые выступали источником мотивации для наемников по всей Европе:

В конце 1620-х годов более очевидным событием, вдохновлявшим многих к поступлению на службу в ВИК, был захват Питом Хейном испанского «серебряного флота»^{340}. Люди записывались матросами на корабли ВИК настолько массово, что ее коллеги из ОИК столкнулись с проблемами в поисках годных моряков[372]. Подобный энтузиазм, вновь проявившийся на короткое время десятилетие спустя, был исключительной вещью. Обычно люди, служившие ВИК, не демонстрировали уверенного самоотождествления с компанией, предоставлявшей им работу, — они просто хотели заработать на жизнь. Вот характерный пример. Однажды офицеры десяти военных кораблей, которые должны были доставить через Атлантику солдат, набранных для нидерландских гарнизонов в Африке, решили перезимовать дома. Поскольку намеченная экспедиция была прервана, солдаты не стали ждать, пока корабли смогут отплыть, и в полном составе записались на армейскую службу в метрополии[373].

Солдаты и матросы играли принципиальную роль в функционировании Нидерландской Атлантики. Именно эти люди захватывали владения других стран или основывали новые колонии, служили в гарнизонах и поддерживали связи с метрополией. Их образ жизни, представления о будущем, насилие, с которым они сталкивались, и лишения, от которых они страдали, были тесно связаны с устройством Нидерландской Атлантики.

В течение первых двух десятилетий после возобновления войны с Испанией в 1621 году ВИК имела в своем распоряжении впечатляющее количество солдат, сопоставимое с численностью войск ОИК. В 1624 году адмирал Якоб Виллекенс возглавил первое вторжение в Сальвадор, имея под своим началом воинство, которое насчитывало 1240 моряков и 1510 солдат. У Пита Хейна в момент захвата испанского «серебряного флота» в 1628 году было по меньшей мере 3780 человек, из которых 70% были моряками. Самыми многочисленными ударными армиями, которыми располагали голландцы, была армия Хендрика Лонка, в 1630 году вторгшаяся в Пернамбуку, и вспомогательный контингент (секурс) Витте де Витта в 1647 году — и в том, и в другом случае численность войск составляла примерно 7200 человек (см.^{341}). Менее крупные силы были задействованы во время экспедиций Йола в Луанду в 1641 году (2957 человек), де Рёйтера — в 1664 году (2272 человека), ван Койна — в Эльмину в 1637 году (1200 человек), Йола — в Сан-Томе в 1641 году (1060 человек) и Крейнсена — в 1667 году (975 человек) (см.^{342}).

Многие солдаты, принимавшие участие в колониальных завоеваниях, после победы над неприятелем переходили на гарнизонную службу. Например, в 1664 году новый гарнизон на острове ropé был сформирован следующим образом: на основании жребия к нему были приписаны по десять солдат и матросов с каждого корабля флотилии де Рёйтера[374]. Численность гарнизонов зависела от значимости конкретной колонии и ожидаемого масштаба сопротивления на месте. Самый большой нидерландским гарнизон в Карибском бассейне находился на Кюрасао, где в 1635 году служили максимум 350 солдат (см. таблицу 1). В каждой из остальных карибских колоний насчитывалось менее сотни вооруженных людей — самый малочисленный гарнизон был на Тобаго, где силы обороны состояли из 45 взрослых солдат и 20 юношей[375]. В Африке гарнизонам наносили урон желтая лихорадка и малярия. В 1610-х годах 40 из 60 солдат, направленных в форт Маури, умерли в течение нескольких лет^{343}, a к 1630-м годам ВИК приходилось вербовать в среднем больше сотни людей ежегодно для «обновления» гарнизонов в фортах Западной Африки и экипажей каботажного флота, стоявшего в Гвинейском заливе. К 1660-м годам в нидерландские укрепления и стоянки в Африке ежегодно прибывало в общей сложности более 300 новобранцев^{344}. Личный состав быстро редел и в Луанде, где находился самый крупный из африканских гарнизонов: его численность сократилась с 1450 человек в 1641 году до пяти-шести сотен в 1646 году. На Сан-Томе из 350 солдат, которые были первоначально размещены там в 1641 году, при капитуляции колонии в 1648 году оставалась лишь половина, в том числе 16 рабов^{345}. Численность гарнизона Нового Амстердама сильно варьировалась — от 50–60 человек в 1643 году до примерно 250 солдат в начале 1650-х годов, а затем упала до 180 человек в 1664 году. В этом же году при сдаче Новых Нидерландов герцогу Йоркскому во всей этой колонии, включая Форт-Оранье и укрепления на реках Делавэр и Эсопус-Крик, можно было обнаружить не более 250–300 солдат^{346}. Это количество было примерно сопоставимо с воинским контингентом в начальный период колонизации Суринама (около 270 человек), но уступало нидерландскому лагерю на реке Померун в Гвиане, где один из голландских поселенцев в 1665 году оценивал численность гарнизона в 400 человек[376].

Таблица 1. Численность нидерландских гарнизонов в Атлантике около 1640 года

Но все эти цифры меркли в сравнении с количеством людей, требовавшихся для оккупации Бразилии. Значимость этой колонии демонстрируют данные о численности солдат, направленных в различные части Нидерландской Атлантики с июня 1639 года по апрель 1640 года: в Бразилию были распределены 3177 из 3276 человек, или 97%. Остальные солдаты были направлены в Африку (59 человек), на Кюрасао (42) и в Новые Нидерланды (16)[377]. В Сальвадоре (1624–1625) нидерландская армия была относительно скромной, насчитывая 1600 человек, разделенных на десять отрядов[378]. Однако на несколько тысяч бойцов больше находились в боевой готовности на протяжении всего периода, пока голландцы контролировали Пернамбуку (1630–1654), начиная с того момента, когда адмирал Хендрик Лонк, покидая Бразилию в июне 1630 года, оставил там 3734 солдата[379]. Поскольку свою лепту в смертность также вносили вооруженные столкновения и бедственные эпидемии, доставка свежих войск из Соединенных провинций не была излишеством. По любым меркам масштабы этого процесса впечатляли, в особенности в сравнении с армиями Габсбургов. С июля 1630 года по февраль 1631 года в Бразилию в среднем раз в две недели прибывали флейт или легкое судно с припасами и новыми солдатами — в целом за указанный период их было доставлено более тысячи человек[380]. Подкрепления для войск по-прежнему доставлялись и в 1632–1636 годах, несмотря на ухудшающееся положение дел в ВИК: в общей сложности за это время прибыли 7268 матросов и 9199 солдат[381]. Однако в дальнейшем приток свежих сил прекратился. Когда в 1645 году в Бразилии стало распространяться восстание, на всей ее территории оставалось не более двух тысяч нидерландских солдат. Спустя три года их количество утроится благодаря прибытию на подмогу эскадры Витте де Витта, но в дальнейшем численность контингента сократится почти столь же резко[382].

На смену первоначальному боевому порыву в Бразилии постепенно пришли безразличие или прямое нежелание служить делу голландцев. Причина заключалась не только в том, что их военная машина стала давать сбои. Условия жизни рядовых солдат в Бразилии были плачевны, и вести об этом доходили до Соединенных провинций. В одном опубликованном в 1649 году памфлете в форме диалога вымышленных персонажей главный герой делает следующее замечание об острове Тапарика (Итапарика) в Бразилии: «Наши люди здесь мало что могут сделать, упорно работая над постройкой укреплений при очень плохом снабжении продовольствием. Похоже, что они страдают от голода, причем у матросов дела как минимум столь же плохи, как и у солдат, потому что они никогда не отдыхают». Собеседник этого персонажа не удивлен, что многие солдаты и матросы дезертируют: «Здесь [то есть в Соединенных провинциях] собака бы убежала от своего хозяина от такого обращения»[383].

У потенциальных солдат и матросов было множество альтернатив. Конкуренцию нидерландским начинаниям в Атлантике составляла служба в рядах ОИК и в армиях других европейских держав. В 1646 году агенты из Венеции и Гессена заманивали крупными денежными суммами множество солдат из Амстердама, Гааги и других городов[384]. Директора ВИК, встревоженные этой ситуацией, обратились к Генеральным штатам с просьбой запретить иностранным вербовщикам действовать на территории Соединенных провинций[385]. Офицеры, занимавшиеся комплектацией вспомогательной эскадры Витте де Витта, тоже находились в незавидном положении. Полковники и капитаны кораблей прилагали большие усилия, чтобы убедить молодых людей записываться в экспедицию в Бразилию, но не встречали особого отклика[386]. Лица, пытавшиеся вербовать солдат нидерландской армии в гарнизоне города Берген-оп-Зома, были явно столь разочарованы, что издевались над потенциальными рекрутами[387]. Другие вербовщики представляли Бразилию в розовом цвете: прекрасная питьевая вода, изобилующие рыбой побережья, комфортные казармы, отличные возможности заработать денег на стороне — и все это совершенно без каких-либо особых усилий. Кроме того, утверждалось, что солдаты смогут вызвать своих жен и детей и жить отдельно от гарнизона вместе с семьями, как только экспедиция доберется до места назначения[388]. К 1650 году вербовщики, которым было поручено набирать новых солдат для Бразилии, убедились, что к этому предприятию совершенно не было интереса. В Хорне, Энкхёйзене и соседних городах их усилия оказались тщетными, а в Гааге и Делфте удалось завербовать не более трех десятков человек[389]. Это безразличие резко контрастировало с энтузиазмом, который продемонстрировали молодые мужчины всего через два года, когда бесчисленные толпы людей записывались в нидерландский военный флот во время первой войны с Англией[390].

Англия могла вести войны против голландцев, лишь прибегая к принудительной вербовке, — этот метод использовали и другие морские державы, чтобы решить проблему комплектации своих флотов^{347}. Соединенные провинции с их республиканским устройством государства не прибегали к такому решению, которое их соперники традиционно интерпретировали как основанное на полномочиях монарха призывать своих подданных на защиту страны^{348}. Однако отсутствие принудительной вербовки не означало, что моряки делали совершенно добровольный выбор в пользу службы на нидерландских судах, совершавших океанские экспедиции. Подобно солдатам, которые в итоге оказывались в гарнизонах по ту сторону Атлантики, матросы зачастую становились жертвами вербовщиков-мошенников — этих «торговцев душами». В данной роли обычно выступали женщины в Амстердаме, Роттердаме и Мидделбурге, которые предоставляли молодым мужчинам еду, выпивку и ночлег. Спустя несколько недель эти дамы пытались убедить своих постояльцев записаться на службу в адмиралтейство или какой-нибудь большой военный отряд (см.^{349}). Впрочем, не все владельцы постоялых дворов были своекорыстны — и не все эти лица были женщинами. Например, шотландские моряки в Роттердаме в 1630–1660 годах могли получить такие услуги по меньшей мере в 61 месте. Их предоставляли и отдельные лица, и супружеские пары, и различные товарищества, причем все они тоже были шотландцами, которые, видимо, стремились помочь своим землякам, а не облапошить их^{350}.

Солдатам и матросам, которые хотели устроиться на службу ВИК в Амстердаме, требовалось зарегистрироваться в Вест-Индис Хёйсе — штаб-квартире компании. Представление о том, что поджидало этих людей с самого первого дня службы, можно получить из заметок одного участника экспедиции по захвату Пернамбуку в 1629–1630 годах. Будущие солдаты должны были дать клятву, что по пути в Бразилию они имеют право сдаться неприятелю лишь в том случае, если на их корабле произойдет взрыв в результате возгорания порохового погреба. После этого торжественного обещания они шли маршем под знаменем через весь Амстердам к поджидавшим их судам, на которых солдат доставляли на остров Волевейк на входе в городскую гавань. После экзерциции и смотра рядов все солдаты приносили присягу на верность своим командирам и полковым регалиям[391]. Перед отправкой солдатам иногда вручали колюще-рубящее оружие (рапиру), кремневое ружье и гамак, хотя обычно им приходилось покупать снаряжение за собственные деньги. Необходимые для этого средства имелись не у всех, поэтому кое-кто брал взаймы у родственников или вербовщиков. Единственным обеспечением для таких займов зачастую выступало будущее жалование[392].

Вечной проблемой трансатлантических путешествий была природная стихия. Из-за плохой погоды даты отправления экспедиций могли откладываться на несколько месяцев, а кроме того, ненастье влияло на самочувствие людей, долгое время находившихся в море. Когда в апреле 1623 года была спущена на воду флотилия Нассау, стояли такие сильные холода, что многие моряки отморозили себе руки и ноги. Поэтому кораблям пришлось на десять дней пришвартоваться близ островов Зеленого Мыса, чтобы лечить больных в палатках на берегу^{351}. Незавидная участь ждала и многих солдат из эскадры Витте де Витта в 1647 году: ее корабли были настолько перегружены, что им пришлось провести все время путешествия в Бразилию под открытым небом[393]. Хуже того, многие нидерландские суда, совершавшие океанские плавания, были изъедены червями, им недоставало такелажа, якорей и парусов[394]. Голландские корабли, возвращавшиеся домой после поражения при Сальвадоре в 1625 году, отмечал один англичанин, оказавшийся на борту этой флотилии, «не приводились в порядок уже два года, у них совершенно не было приличного снаряжения, на некоторых судах был только якорь, и все они давали приличную течь. На корабле, на котором прибыл ваш покорный слуга, солдаты каждый день совершали от 20 до 24 тысяч движений насосом, чтобы откачать воду»[395]. Одно направлявшееся в Бразилию в 1638 году судно ВИК, которое не было предназначено для морских экспедиций, удавалось поддерживать на плаву лишь за счет постоянного откачивания воды, пока оно не пошло ко дну в 30 морских милях от Ирландии, — в итоге 103 человека утонули, а спаслись лишь 44[396].

В ходе не столь насыщенных событиями заокеанских путешествий их участники пытались различными способами избежать повседневной рутины на борту кораблей. Несмотря на то что азартные игры были официально запрещены, солдаты и матросы играли в кости, карты, шашки и нарды, из-за чего регулярно возникали конфликты (см.^{352}). Незадолго до того, как перед взором моряков должен был появиться Лиссабон, они миновали скалистый архипелаг Берленга, и тогда ветераны плаваний обычно объявляли, что те, кто прежде не бывал в таких далеких краях, должны выйти на палубу. Пока старая гвардия издавала какофонические звуки на музыкальных инструментах, новичков встречал моряк в облачении судьи, который постановлял, что им нужно принять крещение, трижды погрузившись в океан. Выполнения этого распоряжения можно было избежать, заплатив «крещенский дар», — обычно это означало проставить выпивку[397]. На кораблях ОИК эта традиция была запрещена к 1616 году, однако в нидерландском военно-морском флоте и в ВИК она сохранялась даже после того, как совет директоров компании запретил ее в 1641 году[398]. На борту одной из флотилий, направлявшихся в Бразилию, произошел такой случай: солдаты, которым явно светило стать участниками этого шутовского обряда, отказались в нем участвовать. Тем не менее несколько человек все равно оказались в руках матросов, которые, пропустив им канаты под мышками, почти смогли «искупать» новичков, но тем пришли на помощь другие солдаты. Тут уже в дело вмешался сам командующий эскадрой Михил ван Хох: он постановил, что никого нельзя заставлять «принимать крещение» насильно, и уладил конфликт, налив людям вина — по пинте каждому матросу и по две на семерых солдат[399].

С точки зрения демографических характеристик матросы и солдаты в Нидерландской Атлантике, вероятно, напоминали людей, служивших Соединенным провинциям в Ост-Индии. Отправлявшимся туда матросам в среднем было 24–25 лет, причем в браке состоял лишь каждый пятый^{353}. После 1645 года родственникам, которые оставались у матросов, погибших при исполнении служебных обязанностей в военно-морском флоте в Атлантике, выплачивалась компенсация в виде дополнительного месячного жалования[400]. Это новое правило не распространялось на супруг многочисленных солдат, которые находились на борту отправившейся в Бразилию флотилии Витте де Витта, хотя эти женщины обратились за пособием на время отсутствия их мужей еще до отплытия эскадры из Нидерландов[401]. Солдатских жен, которые отправлялись в плавание вместе с мужьями, было немного. Среди 614 солдат, отбывших в Бразилию с декабря 1645 года по февраль 1646 года, обнаружилось лишь 23 сопровождавших их супруги и девять детей[402]. Когда семьи солдат оставались в Нидерландах, их жены и дети зачастую влачили жалкое существование — многие такие семьи приходилось поддерживать лицам, раздававшим милостыню, и старейшинам гильдий. Кроме того, с определенной вероятностью жены матросов ВИК или военно-морского флота, подобно супругам моряков ОИК, шли на паперть, работали в борделях или наскребали скудные средства на жизнь вязанием или шитьем^{354}.

Практика ВИК выплачивать двухмесячное жалование семьям солдат и матросов в момент их поступления на службу не всегда приводила к желаемому результату. Жены многих солдат так и не получили ни гроша, поскольку у их мужей зачастую накапливались значительные долги[403]. Например, некая Мартье Гиллисдохтер жила в нищете в Роттердаме на протяжении шести лет после того, как ее муж отплыл в Вест-Индию в экспедицию, организованную Зеландской палатой ВИК. За это время она получила от супруга всего 32 гульдена на содержание себя и детей, а после смерти мужа пыталась истребовать его жалованье задним числом и договориться с его кредиторами[404]. Махтелтье Янсдохтер, еще одна неимущая женщина, воспитывала детей своего покойного сына-солдата, который погиб во время экспедиции по захвату Пернамбуку в 1630 году[405]. Йеннеке Слесихер, чей отец-солдат погиб в Бразилии, тщетно пыталась получить от Штатов Фрисландии его просроченное жалованье в размере 196 гульденов. Получив отказ, она направилась в Гаагу и поселилась в одной большой семье, но в дальнейшем ей сообщили, что больше не могут ее содержать. По сообщению Слезигер, поскольку она была больной и «совершенно голой», ей пришлось жить на улице[406]. Трое детей погибшего в Бразилии капитана Арнаута де Салеса (их мать также ушла в мир иной) претендовали на причитавшиеся отцу 922 гульдена и 11 стюверов[407].

Перед отплытием в трансатлантические экспедиции некоторые солдаты, моряки и их жены назначали друг друга своими единственными наследниками[408]. Например, Ян Корнелиссон из Делфта и его жена Эрмпхен Хёйбрехтсдохтер поступали так трижды в течение 11 лет[409]. Нередко возникали и такие ситуации, когда солдат или матрос давал обещание жениться незадолго до отправления в плавание и назначал свою избранницу единственной или главной наследницей[410]. Перед первым сражением при Гуарарапише один армейский капитан сообщил двум друзьям, что обручился перед отъездом из Роттердама и хочет, чтобы жена получила его жалование, если он погибнет в бою[411]. Другой похожий случай: моряк, направлявшийся в Бразилию, уполномочил своих тетю и дядю потребовать выплаты жалованья от адмиралтейства и передать деньги его жене, но лишь в том случае, если она останется беременной и родит живого ребенка[412]. Разумеется, были и такие новобранцы, которые стремились бросить свои семьи. Голландец Виллем Янссон Рёйхавер, имевший жену и ребенка в Роттердаме, отплыл на корабле в Бразилию, но высадился на Барбадосе, где, как утверждалось, сошелся с другой женщиной[413]. Другие отправлялись за океан уже после появления внебрачного потомства[414]. Что же касается остававшихся дома жен, то не все они хранили верность мужьям. Один судовой врач из флотилии де Рёйтера, направившейся в Африку в 1664 году, обвинил свою жену в измене, а супруги еще двух моряков, которые ушли в экспедицию в Вест-Индию, за время отсутствия мужей прижили внебрачных детей[415].

Женщины, оставшиеся в метрополии, сопереживали своим мужьям. Узнав о том, что в 1635 году многие моряки умерли на борту небольшого судна, стоявшего на якоре у берегов Кюрасао, группа их жен обратилась в ВИК за разрешением отправиться на Карибы с провизией — в качестве альтернативного решения эти женщины предложили компании уволить моряков[416]. Три десятилетия спустя жены солдат, которых оставил в гарнизонах в Сенегале и на Золотом Берегу Михил де Рёйтер, постоянно просили прислать им замену[417]. Супруги также часто обращались за не выплаченным вовремя жалованием своих мужей^{355}. Одна из них, по имени Барбара ван Хаутсвейрт, имея на руках малолетнего сына, приняла все возможные меры, включая нотариальное заверение документов в Ресифи и Амстердаме, чтобы получить деньги, причитавшиеся ее мужу, капитану армии, который тем временем умер[418]. Супруги солдат, направленных на помощь Бразилии в 1647 году, просили Генеральные штаты предоставить им содержание на время отсутствия мужей, а в 1651 году аналогичные усилия предприняли жены моряков, служивших на четырех военных кораблях в Бразилии. Они утверждали, что имеют право получить жалование своих мужей за 20 месяцев, но заплатили им только за десять. Получив решительный отказ от адмиралтейства Амстердама, женщины обратились в Генеральные штаты, и там немедленно распорядились выделить доступные средства для адмиралтейства. Однако спустя два месяца председатель Генеральных штатов жаловался, что жены моряков приходили к нему домой с просьбой выплатить им деньги и отозвать их мужей[419].

Возвращения солдат или матросов с нетерпением ждали не только их супруги. Когда в 1647 году Витте де Витт наказал капитана одного из своих кораблей за содомию, сослав его на остров Фернанду-ди-Норонья^{356}, супруга этого человека подала в метрополии прошение о его освобождении. Она выступила в защиту мужа от имени их единственной дочери, его «старой матери», которой было около 80 лет, а также его братьев, шуринов и всех остальных родственников[420]. Что касается самого Витте де Витта, то его возвращения, сколь бы бесславным оно ни было, с нетерпением ждали шестеро детей, потерявших мать во время отсутствия отца. В письме из Западной Англии, где его корабль оказался во время обратного плавания, адмирал сокрушался, что его семья сильно страдает[421].

После смерти солдата или матроса их супруги обычно оказывались в тяжелой ситуации. Вдовы, требующие выплаты жалования покойных супругов на входе в Генеральные штаты, стали привычным зрелищем в конце 1640-х годов, после кровопролитных сражений при Гуарарапише и катастрофических эпидемий в Бразилии[422]. Поскольку без жалований супругов женщины зачастую не имели вообще никакого дохода, они старались как можно скорее снова выйти замуж. Трейне Хендрикс, одна из немногих женщин, которые вместе со своими мужьями отправились в Эльмину, потеряла супруга вскоре после прибытия в это место. Там она снова вышла замуж, на сей раз за немецкого солдата на службе ВИК, но он скончался в нездоровом климате Эльмины 14 месяцев спустя. Прошло чуть более трех месяцев, и Трейне связала себя узами брака с еще одним солдатом^{357}.

Немецких солдат в нидерландских рядах было немало. Набирать команды кораблей только среди голландцев и заселять колонии только жителями Соединенных провинций было невозможно. В 1611 году уроженец Базеля Самуэль Брун отправился из своего города вниз по Рейну, добрался до Амстердама и, восхитившись увиденными там кораблями, понял, что возможности для путешествий выглядят безграничными, ведь корабли прибывали в Амстердам из Ост-Индии, обеих Америк, Гвинеи, Португалии, Испании, Италии и Леванта. Бруну поступило предложение устроиться на корабль, шедший в Индию, однако его отговорил друг, указав на то, что это судно слишком мало. Вместо этого Брун отплыл на корабле, направлявшемся в Анголу^{358}. А вот как распорядилась судьба с пунктом назначения 17-летнего немца из Страсбурга Амброзиуса Рихсхоффера, который отправился вниз по Рейну из Франкфурта. В Нидерландах он и его попутчик планировали записаться в плавание в Ост-Индию, но, поскольку в порту, куда они прибыли, не было направлявшихся туда кораблей, ВИК завербовала его в экспедицию, которой предстояло завоевать столицу Бразилии Сальвадор^{359}. И еще одна история. Некий Петер Хансен Хайструп из Шлезвиг-Гольштейна на севере Германии не смог присоединиться к свите датского принца, отправившего посольство из Копенгагена в Московию. После этого Хайструп вместе с приятелем сел на голландский корабль и оказался в Амстердаме, а когда у него стали заканчиваться деньги, он поступил на службу ВИК и отправился в Бразилию^{360}.

Как демонстрируют эти примеры, в нидерландских гарнизонах по ту сторону Атлантики присутствовали выходцы из многих частей Европы. Когда в 1664 году голландцы сдали английским войскам крепость Кейп-Кост на африканском Золотом Берегу, их старшими офицерами были француз и венгр (см.^{361}). Фактически нидерландцы были меньшинством в собственных вооруженных силах с самого начала войны против Испании — местными жителями была укомплектована лишь каждая третья рота полевой армии Соединенных провинций[423]. Один английский путешественник в начале XVII века отмечал: «Нельзя утверждать, что мужчины здесь посвящают много усилий гражданским войнам. Армия этой страны состоит исключительно из чужеземцев, нидерландцев в ней мало или нет вовсе, за исключением некоторых, кто служит добровольно, поскольку власти не могут заставить их служить никаким иным образом, кроме обороны большого или малого города, где они обитают»[424]. Впрочем, если большинство солдат в нидерландских колониях по ту сторону Атлантики были выходцами из других стран, то моряки, бороздившие просторы океана, по большей части все же были коренными нидерландцами. Тем не менее команды всех нидерландских флотилий были многонациональными. Например, в уже упоминавшейся эскадре, которая в 1629 году направлялась в Пернамбуку, присутствовали, согласно одному испанскому свидетельству, голландцы, англичане, французы, фламандцы, выходцы из Дюнкерка, немцы, итальянцы и португальцы[425].

Самую многочисленную этническую группу на службе ВИК составляли немцы, зачастую происходившие из Вестфалии, Гессена и Рейнского Пфальца. Например, в Новых Нидерландах на них приходилось 35,5% личного состава войск, тогда как доля выходцев из Соединенных провинций составляла 32,6%[426]. В Бразилии немцы составляли 26,3% солдат, служивших с 1632 по 1654 год, а уроженцы Нидерландов — 36%^{362}. С самого начала нидерландского восстания против испанцев Генеральные штаты рекрутировали людей на северо-западе Германии, однако эта практика была запрещена Священной Римской империей с началом Тридцатилетней войны в 1618 году, когда немецким князьям потребовалось вербовать местное население для своих армий. Несмотря на это, Соединенные провинции оставались основным работодателем для солдат из этого региона до 1630 года, когда на смену им пришла Швеция, вступившая в Тридцатилетнюю войну (см.^{363}). Некоторые солдаты были завербованы на службу ВИК при помощи трактирщиков в таких портах, как Бремен[427], однако большинство будущих солдат и матросов немецкого происхождения по собственной инициативе переезжали в Амстердам, где составляли самую большую группу иностранцев[428].

Немцев на службе Соединенных провинций зачастую было трудно отличить от коренных жителей этой страны. Например, в армии Республики можно было встретить десятки нидерландцев, которые служили в полках, укомплектованных людьми, говорившими на верхненемецких диалектах[429]. В Атлантическом мире немцы также не составляли какую-то самостоятельную группу, хотя известен случай, когда они подняли оружие против всех остальных моряков на корабле, следовавшем в Бразилию. Чтобы предотвратить разрастание мятежа, офицеры распределили этих немцев между другими кораблями эскадры^{364}.

Нидерландскую Атлантику сложно представить себе и без английских солдат, которые служили во флотилии Пита Хейна в 1628 году и в значительном количестве присутствовали в гарнизоне Кюрасао[430]. В Бразилии английское происхождение имел каждый десятый солдат — например, из англичан состоял целый отряд численностью 150–180 человек под командованием некоего Джона Гудлэда[431]. После того как под контролем голландцев оказался Пернамбуку, английских солдат там действительно было настолько много, что власти попросили прислать протестантских священников, свободно владевших португальским и английским языками^{365}. В 1646 году, когда стало очевидно, что среди голландцев энтузиазм по поводу Бразилии ослаб, Генеральные штаты отправили вербовщиков в Англию. Гражданская война там еще не закончилась, но цель вербовщиков, должно быть, заключалась в том, чтобы найти демобилизованных мужчин, которых было немало. Вскоре было подписано соглашение об отправке в Бразилию полка пехотинцев[432], хотя всего десятью годами ранее подобная миссия потерпела неудачу. В 1635 году 38 ничего не подозревающих англичан были арестованы в Саутгемптоне, где сделал остановку их корабль, направлявшийся на Кюрасао, — причиной их задержания явно стало игнорирование действовавшего в Англии запрета на службу иностранным государствам[433].

Кроме того, на протяжении XVII века в Нидерландской Атлантике — по меньшей мере среди моряков — все более заметным становилось присутствие представителей скандинавских народов. Норвежцы, шведы и датчане составляли 43% матросов на борту флагманского корабля Михила де Рёйтера во время его экспедиции 1664–1665 годов^{366}. Также в нидерландских колониях имелось, вопреки папскому запрету на военную и гражданскую службу Соединенным провинциям, значительное количество иностранцев католического вероисповедания. Большинство из них были родом из Франции и Южных Нидерландов[434]. В 1654 году 64 солдата, говоривших на французском, проделали путь из Бразилии в Карибский бассейн, после чего были зачислены на службу на французском острове Гренада, где их называли «бразильцами»[435]. Французы на нидерландской службе часто вызывали подозрения из-за своих симпатий к католицизму. Губернатор Португальской Бразилии Матиаш ди Альбукерки отреагировал на эти трения, начав распространять в нидерландских фортах послания на французском, где солдатам ВИК обещалось высокое жалование в случае дезертирства, а в качестве альтернативного решения им предлагалась возможность вернуться в Европу^{367}. В Мараньяне нидерландские командиры убедились, что их опасения были оправданы, когда единственными выжившими после одного проигранного сражения в 1643 году оказались десять французов из голландского лагеря, которые пытались бежать в безопасное место, — все они были повешены^{368}. Похоже, что французские солдаты дезертировали чаще, чем представители других национальностей, хотя их действия, разумеется, нельзя назвать последовательной стратегией «пятой колонны»[436]. Тем не менее в Луанде несколько французских солдат предоставили португальскому священнику секретные данные о состоянии нидерландских войск^{369}, а после голландской капитуляции по меньшей мере две сотни французов присоединились к португальцам. Они были рады найти нового патрона, который выплатит им задним числом хотя бы то жалование, что причиталось от голландцев. Кроме того, по утверждению самих солдат, они предпочитали сражаться на стороне союзника Франции[437]. Голландцы, со своей стороны, также привечали перебежчиков из стана неприятеля. Губернатор Невиса в 1673 году отмечал, что большинство солдат на борту кораблей экспедиции Эвертсена и Бинкса, угрожавшей английской Вест-Индии, были англичанами, которые «вероломно оставили своих» во время случившегося незадолго до этого английского вторжения в Соединенные провинции[438].

Многим высадившимся по ту сторону Атлантики солдатам приходилось незамедлительно вступать в бой. Их мог ждать плен, но с большей вероятностью они могли быть ранены или убиты[439]. Смерть могла постучаться в дверь в любой момент, причем не только во время генеральных сражений наподобие описанной выше битвы при Гуарарапише или морских баталий, но и во время осад, а также можно было расстаться с жизнью, попав в засаду и столкнувшись с другими партизанскими нападениями. В 1625 году для некоторых солдат в оккупированном голландцами Сальвадоре все это становилось мотивом сопротивляться неприятелю и сражаться до тех пор, пока они могли держаться на ногах. В противном случае, говорили они друг другу, им придется либо встретить свой конец, либо стать рабами на галерах^{370}.

В архивах долго лежал в забвении рассказ Максимилиана Схаде, капитана армии в Бразилии, описавшего перипетии жизни солдата в военное время. Он прибыл в Бразилию в 1637 году и затем отправился в плавание с флотом, захватившим капитанство Мараньян в ноябре 1641 года. Затем он и его люди были размещены в Монте-Кальвариу, небольшом форте, построенном из глины и камня. Отношения с местными жителями были в основном мирными, пока 30 сентября 1642 года бразильские португальцы во главе с двумя священниками не начали боевые действия, узнав о том, что незадолго до этого голландцы завоевали ряд португальских колоний и торговых форпостов. Восставшие захватили Монте-Кальвариу, заняли голландские сахарные плантации, убили около 70 нидерландских солдат и офицеров, хотя пощадили еще полсотни. В последующие шесть месяцев голландцы продолжали гибнуть от рук португальцев, которые хладнокровно расстреляли двоих сержантов и нескольких солдат. Схаде и его помощник были заключены в отдельные камеры, их морили голодом и чуть не отравили. После того как из Пернамбуку прибыла нидерландская экспедиция, португальцы удалили Схаде и еще нескольких нидерландских пленников с глаз подальше: их посадили на корабль, который проделал по реке Марику 64 мили, а затем еще пришлось идти через леса в Гран-Пара. К тому моменту, когда они прибыли туда в сентябре 1643 года, пять или шесть солдат умерли от голода. Однако на этом история не кончилась. Когда пленники собирались отплыть в Европу на одном зеландском корабле, португальский губернатор Альбукерки конфисковал судно и продал его, а героев этой истории снова бросил в тюрьму. В конце концов Схаде бежал на французском корабле, который доставил его обратно в Нидерланды[440].

Получить тяжелое ранение было, вероятно, еще хуже, чем погибнуть. После масштабных сухопутных сражений по полю боя обычно проходили бывалые солдаты, чтобы добить ножами всех своих однополчан, которые еще дышали^{371}. Если соответствующие меры после вооруженных столкновений не принимали люди, за дело брались животные. В 1638 году после нападения на Сальвадор, осуществленного по приказу Иоганна Морица, на поле боя, усеянное внутренними органами и экскрементами людей и животных, устремились полчища рыщущих в поисках пищи змей, жаб, ящериц и других рептилий. Из-за вони, доносившейся с поля битвы до расположенного в отдалении нидерландского лагеря, многие находившиеся в нем чувствовали себя дурно^{372}.

Моряки и солдаты, получившие необратимые физические увечья в сражениях с врагом, могли претендовать на пособия. Тринадцатого февраля 1627 года совет директоров ВИК установил правила, которые распространялись на всех офицеров и матросов на кораблях компании: за потерю правой руки было обещано 800 гульденов, за потерю обоих глаз — 900, а за потерю обеих ног — 800[441]. Компенсации за другие травмы предполагалось выплачивать после осмотра потерпевших «соответствующими лицами» — врачами или хирургами. Некоторые солдаты, получившие ранения в сражениях при Гуарарапише, действительно подавали заявления на денежную компенсацию — среди них был, например, мужчина, потерявший лишь один палец[442]. Но на практике некоторые инвалиды были вынуждены продолжать службу[443], к тому же выплаты не производились автоматически, поскольку бывшим военнопленным еще требовалось предоставить доказательства того, что они не сдались в плен, проявив трусость. Некоторые бывшие пленники, в 1647 году вернувшиеся в Роттердам, выяснили, сколько времени может потребоваться, чтобы получить причитающиеся им компенсации: оказалось, что Зеландская и Маасская палаты ВИК отложили оплату посещений врача и лекарств на пять лет. В этот момент адмиралтейство Роттердама потеряло терпение и решило погасить долг, урегулировав претензии за счет средств, которые оно задолжало ВИК^{373}.

Вне зависимости от получения ранений жизнь солдата не сводилась к боевым действиям. В Ост-Индии была довольно распространена ситуация, когда солдаты занимались ремеслом по своему вкусу, прогуливая караульную службу и платя кому-то из своих товарищей пять стюверов, чтобы тот нес вахту вместо него^{374}. Но в Атлантике, где караульная служба также была основной задачей солдат, подобная практика, похоже, не прижилась. Кроме того, солдат привлекали к лесозаготовкам, погрузке соли и строительству укреплений, хотя не всем новобранцам поручались одинаковые задания. Солдаты, поступавшие на службу в Соединенных провинциях, были обязаны указывать свою прежнюю профессию, что позволяло использовать их навыки во время службы, когда это было необходимо[444]. Даже в тех случаях, когда в завоевательных походах наподобие экспедиции на Кюрасао в 1634 году не было ни одного штатного ремесленника, недостатка в солдатах, некогда получивших соответствующую подготовку, конечно же, не было.

Кроме того, в нидерландских вторжениях в Африку и Америку были задействованы матросы[445]. Например, Михил де Рёйтер рассчитывал на активное участие моряков в сухопутных предприятиях во время экспедиции на Мартинику в 1674 году: перед отплытием своего флота из метрополии он дал распоряжение офицерам обучить матросов метанию ручных гранат^{375}. Обычно моряков использовали только для усиления сухопутных войск, как это было во время голландских вторжений в Олинду в 1630 году и Кайенну в 1676 году[446]. В эскадре Пита Хейна, которая в марте 1625 года высадилась в Бразилии для захвата города Эспириту-Санту, к каждой паре матросов было приставлено по два солдата для поддержания дисциплины. Однако это не помогло: вторжение все равно обернулось неудачей, отчасти из-за недостатка опыта именно у моряков^{376}. Задействовать матросов при оккупации Порту-Калву в Бразилии в 1635 году также оказалось сомнительной затеей, поскольку это не позволило проводить эффективные морские операции у побережья Сальвадора^{377}.

Моряки были более мобильной группой, чем солдаты, и порой занимались мелкими торговыми операциями между двумя берегами Атлантики. Однажды два матроса купили в Роттердаме бочонок анисовой водки и четыре ведра вина, чтобы продать их в Пернамбуку, куда они направлялись. Женщина, продавшая им эти товары, разделяла с моряками риск за любой ущерб, понесенный во время плавания, но в случае успеха получала половину прибыли[447]. Точно так же велась торговля на первоначальной стадии нидерландской колонизации Суринама: поскольку налаженных связей между тамошними плантаторами и купцами из Соединенных провинций еще не было, потребность колонии в европейских товарах удовлетворяли именно моряки, пересекавшие океан[448]. Кроме того, известен случай, когда матросы и солдаты, в чьи руки попали несколько партий необработанной кошенили, продали их в Новом Амстердаме. В другой раз моряки, возвращавшиеся домой из Новых Нидерландов, привезли с собой пушной товар, а когда он был конфискован, их жены потребовали компенсации от ВИК[449]. Торговые операции моряков зачастую имели теневой или совершенно нелегальный характер — в качестве примера последнего можно привести случаи, когда матросы прятали бразильский сахар в своих рубашках и штанах, чтобы затем продать его после возвращения в метрополию[450]. Основной риск заключался в том, что покупатели были готовы брать предлагаемые им товары, но не очень хотели за них платить, — в таких случаях моряки оставались ни с чем[451].

Жалование солдат, как правило, было более чем скромным. В среднем солдаты на службе ВИК получали не более восьми гульденов в месяц, хотя порой происходило увеличение ставок[452]. Более значительным жалование было в таких не пользовавшихся популярностью аванпостах, как Ангола, где солдатам платили в пять раз больше[453]. Кроме того, перспективы перед солдатами открывало восхождение по служебной лестнице. В Новом Амстердаме рядовым солдатам для начала полагалось месячное жалование в 8–9 гульденов, аделборст (кадет, звание на ступеньку выше рядового) получал 10 гульденов, капрал или сержант — 18, прапорщик — 42, а капитан-лейтенант — 50^{378}. Расхождения в вознаграждении могли провоцировать беспорядки — как на суше, в колониях, так и на море, на борту кораблей. Один такой инцидент произошел в эскадре Витте де Витта, в 1648 году стоявшей на якоре в Тесселе, когда солдаты на одном из кораблей узнали, что их товарищи на других кораблях уже получили очередную часть жалования[454].

Неженатые матросы и солдаты часто проматывали все заработанные деньги. Как-то во время шторма, бушевавшего в Атлантике, уже упоминавшийся юноша из Страсбурга Амброзиус Рихсхоффер подслушал, как один матрос сказал другому: «Что за черт, почему мы должны так много работать день и ночь напролет, постоянно подвергая свое здоровье и саму жизнь опасности в открытом море, особенно в такую ужасную бурю? Почему с нами так плохо обращаются и так плохо платят?» Но как только шторм закончился, настроение этого матроса изменилось: «Когда мы доберемся до Амстердама, то снова будем веселиться, каждый день набивать себе брюхо, напиваться и ходить по борделям, пока у нас есть деньги. А когда мы их спустим, снова возьмемся за службу»^{379}. По возвращении в Соединенные провинции некоторые люди, находившиеся на службе ВИК, действительно тратили заработанные деньги за короткое время — их называли «господами на шесть недель»^{380}. Правда, амбиции моряков были скромны: они просто искали работу и тратили полученное на выпивку и проституток. Один из губернаторов Кюрасао в оправдание присутствия этих женщин в колонии заметил, что «там, где есть моряки, должны быть и шлюхи»^{381}.

Впрочем, не все жили одним днем — кое-кому удавалось оставить солдатский образ жизни в прошлом. В Новых Нидерландах (эта колония не сталкивалась с постоянной угрозой со стороны неприятеля) солдаты иногда просили и получали увольнение, что позволяло им закончить службу в ВИК и начать вместе со своими семьями фермерскую жизнь[455]. Другие поступали так после окончания срока службы, обычно через пять лет. Несколько человек, прибывших со своими семьями в Новые Нидерланды в 1650–1660-х годах, завербовались в солдаты на год или два, после чего вернулись к прежним профессиям, — благодаря военной службе они смогли прибыть в Новый Свет бесплатно. Правда, когда в 1661 году управляющий этой колонии Стёйвесант предложил солдатам, в которых больше не было необходимости после окончания первой войны с эсопами, земельные наделы, они отказались. Их ответ сводился к тому, что они не обучены ни какому-либо ремеслу, ни земледелию, поэтому вынуждены зарабатывать на жизнь мечом: «Нам придется искать свое счастье если не здесь, то в каком-то другом месте». На Кюрасао директора ВИК были готовы разрешить солдатам заниматься земледелием до окончания службы, но это также не вызвало особого энтузиазма (см.^{382}).

Бразилия и Суринам действительно могли похвастаться значительным количеством бывших солдат, которые становились обычными жителями, содержали трактиры или использовали свои прежние навыки в ремесленных профессиях — плотника, кузнеца или каменщика^{383}. В то же время военный опыт этих людей не пропадал даром, поскольку они пополняли ряды гражданского ополчения[456]. Однако на пользу колонизации Бразилии шли не все новоиспеченные лица свободных занятий (vrijluiden). Высший совет Бразилии особенно критиковал отставных французских солдат, которые грабили мирных португальцев, а Иоганн Мориц отмечал, что бывшие солдаты в целом не демонстрировали успехов в качестве земледельцев[457]. Вероятно, из-за незначительных финансовых возможностей им приходилось предлагать свои услуги более удачливым плантаторам или снова записываться в армию. В Анголе демобилизованным солдатам, похоже, жилось лучше, но их количество было ничтожно малым: к 1645 году в этой колонии лишь десять отставных военных занимались земледелием с помощью в общей сложности тридцати рабов[458].

Для среднестатистического солдата занятие каким-то иным ремеслом было нереальной перспективой. Кое-кто из военных и вовсе доходил до отчаяния от невозможности порвать с делом, которое постоянно подвергало жизнь опасности и требовало отдать лучшие годы сражениям с неприятелями. К тому же вместо признания солдат сталкивался с презрением^{384}. В памфлете под названием «Brasyls Schuyt-Praetjen»[459] (1649), представляющем собой беседу вымышленных персонажей, служивший в Бразилии священник приводит высказывания многих солдат, утверждавших, что вместо службы в Бразилии они бы лучше оказались в Распхёйсе — голландском исправительном доме для преступников, нищих и бродяг. Иными словами, дисциплинарные меры в метрополии представлялась более предпочтительными, нежели повсеместная дисциплина на суше и море в Атлантическом мире. При всей важности задачи поддержания порядка с высоты сегодняшнего дня применявшиеся в те времена наказания поражают своей чрезмерностью. Жизнь матросов и солдат была сопряжена с большой опасностью получить необратимые увечья (см.^{385}). Например, один солдат, без разрешения покинувший гарнизон Нового Амстердама со своими пожитками, был обрит наголо, бит плетью и осужден на два года каторжных работ вместе с невольниками, принадлежавшими ВИК, — и это еще не все. При помощи раскаленного шила командир проделал отверстия в ушах этого солдата, чтобы его можно было опознать в случае новой попытки побега^{386}. Аналогичным образом четверым солдатам, опоздавшим при возвращении из увольнения в крепость Эльмины, пришлось три дня подряд по полтора часа отбывать наказание, сидя на так называемом деревянном коне — похожем на лошадь деревянном приспособлении с острой спинкой — с привязанными к ногам 25-фунтовыми гирями. Кроме того, их лишили жалования за пять месяцев^{387}.

После 1625 года любого солдата ВИК, который дезертировал с оружием или выплаченным жалованием, ожидали телесные наказания. Тех, кто покидал корабль в трудную минуту без согласия командира, били канатом до смерти[460]. За неисполнение обязанностей могли казнить и офицеров. Двоих из пяти капитанов, которым не удалось действовать с полной самоотдачей во время одного морского сражения у берегов Бразилии в 1640 году, зарубили палашами. Другим пятерым капитанам, которые были признаны виновными в аналогичном преступлении девятью годами ранее, также у берегов Бразилии, посчастливилось больше: они были изгнаны из Соединенных провинций, а их имущество было конфисковано[461].

Смертная казнь обычно ждала тех, кто подвергал опасности свой корабль, весь флот или колонию, — например, дезертиров. Военный трибунал эскадры, отплывшей в Чили в 1643 году, вынес смертный приговор для одиннадцати дезертиров: шестеро из них были сброшены в море, а пятеро расстреляны^{388}. Еще двое моряков остались на свободе и, похоже, продолжили сражаться с испанцами, хотя теперь уже на стороне индейцев пуэльче, возглавляя их силы вплоть до поражения в 1649 году^{389}. Очень редко, но все же случалось, что нидерландские власти щадили жизни дезертиров, как это было, например, в Бразилии в 1646 году, когда один беглый сержант был казнен за государственную измену, однако рядовые, совершившие аналогичное преступление, благодаря вмешательству «нескольких женщин из высшего света» смогли избежать наказания[462]. Меньше повезло тем солдатам в Бразилии, которые дезертировали от полнейшего отчаяния, когда португальские корабли, на которых они пытались вернуться в Европу, оказывались в руках голландцев. Один из таких солдат, валлон, прослуживший у голландцев 14 лет, попал в плен к португальцам при Кабу-ду-Санту-Агостинью, но не был убит, несмотря на отказ сражаться на их стороне. Правда, португальцы не давали ему ни еды, ни воды, поэтому ему пришлось продать свою одежду, чтобы добыть пропитание, и бродить по улицам голым, тогда как его товарищи, решившие поступить на португальскую службу, были сыты и хорошо одеты. В конце концов этот человек все-таки присоединился к португальцам и прослужил им 18 месяцев, после чего ему разрешили вернуться в Европу. К несчастью для него, каравелла, на которой он плыл, была захвачена голландскими каперами по пути из Сальвадора в Португалию. На ее борту также оказался английский наемник, прослуживший голландцам 12 лет. Получив увольнение в 1645 году, он собирался отплыть в Голландию, но тут в Бразилии началось восстание. Англичанин попал в плен на реке Сан-Франсиску, а затем был доставлен в Сальвадор, где нужда заставила его взяться за оружие на стороне повстанцев. Ему также разрешили вернуться домой, а когда голландцы напали на португальскую каравеллу, они вместе с валлоном не собирались сопротивляться, вопреки приказу. Несмотря на это, голландцы не пощадили ни того, ни другого^{390}.

Опасным моментом солдатской жизни было столкновение с различными инфекционными заболеваниями. Некоторые начинали болеть еще до отплытия к неведомым берегам. У солдат из центральных районов Германии часто возникали респираторные заболевания во время долгого ожидания благоприятного для старта экспедиций ветра у острова Тессел. Еще одним источником патогенных организмов была плохая гигиена. О том, что такое мыло, в те времена уже знали, но из-за отсутствия воды для мытья в холодные зимние месяцы, когда все люки на палубах оставались задраенными, на кораблях возникала нездоровая среда. Моряки никогда не меняли одежду, даже если днем промокали насквозь на палубе, и, надо полагать, часто заболевали пневмонией. Кроме того, их донимали всевозможные кровососущие насекомые, от которых не было никаких средств^{391}. К тому же ВИК не слишком заботилась о гигиене. Один из флёйтов, который отправился с экспедицией Витте де Витта в Ресифи, непосредственно перед этим походом вернулся из Гренландии с грузом ворвани, и судно едва успели почистить перед тем, как на его борт поднялись 150 солдат. В результате вспыхнула заразная болезнь, унесшая десятки жизней^{392}. Два года спустя, когда еще одна флотилия была готова к отправке в Бразилию, болезни также доставили неприятности ее команде. После того как больных, недееспособных и обессилевших солдат списали на берег, на борту осталось только 500 человек из 2800[463].

Несколько раньше описываемых событий, в 1630–1631 годах, солдаты в Бразилии мучились от куриной слепоты, что было безошибочным признаком нехватки витамина А (см.^{393}, а также^{394}). Кроме того, недостаток хлебных злаков и бобовых должен был вызывать серьезный дефицит витамина В. В 1634 году каждый седьмой солдат в Нидерландской Бразилии официально числился больным[464]. Зато алкоголь, в отличие от хлеба, часто имелся в изобилии. На Сан-Томе нидерландские солдаты разгуливали без рубашек, предпочитая тратить свое жалование на выпивку, а не на одежду. В Бразилии употребление алкогольных напитков среди солдат было настолько распространенным, что в некоторых случаях при вскрытии обнаруживался цирроз печени (см.^{395}). Тем временем другие страдали от дизентерии, два типа которой — бактериальную и амебную — диагностировал глава медицинской службы в Бразилии Виллем Писо. Первый тип данного заболевания имел эпидемический характер и сопровождался кровавым поносом. Дизентерия была типичным заболеванием во время длительных плаваний, которому «способствовала антисанитарная скученность людей, в особенности там, где питьевая вода, выгребные ямы и места для приготовления пищи находились в непосредственной близости друг от друга, а из-за отсутствия воды для мытья возникали проблемы с личной гигиеной» (см.^{396}). Эпидемии поражали и другие голландские колонии, причем самой тяжелой из них была «чумная» (pestilential) болезнь — скорее всего, так в источниках именовалась желтая лихорадка, — которая в 1648 году почти уничтожила гарнизон Кюрасао[465].

Такую же потенциально смертельную опасность, как дизентерия и желтая лихорадка, представляла собой цинга — заболевание, при котором блокируется регенерация соединительных тканей организма, что провоцирует сотни мелких кровоизлияний по всему телу. Больным цингой приходилось терпеть страдания от гниения десен, усталости, слабости, малоподвижности суставов, кровотечений, причем в большинстве случаев болезнь приводила к смерти. Более значительным рискам цинги были подвержены экипажи кораблей ОИК, однако эта болезнь поражала и войска, находившиеся в метрополии, и команды многих нидерландских кораблей в Атлантическом бассейне, причем в особенности от цинги страдали моряки, попавшие в штиль[466]. Поскольку при цинге любая нагрузка может привести к летальному исходу, врачи предписывали больным абсолютный покой, однако лечение болезни обычно ограничивалось снятием ее симптомов. В эскадре Пита Хейна в 1628 году страдавшие цингой получали по два глотка бренди: один следовало проглотить, а другим прополоскать рот — такое лечение не было полной нелепицей, поскольку из-за опухших и кровоточащих десен люди не могли принимать пищу (см.^{397}). Не исключено, что именно цинга помешала успеху отдельных голландских экспедиций, хотя команде Пита Хейна удалось захватить испанский «серебряный флот», несмотря на тяготы этой болезни. Аналогичным образом эскадра, направлявшаяся на захват Пернамбуку в 1629–1630 годах, успешно выполнила свою задачу, невзирая на то что из-за распространения цинги на моменте вторжения треть матросов и солдат выбыли из строя[467].

Лучшим средством от цинги является витамин С, способный оказывать профилактическое воздействие в количестве всего десяти миллиграмм в день. Голландцы XVII века об этом не знали, поэтому распространенное мнение заключалось в том, что наиболее эффективным лечением цинги является употребление не конкретных фруктов, а свежих фруктов и овощей вообще[468]. Для участников нидерландских океанских экспедиций риск заболеть цингой был гораздо выше, чем для испанцев и португальцев, поскольку основными продуктами в кухне пиренейских народов были цитрусовые, лук, чеснок и перец. В рационе Северной Европы, напротив, преобладали высокобелковые блюда, из-за чего жители этого региона были более уязвимы к дефициту витаминов, что без принятия адекватных мер могло привести к цинге. Привычными видами провианта на борту нидерландских кораблей были мука, сухари из смеси пшеничной и ржаной муки, соленое мясо, рыба, сыр, масло, ячмень, горох, бобы, вино и пиво — ни один из этих продуктов не обладал целебными свойствами[469].

Тем не менее первое упоминание о том, что сок лайма для профилактики цинги был взят на борт одной эскадры, направлявшейся в Ост-Индию, относится еще к 1598 году^{398}. К тому же голландцы, похоже, догадывались о пользе лимонов и апельсинов и часто пытались обеспечить заготовку этих фруктов на островах Зеленого Мыса или западном побережье Африки^{399}. Например, в 1623 году команда флотилии Нассау собрала 120 тысяч лимонов в устье реки Сьерра-Леоне, а также получила 22 тысячи апельсинов от жителей Сан-Антониу на островах Зеленого Мыса. Но даже с таким количеством фруктов предотвратить массовую вспышку цинги не удалось, из-за чего адмирал Жак л’Эрмит был вынужден взять курс на остров Аннобон у западного побережья Африки[470]. В течение четырех дней его люди заготовили несколько сотен тысяч апельсинов, и даже несмотря на эти меры, справиться с цингой удалось лишь постепенно.

Вспомогательная флотилия, в 1625 году направлявшаяся в Сальвадор под командованием адмирала Яна Диркссона Лама, воспользовалась обильными запасами лаймов в Сьерра-Леоне, куда Лам решил отправиться после начавшейся вспышки цинги среди его 600 солдат на трех кораблях. Непредвиденная остановка на берегу продолжалась четыре месяца, и вновь голландцы надеялись, что любые свежие продукты питания произведут магический эффект, вместо того чтобы полагаться только на лайм с его антицинготным действием^{400}. Избежать этих злоключений удалось тем, кто записался в атлантическую экспедицию де Рёйтера 1664–1665 годов: перед отплытием из Кадиса для его эскадры были закуплены лимоны в количестве 31 штука на каждого офицера и 18–20 штук на рядовой персонал^{401}.

Цинга преследовала голландцев и в Новом Свете. Через 18 месяцев после их высадки в Пернамбуку в 1630 году болезнь распространилась среди солдат, основная часть которых за неимением местного продовольствия питалась лишь тем, что доставлялось из метрополии. Вскоре на прибрежном бразильском острове Фернанду-ди-Норонья было обустроено нечто вроде санатория для солдат и страдавших цингой чернокожих рабов, и оказалось, что пребывание в этом месте дает впечатляющий оздоровительный эффект[471]. Тем не менее болезнь продолжала демонстрировать свое уродливое лицо. Когда в 1648 году колониальные власти провели обследование матросов с пяти кораблей ВИК, только что вернувшихся из плавания у берегов Сальвадора, у половины из них была обнаружена цинга — неудивительный результат, учитывая то, что их рацион состоял из овсянки с небольшой добавкой мяса и бекона[472]. Что же касается лаймов, то в дальнейшем голландцы начали выращивать их на Золотом Берегу, а после 1676 года даже стали экспортировать, хотя и в скромных количествах^{402}.

То, что инфекции идут рука об руку с антисанитарией, было понятно всем, а болезни связывались со зловонием, вызываемым грязью^{403}. В частности, в одном из докладов о плавании вспомогательной эскадры Лама в Сальвадор в 1625 году говорится, что в Западной Африке «был обустроен лагерь в виде вытянутого навеса со спальными местами, которые из-за дурных испарений, поднимающихся из почвы, подвешивались [к крыше], а не находились на земле». Однако эта затея оказалась бесполезной — вероятно, из-за последовавшей вспышки желтой лихорадки. После того как более двухсот солдат скончались, голландский лагерь был покрыт могилами (см.^{404}).

На африканском побережье смертность была чрезвычайно высокой — нередко европейцы умирали там как мухи, становясь жертвами желтой лихорадки и малярии. Поселение Мауре (Мори) на Золотом Берегу неподалеку от форта Нассау получило иносказательное название «Нидерландское кладбище»^{405}. Один голландец, который присматривал за больными в форте Нассау, отмечал, что четыре десятка человек в гарнизоне страдали от гвинейского червя[473], а также сообщал, что едва ли десять человек из каждой сотни солдат и администраторов, прибывавших на Золотой Берег, доживали до возвращения домой (см.^{406}).

Едва ли лучше дела обстояли на Сан-Томе, который называли Островом смерти^{407}. В течение непродолжительного времени Высший совет Бразилии использовал это место в качестве пункта для ссылки провинившихся солдат — отправиться на Сан-Томе было равносильно смертной казни, поскольку приговоренные с большой вероятностью могли заразиться местными эндемичными болезнями. Однако эту практику быстро запретил совет директоров ВИК[474]. После того как голландцы завоевали Сан-Томе в 1641 году, многие из оказавшихся там офицеров, матросов и солдат страдали от хронической усталости, неутолимой головной боли и приступов лихорадки. Немало людей в конце концов скончались, включая великого адмирала Корнелиса Йола, который, вероятно, стал жертвой желтой лихорадки^{408}. В захваченной одновременно Луанде нидерландские власти рассчитывали на быструю акклиматизацию своих войск, но почти половина прибывших — как из состава первоначальной экспедиции, так и из подкрепления — умерли в течение первых десяти месяцев. Два года спустя Совет ВИК в Амстердаме настоял на том, чтобы те, кому удалось выжить в Луанде, там и оставались, поскольку они привыкли к «воздуху и почве этой земли», — невзирая на то что срок их службы истек и они страстно желали вернуться домой. Отчасти эта акклиматизация, несомненно, состоялась из-за полного отсутствия обуви, головных уборов и ткани для одежды[475].

Солдаты, служившие в Анголе, сталкивались со множеством трудностей. Болезни начали распространяться среди них уже через месяц после захвата этой колонии, а затем не прошло и года, как на тот свет отправились все судовые врачи, кроме одного, а запасы лекарств иссякли. Ситуация в Ресифи в том же 1642 году едва ли была лучше, поскольку там остались всего один врач общей практики и один хирург, а из-за острой нехватки медикаментов ВИК пришлось искать их на открытом рынке[476]. Совет директоров компании в Амстердаме не помог решить этот вопрос, отказавшись отправить на Сан-Томе крайне необходимые, но очень дорогие лекарства. «Девятнадцать господ» утверждали, что в месте, где сама природа собрала воедино так много болезней, должны найтись и лекарства для них в виде заживляющих раны трав, растений и кореньев^{409}. Доводы руководства ВИК вторили утверждениям из одного популярного справочника по медицине, который был опубликован совсем незадолго до описываемых событий. Йохан ван Бевервейк, автор этой работы под названием «Inleydinge tot de Hollantsche geneesmiddelen»[477], заявлял, что если на некоей территории обнаруживаются те или иные болезни, то там же произрастают и травы, способные их вылечить[478]. Кроме того, в Амстердаме заявляли, что при отсутствии военных действий не может происходить никаких несчастных случаев или болезней. С этим не соглашался руководитель фармацевтической службы ВИК в Бразилии, который задавался вопросом: если все сказанное верно, то как же тогда объяснить повседневные тяготы в самом Амстердаме?[479]

Полвека назад французский историк Мишель Морино, изучив одну смету предстоящих поставок провизии для трех тысяч нидерландских военных в Бразилии, составленную в 1648 году в Западной Фрисландии, сделал вывод, что солдат хорошо кормили^{410}. Между тем в действительности обеспечение нидерландских гарнизонов по ту сторону Атлантики зачастую было крайне скудным. После завоевания Сальвадора (1624 год) один военный сразу же понял, что выжить в этом новом нидерландском форпосте будет нелегко. «Адмирал Якоб Виллекенс, — вспоминал он позже, — снабдил нас небольшим количеством продовольствия — предполагалось, что его должно хватить на целый год. [Но] если бы не захваченные нами корабли неприятеля, то вся команда флота умерла бы от голода и других мучений»^{411}. К декабрю 1624 года власти приказали собраться вместе всем чернокожим Сальвадора, которые вносили свою лепту в сокращение тех скудных запасов провизии, что еще оставались. Затем их отправили морем на юг от города, чтобы выменять у португальцев на быков, кур, свиней и фрукты. Однако португальцы отказались от этого предложения, и тогда голландцы высадились на берег, похитили быков, бросили чернокожих на одном из островов и отплыли обратно в Сальвадор^{412}. В первые месяцы 1625 года из-за нехватки мяса голландцам приходилось есть лошадей, кошек, собак и даже игуан. Впрочем, убивать кошек было запрещено, поскольку они помогали избавляться от крыс, которые разносили по городу чуму[480]. Во время возвращения голландцев в Европу после поражения в Бразилии ситуация едва ли была лучше: голодающие солдаты стали носить ожерелья из свинцовых пуль, грызя их, как лошадь удила. После того как они наконец добирались до Англии и получали даром изобильную свежую пищу, многие набивали живот до отказа и вскоре умирали^{413}.

На Кюрасао в первые годы после завоевания этого острова, состоявшегося в 1634 году, солдаты местного гарнизона не имели оснований для жалоб. Хлеб, сухари, сыр, уксус, фасоль, горох, вино и бренди им присылали из Соединенных провинций, а мясо поставлялось из поселений коренных жителей. Но после того, как почти весь скот был забит, ситуация с продовольствием стала шаткой. В 1640 году запасы муки и сухарей были израсходованы, и теперь солдатам полагался еженедельный рацион из бобов и трех фунтов мяса^{414}. В Суринаме гарнизон оказался на грани голода в 1672 году. «Худые, как борзые собаки», солдаты явились к губернатору Верстерре после того, как две или три недели были вынуждены обходиться без хлеба. Сообщив губернатору, что служба в таких условиях невозможна, они заявили о намерении сложить оружие и искать пропитание у индейцев[481].

В Пернамбуку заготавливать местное продовольствие во внутренних районах было невозможно, поскольку голландцы опасались попасть в засады^{415}.

Поэтому с самого начала их присутствия в этой колонии суровой необходимостью стали поставки съестных припасов из метрополии, включая сало, растительное и животное масло, а в особенности зерно, в котором была наибольшая потребность. В 1630 году ВИК даже призывала посланников Соединенных провинций в Англии и во Франции оказать содействие в этом вопросе, но иностранное зерно так и не поступило. Тем временем правящие советы в Утрехте, Гелдерланде и зеландском Схаувене запретили экспорт продовольствия, чтобы от голода не страдало их собственное население[482]. Самим солдатам больше всего требовались говядина и бекон, которые зачастую были в дефиците, а попытки выращивать за океаном привычные нидерландские овощи, такие как салат, редис, огурцы и репа, в лучшем случае имели лишь частичный успех[483]. Так или иначе, к 1636 году запасы продовольствия были настолько скудными, что один солдат, ожидавший отправки за океан на острове Тессел, просил свою семью прислать ветчины, копченого мяса и сыра, которыми он рассчитывал питаться в Бразилии. В письме родным этот человек сообщал о слухах, будто «пайки там будут не только маленькими, но еще и несвежими и полусгнившими»[484].

Исходно ВИК монополизировала поставки продовольствия из Нидерландов, но в конце концов, признав ограниченность собственных возможностей, уступила данную сферу частным торговцам^{416}. Однако на этом участие компании в обеспечении колоний продовольствием не закончилось. Директора ВИК утверждали, что закупать в метрополии бекон и отправлять его в Бразилию не имеет смысла, если можно доставить в колонию свиней и организовать их разведение. Поэтому всем палатам ВИК было предписано отправлять морем свиноматок и поросят[485]. Кроме того, палатам было разрешено отправлять в Бразилию рыбу — за это направление энергично взялась палата Зеландии[486]. Одновременно ВИК пыталась побудить поселенцев в Новых Нидерландах, чтобы те отправляли в Бразилию рыбу, муку и другую местную продукцию, но эта затея оказалась безрезультатной^{417}.

Проблему поставок продовольствия усугубляла тактика выжженной земли, которую использовали испанцы и португальцы. Когда в ноябре 1637 года три тысячи нидерландских солдат вторглись на территорию капитанства Сержипи, командующий войсками Габсбургов граф де Баньюоли и его неаполитанские солдаты отступили в Сальвадор. Но перед этим граф решил нанести по неприятелю экономический удар, приказав уничтожить посадки сахарного тростника и вообще все, что могло принести врагу пользу, включая пять тысяч голов крупного рогатого скота, а еще восемь тысяч голов отступающие угнали с собой^{418}. Основания для этих действий были очевидны: коровы и быки не только являлись источником мяса, но и играли значительную роль в производстве сахара.

Европейская ржаная и пшеничная мука экспортировалась в Бразилию из нидерландских портов, хотя ее легко можно было заменить местной мукой из кассавы (маниоки), из которой делали белый хлеб, выпечку и сухари. Маниока спасала от голода моряков многих нидерландских судов в Карибском бассейне еще с первых лет XVII века. Например, в 1624 году командующий экспедицией в Вест-Индию Питер Схаутен, прибыв на остров Сент-Кристофер, заставил местных индейцев заготовить маниоку^{419}. Поскольку употребление в пищу необработанной маниоки приводило к верной смерти от отравления, в Гвиане команды нидерландских кораблей и поселенцы полагались на приготовление этого растения туземцами, которые искусно удаляли его ядовитые части[487]. Иными словами, без помощи коренных жителей обеспечить провизию обычно не удавалось. Зависимость от поставок продовольствия индейцами сохранялась на протяжении всего XVII века, даже после того, как голландцы научились заготавливать маниоку самостоятельно[488]. Этой культурой можно было прокормить нидерландских поселенцев и в Бразилии, однако в 1638 году плантаторы массово проигнорировали постановление властей с призывом выращивать 200 клумб маниоки на одного раба. Виной тому была привлекательность производства сахара. Тем не менее администрация колонии не захотела идти на компромисс, приказав сахарным плантаторам посадить в январе и августе следующего года уже по 500 клумб маниоки на каждого раба. Это вызвало протесты со стороны плантаторов и lavradores de cana (мелких производителей сахара, не владевших мельницами), утверждавших, что в августе и сентябре рабы заняты рубкой тростника и переработкой сахара, после чего норма была снижена до 300 клумб на одного невольника. Однако призрак монокультуры не отступал — отчасти потому, что плантаторам пришлось отдать половину урожая маниоки администрации без денежной компенсации. Вместо денег они получали права требования, которые, вопреки заявлениям Высшего совета Бразилии, почти ничего не стоили[489]. Информация о том, как правильно обрабатывать маниоку, в нидерландских городах и военных лагерях по-прежнему отсутствовала. В 1646 году несколько солдат в Форт-Маурициусе на реке Сан-Франсиску умерли, а другие заболели после употребления приготовленной ими маниоки^{420}, а накануне нидерландской капитуляции в Бразилии она была лишь незначительным ингредиентом в рационе колонистов[490].

Экспедиции, организованные в начале 1640-х годов в Анголу, Сан-Томе и Мараньян, усугубили продовольственную проблему в Бразилии^{421}. К 1643 году склады в Ресифи были пусты, а военные умирали от голода. Солдаты проклинали тот день, когда подписали контракт, и ручались, что станут искать новых хозяев, которые будут лучше о них заботиться[491]. Правда, не все современники были уверены, что эти жалобы обоснованны. Например, Каспар ван Барле (Барлеус) считал, что солдаты из бедных или неудобных для жизни стран не стали бы возражать против имевшихся в Бразилии условий, а нидерландские солдаты, по его мнению, настолько привыкли к хорошему питанию, что были не в состоянии справиться с любыми лишениями^{422}. Однако ван Барле, никогда не бывавший в Бразилии, недооценивал серьезность ситуации. Даже в тех редких случаях, когда солдатам выдавалось мясо, его приходилось есть сырым из-за хронической нехватки дров, поскольку голландцы не осмеливались выбираться за пределы двух расположенных по соседству городов — Ресифи и Маурицстада^{423}. Чтобы дополнить свой рацион, солдаты иногда покупали продукты у торговцев, и впоследствии это оборачивалось для них новой бедой. Поскольку у солдат не было ни гроша, продовольствие приходилось покупать в кредит, так что к моменту окончания службы они зачастую не могли рассчитаться по долгам. Одному солдату, который получил фальшивую расписку, не дали возможности доказать, что его обманули, после чего он покончил с собой выстрелом из мушкета^{424}. В Луанде тем временем ситуация была настолько плачевной, что голландцы полагались на поставки продовольствия из Бразилии или были вынуждены покупать его у неприятеля[492]. Похожая участь ждала Мараньян, самую северную из территорий, захваченных нидерландцами в Бразилии: солдатам здесь приходилось довольствоваться лишь объедками, которые присылались из Ресифи, и уже через год удержание этого капитанства выглядело гиблым делом[493].

Восстание, начавшееся в Бразилии в 1645 году, имело катастрофические последствия для продовольственного снабжения. Во время осады Ресифи один солдат, находившийся на службе ВИК, писал в своем дневнике, что не мог рассчитывать на лучшее питание, чем мясо лошадей, собак, кошек и крыс[494]. Учитывая небольшой запас муки, который оставался на собственных складах компании и в хранилищах частных купцов, в феврале 1646 года ВИК организовала экспедицию с участием трех сотен солдат вместе с большим вспомогательным отрядом туземцев, чтобы похитить маниоку с вражеской территории возле острова Итамарака. Однако это начинание ждал удручающий провал: в ходе кровавой стычки с солдатами противника 80 голландцев, согласно португальскому источнику, были убиты, а многие ранены. Оставшиеся в живых бежали ни с чем на своих шлюпах^{425}. В июне 1646 года, в тот самый момент, когда катастрофа была на пороге, из Нидерландов прибыли два корабля с провизией, «Золотой сокол» (Gulde Valck) и «Элизабет» (Elisabeth)[495]. За день до их чудесного появления на складах оставалось всего четыре бочки муки^{426}. Управляющий совет Бразилии сообщил в Зеландскую палату ВИК, что все продовольствие израсходовано: «У нас больше нет ни гороха, ни бобов, ни крупы и пшеницы, ни соленого мяса, ни бекона. Жители вынуждены обходиться без хлеба. Из остатков муки мы печем хлеб для гарнизона, иначе солдаты взбунтуются и дезертируют» (цит. в^{427}).

Прибытие подкрепления Витте де Витта лишь усугубило проблему. После тяжелого поражения во второй битве при Гуарара-пише председатель Высшего совета Бразилии язвительно заметил адмиралу, что без этого разгрома армию не удалось бы прокормить^{428}. Тем не менее ситуация оставалась критической. В конце того же 1646 года представители Голландии в Генеральных штатах предупредили, что исчерпание запасов на складах в Бразилии может легко привести к капитуляции, и предложили выделить 200 тысяч гульденов на закупку продовольствия, однако настаивали на том, что каждая провинция должна внести свою долю. После непродолжительной дискуссии было направлено шесть кораблей и шесть малых судов с провиантом[496], но к тому времени Витте де Витт и его военный совет уже решили вернуться в Нидерланды — адмирал отказался погибнуть от голода вместе со своими моряками^{429}.

Объяснение принципиальной нехватки продовольствия кроется в огромных вложениях, которые требовались для оккупации Бразилии и военных действий на ее территории, но не были обеспечены достаточными поступлениями. ВИК не хватало ликвидных активов, доходы от бразильского сельского хозяйства были удручающими, а для содержания войск в Бразилии были необходимы непомерные суммы. В 1638 году Иоганн Мориц и его совет подсчитали, что ежегодно в Бразилию необходимо вкладывать 3,5 млн гульденов, включая 1,44 миллиона на вербовку, жалование и питание солдат^{430}. В течение следующих десяти лет расходы на содержание войск лишь росли. Согласно подсчетам центрального ревизионного ведомства Соединенных провинций, общая сумма, необходимая для оплаты и питания 9290 человек в Бразилии в 1648 году, составляла 2 123 672 гульдена[497]. ВИК, к 1636 году накопившая долги в 18 миллионов гульденов, была не в состоянии предоставить такие средства^{431}. На деле тотчас же после получения известий об успешном вторжении в Бразилию в 1630 году ВИК стала забрасывать Генеральные штаты и отдельные провинции депешами, требуя скорейшей выплаты жалования и предоставления продовольствия для находившихся там шести тысяч солдат[498]. Зависимость компании от финансовой помощи Генеральных штатов сохранится вплоть до капитуляции Бразилии в 1654 году — иными словами, бремя военных расходов легло на семь провинций Северных Нидерландов, однако они регулярно не выполняли свои обязательства[499].

Уже в марте 1631 года долг штатов провинций перед ВИК составлял 1,25 миллиона гульденов. Даже Голландия, единственная провинция, которая поначалу соблюдала порядок выплат, в 1634 году перестала делать взносы до тех пор, пока другие провинции не погасят свои долги^{432}. Ситуация не улучшалась, и, когда в 1649 году Генеральные штаты провели ревизию субсидий, направленных провинциями начиная с 1635 года, выяснилось, что ни одна из них не выплатила даже половины своей квоты, причем три провинции не перечислили и четвертой части (см. таблицу 2)[500]. Эта задержка привела к эффекту домино: ВИК, в свою очередь, не могла рассчитаться с адмиралтейством Амстердама, которое потратило не менее 605 205 гульденов на оснащение подкрепления, направленного в 1647 году, и еще одной эскадры два года спустя[501].

Таблица 2. Неоплаченные бразильские субсидии провинций Северных Нидерландов по состоянию на 1649 год

Источник: NAN, SG 4845, постановления Генеральных штатов от 11 марта 1649 года.

Примечание. Указанные суммы являются округленными.

Провинции не ставили свои выплаты в зависимость от каких-либо требований, однако исключение составляли Оверэйссел и Фрисландия. В 1645 году обе эти провинции, а также Гелдерланд выступили против назначения Ваутера Схоненборха преемником Иоганна Морица в Бразилии^{433}. Их недовольство деятельностью ВИК вновь проявилось спустя несколько лет. В 1651 году делегаты Оверэйссела в Генеральных штатах утверждали, что без проведения реформ в ВИК дальнейшие вливания денег в казну компании непозволительны[502]. Никаких конкретных предложений не прозвучало, однако Штаты Оверэйссела, должно быть, соглашались с критикой ВИК, исходившей от Амстердама и преобладавшей в памфлетах того времени, где указывалось на затратную структуру компании, бесхозяйственность и коррупцию ее директоров, а также отсутствие свободной торговли с Бразилией[503]. Но, за исключением этого случая, провинции не использовали невыплату субсидий для ВИК в качестве стратегии для решения конкретных проблем. Даже после накопления долгов на протяжении ряда лет они все равно согласились вносить свою долю в огромную сумму, которую Генеральные штаты утвердили для расходов на подкрепление 1647 года.

Единственной провинцией, которая не была уверена в необходимости посылать это подкрепление, была Фрисландия, где уже сложилась устойчивая практика уклонения от выплат своей доли в военных расходах Соединенных провинций, что регулярно приводило Генеральные штаты в отчаяние. Когда в 1635 году генеральный казначей Республики предъявил Фрисландии счет на сумму более шести миллионов гульденов, штаты этой провинции решительно отказались признать задолженность на такую сумму. Чтобы убедить Штаты Фрисландии предпринять необходимые шаги для пополнения казны Соединенных провинций, потребовался 18-месячный визит представителей Государственного совета в сопровождении солдат[504]. Столь же трудно было убедить Фрисландию в необходимости поддержки ВИК. Эта провинция всегда имела лишь поверхностное отношение к компании: из-за нехватки средств Фрисландия дважды упускала возможность создать собственную палату в ВИК, а ее недовольство по поводу периферийного положения в этой организации никуда не делось. По мнению статхаудера Фрисландии и Гронингена Вильгельма Фредерика, такое отношение могло измениться лишь в том случае, если Фрисландия обзаведется в ВИК собственной палатой. Возможно, Фрисландия рассчитывала добиться этого, когда в 1647 году истек срок устава ВИК и провинция поддержала ее слияние с ОИК, однако усилия представителей Фрисландии ни к чему не привели. Поэтому вполне естественно, что, как только звезда ВИК начала угасать, Фрисландия прекратила оказывать компании какую бы то ни было помощь, несмотря на уговоры других провинций. Иными словами, отказ Фрисландии выплатить свою долю в 600 тысяч гульденов на финансирование вспомогательной эскадры де Витта (в провинции эти расходы считали серьезным разбазариванием средств) соответствовал ее прежней позиции[505]. В 1653 году Штаты Фрисландии во время переговоров с очередной делегацией Генеральных штатов наконец дали четкие объяснения причин своей неуступчивости. Со стороны Республики, утверждали фрисландцы, не было представлено никаких выгод, на которые провинция могла бы рассчитывать в том случае, если возьмет на себя часть расходов. Кроме того, Штаты Фрисландии заявили, что прибывшая делегация не уполномочена обсуждать реорганизацию ВИК, которая, по их мнению, может произойти путем преобразования компании в государственную организацию. Утверждалось, что именно к такому плану «уже проявляли склонность некоторые провинции»[506], — возможно, данная формулировка относилась к упоминавшемуся выше проекту реорганизации ВИК, который был разработан Штатами Гелдерланда, но отклонен Генеральными штатами. Кроме того, раздражение во Фрисландии вызывал тот факт, что ВИК, в сущности, являлась частным предприятием, — этот момент выяснился несколько лет спустя, когда провинция отказалась платить за ополченцев, вернувшихся из Бразилии. По этому поводу из Фрисландии писали, что ВИК была основана для извлечения прибыли частными лицами и обременения [belastinge] жителей отдельных провинций, а не для общего блага[507].

Выплата жалований солдатам на службе Соединенных провинций никогда не была серьезной проблемой, отчасти благодаря последовательному соблюдению правила, когда провинции за свой счет содержали военных, размещенных на их территории. Именно поэтому провинции охотно решали вопрос с выплатой жалования, поскольку взбунтовавшиеся солдаты могли наделать бед^{434}. Правда, даже несмотря на этот риск, провинции не всегда вовремя выплачивали деньги. Однако ключом к успеху нидерландской армии в конечном счете была ее двойная финансовая подушка. Офицеры располагали собственными средствами, позволявшими им досрочно выплачивать жалованье солдатам, если это не могла сделать провинция[508]. Но еще важнее были военные поверенные — частные ростовщики, которые выплачивали авансом деньги, причитающиеся солдатам, командирам их подразделений, и получали за эти услуги ежемесячное жалованье (см.^{435}. Всякий раз, когда у провинций возникали долги, эти лица принимали меры, зачастую выдавая крупные суммы. Однако собственное положение военных поверенных было незавидным, поскольку они рисковали так и не получить свои деньги обратно, несмотря на отчаянные призывы к штатам провинций гасить свои долги^{436}. Таким образом, если в метрополии можно было воспользоваться услугами поверенных, то в Бразилии, где подобного института не существовало, а у офицеров не хватало средств, все издержки приходилось нести солдатам.

В Нидерландской Бразилии никогда не производилось достаточно собственной продукции, чтобы компенсировать гигантские расходы на содержание этой колонии. Плантации, благодаря которым Бразилия стала ведущим мировым производителем сахара, были уничтожены в ходе непрекращающейся войны, и единственное, что могли сделать нидерландские власти, — это вводить разнообразные налоги. Но даже вкупе с таможенными пошлинами налоговые поступления не могли удовлетворить потребности солдат. В 1646–1650 годах эту проблему могли бы решить многочисленные трофеи, захваченные на побережье Бразилии, но вырученные средства в итоге оказались в основном в руках отдельных поселенцев[509]. Между тем совет директоров ВИК лишь удосужился направить в Бразилию двух казначеев, чтобы они обрисовали ситуацию с финансами и предложили некие решения. С поставленной задачей эти лица не справились, после чего в Бразилии был назначен столь же беспомощный финансовый совет^{437}.

Сами солдаты обвиняли в своих бедах Высший совет Бразилии, однако его функционеры все же пытались находить прикладные решения. Например, в 1648 году они попытались создать продовольственную базу для Ресифи на острове Итамарака. Кроме того, ВИК раздавала земли поселенцам в обмен на часть урожая, снабжала их рабами и призывала выращивать самые разнообразные фрукты и овощи[510]. А когда эта инициатива оказалась безуспешной, Высший совет конфисковал провизию, которая была обнаружена на военных кораблях, снаряженных амстердамским адмиралтейством, — несомненно, эта мера была предпринята для того, чтобы накормить солдат[511]. В переписке с Генеральными штатами члены бразильского совета проявляли неизменное сочувствие к страдающим солдатам: «Печальна и позорна для страны, которой присягали эти солдаты, картина, когда эти люди ходят по улицам в тряпье и лохмотьях, причем отдельные лица не могут прикрыть ими срамные части и по виду больше похожи на нищих, чем на солдат»[512].

Возвращение из Бразилии в 1654 году было настоящим бедствием: многих солдат набили в трюмы кораблей как сельдей в бочке, а кому-то пришлось провести все обратное плавание на палубе. Оказавшись в метрополии, солдаты продолжали возлагать вину за все случившееся на Высший совет Бразилии[513], и их жалобы заслуживают доверия. Участники бразильских кампаний утверждали, что администрация колонии задним числом продавала основную часть продовольствия частным лицам, выплачивая жалование солдатам «легковесными деньгами», ценность которых была на 25% ниже в сравнении с деньгами в метрополии, а себе и армейским офицерам власти платили как раз «голландскими деньгами». Еще одним способом рассчитаться с солдатами для Совета Бразилии были натуральные выплаты — гнилым табаком и прокисшими вином и пивом[514]. В памфлете, опубликованном в 1655 году, выдвигалось и такое обвинение: накануне первого сражения при Гуарарапише члены совета отказались выплатить солдатам ежемесячное жалование, хотя офицеры свои деньги получили, — все это полностью соответствовало действительности[515]. Предполагалось, что причиной тому была жадность: власти рассчитывали, что многие солдаты погибнут, после чего члены совета смогут поделить их жалование между собой[516].

Репутация Совета Бразилии оказалась подмоченной еще и потому, что в последние годы существования колонии этот орган совершенно не проявлял сострадания, когда солдаты просили денег или одежду[517]. Неудивительно, что члены совета стали вызывать ненависть, — известен по меньшей мере один случай, когда солдаты ворвались в их покои, требуя выплатить жалование[518].

Впрочем, подлинные виновники такого положения дел находились по другую сторону Атлантики — речь, конечно же, идет о властях метрополии, которые в 1640–1650-х годах не уделяли Нидерландской Бразилии должного внимания. Как следствие, в последние годы существования этой колонии ее гарнизон представлял собой жалкое зрелище. Армии недоставало не только продовольствия и одежды, но и древесины, камня, известняка, черепицы, железа и китового жира, использовавшегося для освещения, — все эти материалы требовались для ремонта помещений, где жили солдаты в Ресифи. Поскольку казармы были настолько ветхими, что солдаты могли ночевать в них только под угрозой собственной жизни, они стали спать под открытым небом[519]. Страданиям не было конца, и после возвращения в Соединенные провинции офицеры и солдаты в один голос рассказывали о своих тяготах на протяжении предыдущих восьми лет. Из-за непрерывных неприятельских осад, нищеты, нехватки продовольствия и других невзгод им «приходилось жить между голодом и мечом»[520].

Рис. 6. Столкновение французских и нидерландских войск на Тобаго в 1677 году. Картина Ромейна де Хоге, публикуется с разрешения Рейксмюсеума (Амстердам)

В 1660–1670-х годах власти метрополии относились к рядовым солдатам ненамного лучше. Например, ВИК не стремилась возвращать домой 130 солдат, которых де Рёйтер оставил в африканском форте Горе в октябре 1664 года, поскольку найти им замену было нелегко. И даже после того, как жены военнослужащих этого гарнизона обратились с петицией в адмиралтейство Амстердама, которая была рассмотрена Генеральными штатами в августе 1666 года, ВИК начала возвращать солдат на родину лишь больше года спустя[521]. Последний пример из этой серии: в 1670 году управляющий колонией на острове Тобаго признался, что у служивших там солдат отсутствовали носки, обувь, одежда и провиант. Спустя семь лет из-за плохого снабжения эта колония деградировала из-за голода, существенно сократившего голландское население острова, хотя плантаторы и люди с деньгами могли организовать там важный центр производства товарных культур. Если верить английским источникам, то население Тобаго за несколько месяцев сократилось с тысячи переселенцев и 600–700 солдат всего лишь до 300–400 человек, что облегчило завоевание острова французским адмиралом д’Эстре (см. рис. 6)[522].

В качестве примеров того, как матросы и солдаты не желали связывать свою судьбу с Нидерландской империей, можно привести многочисленные инциденты на борту кораблей, направлявшихся в Бразилию. Одна из флотилий не могла отплыть туда на протяжении трех месяцев из-за необычайно суровой зимы 1645–1646 годов, типичной для «малого ледникового периода» XVII века, а затем еще на два месяца застряла на острове Уайт[523]. Матросы и солдаты, в течение нескольких месяцев находившиеся на борту корабля «Лоанда», пережив бурю, дождь и ледяной холод, направили совместное прошение своему командиру, пока судно оставалось на Уайте в ожидании благоприятной погоды. Опасаясь умереть от нищеты и болезней, команда просила сняться с якоря и вернуться домой^{438}. В 1647 году, когда еще одна группа солдат ожидала отправки в Бразилию из Зеландии, из Ресифи прибыл флот с отслужившими свой срок военными. Их рассказы о голоде и лишениях произвели такое впечатление, что новобранцы пытались бежать всеми возможными способами, однако их усилия оказались тщетными (см.^{439}). Шестерым морякам, стоявшим на вахте на другом корабле, который готовился отплыть в Бразилию в 1648 году, повезло больше: когда их судно прибыло на рейд Брауэрсхафена, они выбрались на берег и исчезли[524].

Нехватка продовольствия и перспективы никогда больше не увидеть родные места могли способствовать тому, что матросы и солдаты игнорировали инструкции и демонстрировали непокорность. Матросы на борту одного нидерландского каперского судна, которое в 1654 году три месяца находилось в плавании в поисках португальских кораблей, утратили веру в будущее из-за отсутствия провизии и жалования, хотя предшествующие восемь-девять лет служили верой и правдой. Переломный момент наступил после того, как выяснилось, что их корабль не сможет причалить в Ресифи, где только что капитулировала голландская армия: 66 человек на борту подняли бунт и, взяв судно под свой контроль, направились в Пуэрто-Рико[525]. Для солдат дезертирство зачастую было возможностью выместить свое недовольство жалованием. Скорее всего, именно это обстоятельство было основной причиной для бегства 257 солдат из нидерландского контингента в Бразилии в 1645 году^{440}. Впрочем, не все дезертировавшие солдаты в дальнейшем вливались в ряды португальских войск — кое-кто начинал заниматься разбоем, грабя путешественников или совершая набеги на плантации и поместья[526]. Но чаще всего дезертиры добирались до поселений какой-нибудь враждебной Соединенным провинциям европейской державы и записывались там на службу. Например, в 1659 году шестеро солдат, служивших в Новом Амстеле, амстердамской колонии в Делавэре, дезертировали со своими женами и прислугой в соседнюю английскую колонию Мэриленд — поводом для этого, несомненно, стали тяготы, связанные с болезнями и недоеданием, от которых в течение года умерли сто жителей нидерландской колонии[527].

Забастовки и мятежи были потенциально мощным оружием солдат и матросов. В 1635 году солдаты на Кюрасао, измотанные заготовкой дров, добычей соли, строительством фортификаций и к тому же не знавшие о планах ВИК в отношении этого острова, потребовали прибавки к жалованию. Получив отказ, они прекратили работу и заставили своего командира дать обещание, что тот отправит гонцов за испанским вином^{441}. Лишь спустя восемь месяцев был раскрыт заговор с целью убийства командира и других офицеров, но вот примечательный факт: зачинщиков пощадили, из-за чего укрепления на Кюрасао не были достроены, поскольку уважение солдат к своим командирам резко упало^{442}. Недостаток дисциплины наблюдался и в последние годы существования Нидерландской Бразилии, потому что офицеры, опасаясь мятежа, не занимались закручиванием гаек[528]. Тем временем угроза солдатского бунта возникла и в Луанде: спасти ситуацию могла лишь быстрая отправка в эту колонию свежего контингента. Солдаты, давно служившие в Луанде, стремились к «освобождению», и для решения этой проблемы власти Ресифи в феврале 1648 года отправили на противоположный берег Атлантики 135 добровольцев[529].

Это слово — освобождение — говорит само за себя: солдатчина во многом действительно напоминала рабство. Один историк перечислил следующие черты сходства в положении солдат и рабов: и те, и другие использовались для тяжелого ручного труда, подчинялись строгому регламенту и подвергались схожим наказаниям, а также совершали побеги^{443}. Кроме того, белые элиты беспокоились о том, чем обернется увольнение множества солдат после окончания войн или экспедиций, точно так же, как опасались последствий, к которым может привести освобождение чернокожих рабов[530]. Это беспокойство было оправданным. В 1628 году один ветеран флотилии Нассау, разгневанный тем, что ему не выплатили положенные деньги, напал на нескольких членов совета адмиралтейства Амстердама[531]. Два года спустя компания из 40–50 пьяных ветеранов героической эскадры Пита Хейна, среди которых были как матросы, так и солдаты, прослышала о том, что им якобы досталась слишком большая доля захваченных испанских сокровищ. После этого они с барабанным боем и пушкой явились к штаб-квартире ВИК Вест-Индис Хёйс и попытались разграбить хранившееся там серебро, хотя эта затея оказалась тщетной[532].

Затянувшийся конец Нидерландской Бразилии внушал опасения и властям в метрополии. В 1649 году Государственный совет обратился к Генеральным штатам, чтобы те попросили провинции как можно скорее выплатить жалования возвращающимся офицерам и солдатам во избежание катастрофы[533]. В следующем году моряки, незадолго до этого вернувшиеся на двух кораблях из Бразилии, подвергли издевательствам трех членов адмиралтейства в Энкхёйзене, пообещав им серьезные проблемы. В ответ градоначальство раздало жителям порох и свинец, призвав их ждать сигнала, когда можно будет взяться за оружие, чтобы защитить членов адмиралтейства[534]. В 1660 году угрозы поступали в адрес великого пенсионария Йохана де Витта, причем вновь из Энкхёйзена. Некий Виллем Слот сообщил в письме де Витту, что тому следует опасаться за свою жизнь, если людям, служившим в Бразилии, не будут выплачены деньги[535]. Как отреагировал на это де Витт, неизвестно, но некоторые представители власти (например, в Амстердаме в начале первой англо-голландской войны в 1652 году) были охвачены страхом. В сентябре 1652 года начались волнения моряков по поводу выплат жалования. После того, как полсотни матросов забросали камнями солдат, двое зачинщиков по распоряжению магистрата были казнены, а в город были введены войска во избежание новых беспорядков. В Роттердаме из-за опасений в связи с матросскими бунтами вновь пригодились застоявшиеся без дела виселицы (см.^{444}).

В 1654 году возвращение на родину большого количества людей, которым причиталось жалование, не спровоцировало восстаний, но угроза насилия отступала медленно. В августе нидерландский дипломат Лиуве ван Айтзема в беседе с английским коллегой в Гааге уловил разлитую в обществе атмосферу страха: «Сюда уже прибыло множество солдат из Бразилии, а ожидается еще больше. Этим людям не платят, они недовольны и находятся в полудиком состоянии. Голландия обещала выделить на всех 40 тысяч гульденов, чтобы заплатить каждому жалование за два месяца, а каждому офицеру — за месяц. Предполагается, что после этого они получат приказ покинуть Гаагу, ибо они способны напугать людей. Что за времена настали! Повсюду так и хотят устроить волнения и беспорядки»[536].

Опасность вражеских пуль или засад, разумеется, была неотъемлемой частью солдатской жизни. Однако солдаты в Нидерландской Атлантике влачили незавидное существование и вне поля боя. Пища была скудной, однообразной и часто портилась. Телесные наказания за мелкие провинности стали привычной практикой. Лишь немногие солдаты могли представить себе, чем они будут заниматься после истечения действующего военного контракта. Тем не менее солдаты действительно проявляли преданность — своей нации, религии или тому, кто принял их на службу (государственным структурам или ВИК)[537]. Кроме того, как мы еще увидим, общая ненависть к неприятелям-католикам на их собственной территории могла вдохновлять солдат на акты святотатства, которые не имели практического смысла, но поддерживали esprit de corps[538], и это был немаловажный момент.

Солдаты (и в меньшей степени матросы) в Нидерландской Атлантике оказались перед лицом общей незавидной судьбы, поскольку именно им предстояло расплачиваться за неэффективное управление Нидерландской империей. Именно потому, что безграничные амбиции не были подкреплены стабильным потоком средств для гарнизонов по ту сторону Атлантики, те же самые солдаты, которые помогали удерживать и расширять имперские владения, не могли своевременно получать жалование и хорошее питание. Все это обернулось серьезными последствиями: в ключевых регионах Атлантического мира голландцы капитулировали без каких-либо усилий. В качестве примера можно привести несомненную связь между лишениями нидерландских войск в Сальвадоре в 1625 году и их готовностью начать переговоры с испано-португальским флотом. Неслучайной была и капитуляция голландцев перед португальской эскадрой в Луанде в 1648 году, которая произошла в то самое время, когда солдаты жаловались на скудный провиант и выражали нежелание служить после истечения срока контракта. Эту колонию можно было спасти, если бы солдаты, отправленные из Ресифи в Луанду 29 июня 1648 года на помощь местному гарнизону против флотилии Сальвадора Коррейи ди Са, выполняли приказы. Но вместо этого они захватили штурвал на корабле «Преданный пастух» и направили его в Рио-де-Жанейро, где продали судно за бесценок. Именно так захваченная голландцами Луанда осталась без свежего подкрепления и капитулировала[539].

Из-за мятежей голландцы утратили и свои позиции на море у берегов Бразилии. Первый бунт вспыхнул на борту корабля «Дельфин», снаряженного по заказу адмиралтейства Роттердама. Его капитан Йоб Форант не обращал внимания на жалобы экипажа на то, что больные матросы гибнут из-за недостаточного питания, — страдавшие цингой моряки вопили, что хотят наесться досыта, прежде чем умереть^{445}. Двадцать девятого мая 1649 года несколько солдат захватили штурвал «Дельфина» с криками, что их служба кончена, а пища, которой их кормит ВИК, несъедобна. Затем мятежники направились в метрополию, где заявили властям, что из-за ветров и течений их корабли ушли слишком далеко на север, в связи с чем вернуться в Ресифи не представлялось возможным^{446}. Именно с этого эпизода начался морской исход из Нидерландской Бразилии, и до конца 1649 года примеру «Дельфина» последуют еще семь кораблей, захваченных отслужившими свой срок и терпящими лишения моряками, которые проигнорировали инструкции и рекомендации Высшего совета Бразилии. В том же 1649 году колонию покинул и Витте де Витт. Два его боевых корабля взяли курс на Соединенные провинции после того, как Генеральные штаты бросили адмирала на произвол судьбы. Опасаясь, что состояние его кораблей продолжит деградировать, а матросы поднимут голодные бунты, де Витт не видел оснований оставаться в Бразилии[540]. Тот же сценарий повторился в 1652 году, когда моряки десяти военных кораблей, прибывших в Бразилию двумя годами ранее, взбунтовались и вернулись домой^{447}.

Этим примерам последовали солдаты в Пернамбуку, которые тоже стали отказываться от своих обязанностей. Многие пехотинцы предпочли не вступать в бой с неприятелем в ключевом первом сражении при Гуарарапише из-за того, что им не полностью выплатили жалование. Триста пятьдесят человек, занявших Олинду сразу после этой битвы, также не стали сражаться с направленной против них полусотней португальцев, а вместо этого покинули захваченный форт и объявились в Ресифи с воплями о том, что им нужны деньги^{448}. Солдаты вновь сыграли главную роль при окончательной капитуляции в Бразилии, о чем поведал командующий армией генерал-лейтенант фон Схоппе после возвращения в метрополию. Вызванный в Генеральные штаты, фон Схоппе представил доклад, в котором изложил собственные соображения в пользу сдачи Бразилии. Во-первых, ему не хватало регулярных войск, чтобы укомплектовать гарнизоны фортов и защищать колонию. Во-вторых, его бойцы были настолько больными, безвольными и отчаявшимися из-за плохого питания и невыплат жалования, что по прибытии португальского флота откровенно заявили: час искупленья пробил. По словам солдат, это был момент освобождения от тирании и рабства[541].

Такую оценку подтвердили представители гражданской администрации Нидерландской Бразилии Схоненборх и Хакс: согласно их письменным свидетельствам, при появлении португальского флота солдаты заявляли, что воочию видят собственное избавление^{449}. Пусть служившие в Бразилии и Анголе солдаты и не были рабами, но они жаждали свободы не меньше, чем другие подневольные группы жителей Америки. Когда законтрактованных европейских работников на английском острове Невис в 1625 году при появлении испанского флота принудили к военной службе, они отреагировали точно так же, как и солдаты в Нидерландской Бразилии. «Свобода, радостная свобода!» — восклицали они вместо того, чтобы сражаться[542]. Испанцы и португальцы были не их личными неприятелями, а неприятелями их подлинных врагов — их хозяев.

Солдаты и матросы внесли решающий вклад в расширение и защиту Нидерландской Атлантики, однако им не только плохо платили — если это вообще происходило, — они еще и страдали от множества других лишений. Имперской метрополии не было дела до людей, которые защищали нидерландскую колонию в Бразилии, и те в конце концов отказались идти в бой. Побитые и контуженные, голодные и измученные годами пустых обещаний, именно они сдали главную нидерландскую колонию в Атлантике. В результате создание политической империи было обречено — однако империя коммерческая все же состоялась.