Звездный час Нидерландов. Войны, торговля и колонизация в Атлантическом мире XVII века

Глава 6 Миграция и колониальные поселения

В XVII веке Нидерландская Атлантика выступала одновременно и театром военных действий, и торговым мостом, соединявшим континенты, — но не являлась магистральным направлением для европейских переселенцев. Такая ситуация не была связана с отсутствием соответствующих планов. После завершения Двенадцатилетнего перемирия отдельные голландцы стали продвигать идею масштабной эмиграции. Например, автор одного из опубликованных в то время памфлетов рекомендовал в связи с перенаселенностью Соединенных провинций заниматься колонизацией Нового Света, территория которого могла бы выступить в качестве asylum pauperum[750]^{589}. Персонаж еще одного такого сочинения — опубликованного в 1623 году публицистического диалога — не соглашается с мнением, что в нидерландских колониях будет нехватка людей. По его словам, данная идея нелепа, поскольку активность инквизиции будет способствовать тому, что в колонии, основанные голландцами, будут постоянно прибывать их единоверцы из католических стран, которые помогут просвещать заблудших язычников и индейцев[751]. Однако четверть века спустя стало очевидно, что переселенцев все-таки недостаточно. Один из персонажей памфлета Haerlems Schuytpraetjen[752] (1649) утверждал, что даже если голландцам удастся вернуть все утраченные территории в Бразилии, то колонию это не спасет. Для Бразилии, по его мнению, требовалось десять тысяч иммигрантов, и убедить такое количество людей покинуть родные места не получилось бы никакими налоговыми льготами или свободой вероисповедания. Так что если ВИК намерена возвращать «нашу» Бразилию под власть Соединенных провинций, то ей удастся заселить эту колонию исключительно французами, англичанами, португальцами и чернокожими, то есть не жителями республики. Нидерландцы по природе своей непригодны для создания заморских колоний, продолжал персонаж памфлета, приводя в подтверждение этого тезиса острова Карибского моря, которые были столь же доступны для голландцев, сколь и для французов и англичан, селившихся в этих местах тысячами. И что получилось у голландцев в Новых Нидерландах, где они и палец о палец не ударили? По своим размерам, заключал с некоторым преувеличением герой памфлета, эта колония не составляла и сотой части английской Виргинии.

Поскольку миграция не являлась приоритетом для ВИК, во многих случаях руководители компании оставляли организацию переселения на усмотрение лиц, имевших для этого ресурсы. Однако политика ВИК оказывала влияние на миграцию даже в тех случаях, когда компания не занималась созданием заморских поселений. Противники торговой монополии ВИК связывали дискриминацию купцов, не участвовавших в деятельности компании, с нежеланием потенциальных мигрантов пересекать Атлантику. Те жители Нидерландов, которые смогли преодолеть препятствия и переселились в Америку, оказывались в привычном для себя мире. Сельскохозяйственные культуры, законы, праздники, основополагающая роль Реформатской церкви — все это напоминало им о покинутой стране и в то же время выступало в качестве основ при строительстве империи.

Персонаж процитированного выше памфлета оказался прав: на всем Американском континенте не появилось ни одной густонаселенной нидерландской колонии. Малолюдной оставалась даже Бразилия — колония с наибольшим количеством жителей. В пиковый момент (1640 год) численность населения той части Бразилии, которая находилась под контролем голландцев, составляла, вероятно, от 90 до 110 тысяч человек. Однако в подавляющем большинстве это были жители территорий, завоеванных в предыдущем десятилетии[753], а после начала восстания против голландцев под их властью осталась лишь незначительная часть этих людей. Согласно одному из демографических подсчетов, в сентябре 1645 года в Нидерландской Бразилии проживало 13 378 человек, причем более половины из них были выходцами из Европы (см. таблицу 3)^{590}. Следующей по численности населения колонией были Новые Нидерланды, где к моменту их завоевания англичанами в 1664 году проживало от семи до восьми тысяч человек, — до этого количество жителей здесь постоянно росло благодаря как иммиграции, так и естественному приросту[754]. В первые годы существования ВИК в ключевом поселении Новых Нидерландов — Форт-Оранье — проживало не более восьми семей и 10–12 моряков на службе компании, и даже к 1650 году во всей этой колонии проживало не более двух тысяч человек (см.^{591}). Население колонии в Суринаме, по оценкам местных плантаторов, в 1671 году составляло 3800 человек, хотя за последующий десяток лет увеличилось более чем на 1000 жителей, несмотря на смертность и эмиграцию[755]. Но даже этот рост населения не привел к тому, что столица Суринама Парамарибо обзавелась полноценными признаками города. По словам одного из прибывших туда губернаторов, это была унылая, запущенная, бедная и полуразрушенная местность, где имелись считаные жилые помещения^{592}. Примечательным моментом для империи, чья метрополия относилась к наиболее урбанизированным территориям тогдашнего мира, было то, что нескольким нидерландским колониям действительно недоставало настоящей городской среды. В Эссекибо, например, города так и не возникло^{593}.

Таблица 3. Население нидерландских колоний в Америке

^a См.^{594},^{595}.

^b См.^{596}.

^c ZA, SZ 2035/225, обращение жителей Суринама в Генеральные штаты от 11 марта 1671 года;^{597}.

^d См.^{598}. Оценка количества рабов на Тобаго в семь тысяч человек, которую приводит Йоханнес Хамелберг^{599}, чрезвычайно завышена. См. также^{600}.

^e См.^{601}.

^f См.^{602}.

^g См.^{603}.

^h Согласно одной из оценок, в конце 1650-х годов там насчитывалось 1,5–1,6 тысячи жителей, однако из-за голода население резко снизилось (см.^{604}).

ⁱ Послание полковника Теодора Кэйри герцогу Олбермарлу, остров Синт-Эстатиус, 23 августа 1665 года, в^{605}.

^j В местной еврейской колонии в 1664 году проживали 60 европейцев и 80 африканских невольников;^{606}. В первоначальной христианской колонии в Кайенне насчитывалось 30–40 поселенцев, однако данные об африканских рабах отсутствуют. Согласно оценке автора, их насчитывалось 50 человек (см. NAN, SG 5767, послание директоров ВИК Й. Рейкартса и Давида ван Барле Генеральным штатам, Амстердам, 21 февраля 1664 года). В Бербисе в 1680 году насчитывалось менее сотни европейских поселенцев (см.^{607}).

Небольшие группы нидерландских колонистов поселились в Гвиане и прилегающем к ней районе Амазонии. На эти земли также претендовала Габсбургская монархия, но поселений выходцев с Пиренейского полуострова там не было — в действительности это по-прежнему были территории индейцев. Нидерландские поселенцы рассредоточились по обширному пространству, хотя предпочтительными местами среди них были западная часть Гвианы (в особенности Кайенна) и устье реки Ояпоки (Виапоко), где нидерландские купцы и колонисты демонстрировали практически непрерывную активность с 1598 по 1677 год^{608}. Но как здесь, так и в других местах масштабы переселения из Соединенных провинций по ту сторону Атлантики были столь скромны, что один голландец, участвовавший в экспедиции Хендрика Брауэра и попавший в плен в Чили, признался, что поселенцы никогда не приедут добровольно, поэтому их придется завлекать сюда обманом[756]. В одном из памфлетов того времени говорилось, что люди вообще не готовы покидать родные места, если их к этому не принуждают или же если они не питают надежды на улучшение материального положения. Как утверждает один современный социолог, мотивом для переезда людей выступает ощутимый разрыв между имеющимся уровнем удовлетворенности своей жизнью и тем положением, которого они ожидают достичь на новом месте[757]. Руководство ВИК признавало, что найти себе занятие в Соединенных провинциях могли все желающие работать, то есть какие-либо причины для переезда в далекую страну, где человека ждало неизвестное будущее, отсутствовали[758]. Кроме того, директорам ВИК не было известно то обстоятельство, что более столетия, начиная с 1570-х годов, в экономике продолжался цикл роста реальных заработных плат, и только в 1680-х годах они начали снижаться^{609}. Потенциальные мигранты осознавали, что искать добра от добра по ту сторону океана незачем (см. карту 4). И даже когда во время войн 1650–1660-х годов происходил рост цен, люди занимали выжидательную позицию, рассчитывая на быстрое восстановление экономики. Приличное число иммигрантов в эти десятилетия привлекали только Новые Нидерланды. В одном из памфлетов тех времен сомнения нидерландских фермеров по поводу переселения в эту колонию объяснялись неудачами их товарищей, обосновавшихся в Рейнском Пфальце, Восточной Фрисландии и Бранденбурге[759]. Зная об этом безуспешном опыте, потенциальные переселенцы задумывались о том, стоит ли им перебираться за океан.

Карта 4. Нидерландская Атлантика XVII века

Одной из причин сохраняющейся малонаселенности колоний было небольшое количество переселявшихся туда женщин. Социальная среда в первых колониях по ту сторону Атлантики формировалась мужчинами — в этом смысле она была продолжением жизни на борту корабля[760]. Женщин иногда вообще не пускали на корабли, поскольку предполагалось, что их присутствие может привести к конфликтам на сексуальной почве^{610}. В 1633 году накануне завоевания испанцами нидерландской колонии на острове Святого Мартина там проживали 95 белых мужчин и всего две голландские женщины[761]. Столь же редким было женское население на раннем этапе освоения Кюрасао, куда в 1639 году прибыл новый губернатор вместе с 250 мужчинами (которые частично заменили отслуживших свой срок колонистов), в результате чего общая численность мужского населения колонии выросла до 273 человек. Вместе с ними прибыли и десять женщин, но в течение всего лишь года даже это скромное количество сократилось вдвое, поскольку одна из них умерла, а четверо вернулись в Европу[762]. В сравнительно небольшом количестве женщины присутствовали и в нидерландских торговых форпостах в Африке, куда сотрудники ВИК крайне редко брали с собой своих супруг.

Нехватка женщин ощущалась не во всех колониях. Согласно переписи населения, проведенной в Ресифи в 1645–1646 годах, там насчитывалось 855 мужчин и 452 женщины, а также 397 детей, причем все эти поселенцы были частными лицами. Еще пять сотен женщин и детей числились на иждивении служащих ВИК, и можно с уверенностью предположить, что женщины составляли не менее половины этой группы. Если все они проживали в столице Нидерландской Бразилии, то всего в Ресифи должно было насчитываться около 700 женщин европейского происхождения[763]. Еще один похожий пример обнаруживается на острове Синт-Эстатиус, где после английского завоевания в 1665 году на верность новым властям отказались присягнуть 76 мужчин, при которых было 42 женщины и 132 ребенка[764]. Из всех колоний наиболее значительная доля женщин присутствовала в Новых Нидерландах — по меньшей мере в последнее десятилетие голландского правления, когда 70% всех поселенцев составляли семьи[765].

Со стороны ВИК не предпринималось каких-либо действий, облегчавших женщинам самостоятельную миграцию в колонии. Возможность перебраться за океан появлялась у женщин лишь в том случае, если они состояли в браке. К тому же Амстердамская палата ВИК требовала от них предъявить доказательство того, что муж просил жену составить ему компанию^{611}. В Нидерландской Бразилии, конечно, проживали и одинокие женщины, но это, как правило, были вдовы — их количество (прежде всего уроженок Германии), быстро выросло после начала восстания в 1645 году, а в особенности после сражений при Гуарарапише 1648–1649 годов, в которых погибло около 1550 солдат нидерландской армии. Несколько вдов, пытавшихся добывать пропитание для своих детей за пределами Ресифи, были арестованы и отправлены в тюрьму. Почти все они хотели вернуться в Соединенные провинции, но лишь немногие имели для этого достаточно средств, а от некоторых женщин даже потребовали выплатить ВИК долги, которые остались от их покойных мужей. После 1645 года в Бразилии также увеличилось число сирот. Когда попечители сирот из Маурицстада, в чьи обязанности входило назначение опекунов для детей, лишившихся родителей, признали, что потеряли контроль над ситуацией, власти назначили для сирот, большинство из которых за неимением приюта обитали в больнице Ресифи, приемных родителей^{612}.

Не все женщины прибывали в колонии в качестве супруг служащих ВИК или свободных поселенцев. Была и небольшая группа женщин, которые нанимались на работу к мужчинам-колонистам. Например, в 1659 году контракты с переселенцами, собиравшимися уехать в Новый Свет, заключили две женщины. Одна из них, Яннетье Янс, нанялась на два года в качестве домашней прислуги к амстердамскому купцу Давиду Диасу Антунесу, который планировал отправиться в Кайенну, — именно он оплатит ее проезд, питание и кров как во время, так и после путешествия[766]. Мулатка по имени Сара служила в семье жителя Кюрасао Исаака Серрано, и для нее такая работа не была чем-то новым: до того как наняться на три года в качестве экономки на остров, она в течение 19 лет выполняла ту же самую работу в доме одной амстердамской семьи[767].

Препятствием для переезда по ту сторону Атлантики для многих женщин из Старого Света могли быть сообщения об опасностях, которым подвергались колонисты. Разумеется, рискованным делом было уже само плавание через океан. В 1658 году один нидерландский корабль, на борту которого находились 160 добровольных переселенцев, направлявшихся в колонию Новая Зеландия, был захвачен берберийскими корсарами, его пассажиры оказались в рабстве в Северной Африке[768]. По такому же сценарию два десятилетия спустя развивалась еще одна история. После окончания шестилетней войны с Францией 42 человека из Соединенных провинций — мужчины, женщины и дети — отправились в Суринам, рассчитывая начать там новую жизнь. Однако все они тоже были захвачены берберийскими корсарами и обращены в рабство в Алжире[769]. Еще одной напастью были болезни. Например, в 1677 году будущих поселенцев на корабле, направлявшемся на реку Ояпоки, погубила заразная болезнь — тела 43 или 44 человек нашли упокоение на дне морском[770].

Бичом нидерландских колоний была и возвратная миграция. Пересекать океан в обратном направлении переселенцев могли заставлять обязательства перед семьями, тоска по родине и различные другие обстоятельства наподобие восстания в Бразилии[771]. Например, пекарь Ханс Фредерикс вернулся домой с Кюрасао, потому что уже несколько лет был помолвлен с вдовой в Голландии и боялся, что в его отсутствие она выйдет замуж за кого-то другого[772]. Плантатор Николас де Заутте утверждал, что покинул Суринам из-за сильных болей в спине, мучивших его и его супругу[773]. Последняя к тому же добавляла, что колония «напоминает Содом и Гоморру»: ложь, мошенничество, вопли, оскорбления и пьянство были там привычным делом, а тех, кто вел себя иначе, обзывали «доносчиками и святошами»[774]. Множество других людей пытались поймать счастливый случай сразу после переселения, стремясь быстро сколотить состояние и вернуться домой. В результате в Новых Нидерландах колониальное общество находилось в постоянном движении: купцы и посредники сновали туда-сюда между Старым и Новым Светом, чиновники уезжали после окончания срока службы, а фермеры и ремесленники возвращались назад, если земля обетованная не оправдывала их ожиданий^{613}.

Поначалу вернуться из Ресифи в Соединенные провинции было довольно просто, однако в 1647 году процедура усложнилась после выхода распоряжения, согласно которому каждый, кто собирался отбыть обратно, должен был внести свое имя в соответствующий список за шесть недель до отплытия. Эта мера была предпринята для того, чтобы из Бразилии не смогли улизнуть должники и преступники[775]. Перед тем как корабль поднимал якорь, находившихся на палубе досматривали сборщик налогов, один из членов местного совета и несколько унтер-офицеров, при этом каждый закоулок обыскивался в поисках несанкционированных пассажиров[776]. Однажды матросы разрешили подняться на борт мужчине и женщине, не получившим разрешения на отъезд и не внесшим свои имена в список, и эта пара так испугалась приближающегося мытаря, что спряталась в бочке, — позже выяснилось, что они задохнулись^{614}.

Среди многочисленных переселенцев, которым все же удалось покинуть Ресифи после 1647 года, были Адриан Крейнен Пост и его жена Клара. В конце 1649 года они добрались до родных мест, но уже в июне 1651 года отправились на остров Статен-Эйланд[777]. Это был не единственный случай, когда вернувшиеся обнаруживали, что больше не могут жить в Соединенных провинциях. Исаак де Расьер, занимавший пост первого секретаря Совета Нового Амстердама, впоследствии стал купцом в Бразилии и жил там вместе с женой Евой. После капитуляции Бразилии супруги были вынуждены вернуться в метрополию, однако вновь перебрались в Америку в 1669 году, поселившись на Барбадосе[778]. Некоторые возвращавшиеся мигранты успешно использовали свои колониальные связи и опыт. Например, Абрахам Драго (1628–1697) четыре года прожил на Кюрасао, после чего в 1655 году вернулся в Амстердам, где стал одним из купцов, наиболее активно торговавших с этим островом. Он также путешествовал на Кюрасао и обратно, способствуя переселению других людей: вместе с Драго прибывали целые семьи (см.^{615}). Другие поселенцы в Нидерландской Америке — как мужчины, так и женщины — также неоднократно пересекали океан, чтобы поддерживать и расширять свои коммерческие связи^{616}.

Мигранты, отправлявшиеся из Соединенных провинций, чтобы начать новую жизнь по ту сторону океана, были преимущественно городскими жителями. Среди первой группы переселенцев, высадившихся в Новых Нидерландах, чтобы в течение шести лет заниматься там земледелием, было немало людей без опыта работы в сельском хозяйстве — они вернулись на родину еще до истечения срока контракта^{617}. Напротив, купцов, владельцев мелких предприятий и постоялых дворов в Нидерландской Америке было немало[779]. Один протестантский священник, владевший плантациями в Суринаме, писал своему дяде, что фермеры здесь не нужны вовсе. Заниматься сенокосом и севом в этой колонии не требовалось, а обучить чему-либо невольников фермер не мог — вместо этого он сам должен был учиться у рабов, как сажать различные культуры, валить лес и делать грядки[780]. Востребованными за океаном были навыки плотников, каменщиков, кузнецов, корабельных мастеров, изготовителей шлюпов и пильщиков[781].

Люди, стремившиеся к бюрократической карьере, в Атлантическом мире встречались редко. И все же возможности для умных и трудолюбивых молодых мужчин, которым предоставляли жилье и питание, а также платили вполне приличное жалование, существовали. В Бразилии, где губернатор и его совет могли формировать структуры гражданской службы по своему усмотрению, можно было найти работу счетовода, писаря, судебного пристава, городового, тюремного надзирателя и коммиса (делопроизводителя). Должности счетовода и коммиса требовали хорошего устного и письменного владения нидерландским языком, знания математики и навыков грамотного письма, хотя кое-кому из переселенцев помогали приступить к работе родственные и дружеские связи[782]. В одном из памфлетов того времени утверждалось, что дружба с одним из директоров ВИК является обязательным условием для выдвижения на любую руководящую должность в компании как в Соединенных провинциях, так и за их пределами[783].

Одним из тех, кто опирался на собственные дружеские связи, был Исаак Свейрс (1622–1673), сын одного из директоров ОИК Арента Свейрса. В 18-летнем возрасте Исаака взял под опеку его брат Саломон, сделавший карьеру в Ост-Индии. На протяжении шести-семи месяцев Саломон обучал юношу копированию журналов, постановлений, контрактов, завещаний и других документов, чтобы подготовить его к службе в ВИК или ОИК.

Перед Исааком открывался выбор между должностью младшего торгового представителя на корабле, который отправлялся в Азию, или (по предложению друзей) судового агента на судне, следовавшем в Бразилию. Он выбрал второй вариант — отчасти потому, что в этой колонии служил еще один его брат Авраам[784]. Начав карьеру с должности писаря в правительственных учреждениях в Ресифи, Исаак в дальнейшем стал нотариусом и юрисконсультом. В Бразилии началась и его последующая военная карьера, кульминацией которой стало назначение вице-адмиралом Соединенных провинций[785].

Наличие предварительной подготовки было желательным, однако порой для получения высокой должности в Атлантическом мире достаточно было оказаться в нужное время в нужном месте. Например, суконщик Бастиан Янссон Крол (около 1595–1674) в Новых Нидерландах стал попечителем страждущих, а в 1624 году поступил на государственную службу в Форт-Оранье (Олбани) в качестве коммиса ВИК. Вскоре он был назначен там управляющим, а в 1632 году, когда старший управляющий Новых Нидерландов Питер Минюи (Минёйт) был отозван в метрополию, Крол стал исполнять его обязанности и находился на этом посту чуть более года[786]. В Азии столь быстрый карьерный взлет был бы невозможен или по меньшей мере оказался бы редким исключением. Однако в Атлантическом мире карьеру нередко можно было сделать, если вам просто посчастливилось остаться в живых. Пример тому — биография Дирка Вилрея (1636–1674). В возрасте 22 лет этот уроженец Нидерландов отправился к берегам Африки в качестве купца на борту галиота датских контрабандистов. Однако судно оказалось в настолько плохом состоянии, что команда сожгла его на реке Камерун, где Вилрей пересел на английский корабль, доставивший его в Эльмину. Из-за высокой смертности среди европейцев, которые в сезон дождей, с апреля по июль, обычно массово отправлялись на тот свет, гражданские служащие в этом торговом форпосте были в таком дефиците, что ВИК сразу же предложила Вилрею должность ассистента. Работая в различных нидерландских факториях на Золотом Берегу, он дослужился до позиции коммиса и спустя всего год был назначен распорядителем грузов в форте Маури, который имел огромное значение для торговли золотом с западноафриканским народом аканов. После того как в мае 1661 года был смещен местный старший управляющий, Вилре временно занял его должность. Менее чем через два с половиной года после прибытия в Западную Африку под его началом находились 250 человек, и на протяжении большей части последующего 13-летнего периода Вилрей был главным нидерландским официальным лицом на Золотом Берегу[787].

Люди, которым удавалось добиться успеха, также могли использовать накопленный опыт для начала карьеры в торговле. Говерт Локерманс (1616/7–1670/1) из Тюрнхаута в Испанских Нидерландах прибыл в Новый Амстердам в качестве помощника кока в 1633 году, после чего новый главный управляющий колонии Ваутер ван Твиллер, с которым он плыл на одном корабле, взял шестнадцатилетнего подростка на должность писаря ВИК. Через шесть лет Локерманс стал независимым негоциантом, несколько лет совершал плавания в Амстердам и обратно, а затем поселился в Новом Амстердаме, где со временем стал одним из ведущих купцов (см.^{618}). Питеру Алдроффу было лишь 22 года, когда он начал работать в Ресифи в качестве коммиса ВИК. Через три года он получил повышение до коммиссариса (старшего коммиса) и занимал эту должность еще пару лет, до 1647 года. Затем он вернулся в Амстердам и там, вероятно, начал торговать с Ресифи, где находился в 1650–1652 годах. По всей видимости, Алдрофф оставался в Нидерландской Бразилии до плачевного конца этой колонии, а затем вернулся в Амстердам[788].

Работа мелким чиновником могла способствовать началу карьеры, однако дальнейшие ее шаги в Атлантическом мире заметно отличались от построения карьеры в Азии. В отличие от Азии, в Атлантике не было сети факторий, связанных между собой регулярным обменом информацией и товарами, а также какой-либо главной штаб-квартиры, хотя иногда нечто подобное предлагалось организовать в Ресифи. Важным переломным моментом стало поражение Нидерландской Бразилии, нанесенное португальцами в 1654 году. Если бы голландцы сохранили за собой захваченные бразильские капитанства, Ресифи мог бы напоминать Батавию, и не исключено, что в этом случае были бы установлены постоянные связи между Бразилией и нидерландскими владениями в Северной Америке, Карибском бассейне и Африке. Потеря Бразилии и последовавшее через десять лет завоевание англичанами Новых Нидерландов оставили Соединенные провинции без «стартовой площадки» для талантливой молодежи — в последующие три столетия колониальные карьеры делались преимущественно в Азии.

Отдельные лица использовали опыт, приобретенный в Атлантике, для продвижения на службе в ОИК. Уроженец Дрездена Захариас Вагнер, или Вагенар (1614–1668), человек по всем меркам неординарный, впервые прибыл в Бразилию простым солдатом. При дворе Иоганна Морица этот исследователь-самоучка, составивший книгу с акварельными рисунками местной фауны и туземцев, дослужился до должности квартирмейстера. В 1643 году Вагнер прибыл в Батавию в звании адельборста (или кадета — звание на одну ступеньку выше рядового) и был назначен членом управляющего совета в нидерландской колонии на Тайване. Он дважды занимал должность начальника фактории в Дэдзиме (Япония), был членом Совета правосудия в Батавии, а затем стал вторым по старшинству лицом в Капской колонии. В 1667 году Вагнер вернулся на родину в качестве заместителя командующего флотилией, совершавшей обратное плавание (см.^{619}). Маттеюс ван ден Брауке (1620–1685) десять лет находился на службе ВИК в Бразилии, где успел побывать в плену у португальцев. В 1648 году он присоединился к флотилии ОИК и затем служил директором нидерландского торгового форпоста в Бенгалии и был членом нидерландского Совета по делам Индий. После возвращения на родину в качестве адмирала флота ван ден Брауке занял пост директора палаты ОИК в Амстердаме и был бургомистром Дордрехта[789].

Несмотря на успехи переселенцев, вскоре у совета директоров ВИК появилось понимание, что компания неспособна реализовать вторую статью своего устава, в которой содержался призыв заселять «плодородные и необитаемые территории». Поэтому «Девятнадцати господам» ничего не оставалось, кроме как переложить эту задачу на кого-то еще, хотя они не собирались открывать возможности для колонизации каким угодно частным лицам. Состоятельные акционеры компании должны были заниматься колонизацией в качестве «патронов», которые получали привилегии, напоминавшие поместные права в Соединенных провинциях (см.^{620}). Этим патронам предоставлялась в ленное владение земля, которой они должны были пользоваться на том условии, что в течение четырех лет смогут доставить туда от 50 до 60 колонистов старше 15 лет[790]. За предоставленное ему ленное владение патрон приносил присягу и имел гарантированное право передать его наследникам, а также мог распределять земли, принадлежавшие ему в качестве лена, взимать десятину и акцизный налог (см.^{621}). Патрон осуществлял свои широкие полномочия только от лица ВИК и Генеральных штатов, которые наделяли его правом в случае основания одного или нескольких городов на вверенной ему территории назначать должностных лиц и мировых судей, а также принимать законодательные акты. В Северной Америке юрисдикция патронов также распространялась на наказания за преступления, которые карались смертной казнью[791].

Возможность получения патронатов в Северной Америке, на плантациях Гвианы и на островах Карибского бассейна породила ажиотаж среди директоров ВИК в Амстердаме и Зеландии, но реализованы были лишь немногие из таких проектов^{622}. Патронаты действительно появились на островах Святого Мартина, Синт-Эстатиус и на Сабе — передача земель в патронатное владение произошла вскоре после того, как эти территории стали нидерландскими владениями в 1630-х годах, — а Тобаго некоторое время составлял патронат с названием Новый Валхерен. В Гвиане колония Бербис с 1627 года была частным владением семьи ван Пере из Зеландии[792]. Из различных патронатов, основанных в Северной Америке в 1620-х годах, справиться с «болезнями роста» удалось только владениям Килиана ван Ренселара (около 1586–1643) в Олбани и окрестностях[793]. Эти болезни были отнюдь не детскими, учитывая то, что в течение первого десятилетия существования патроната Ренселарсвейк почти половина переселенцев перебралась в другие районы Новых Нидерландов или вернулась в Европу. Поэтому выполнить обязательство по созданию за четыре года поселения, где проживали бы полсотни человек, оказалось невозможно[794].

В Бразилии патронаты не создавались, поэтому заниматься ее колонизацией ВИК пришлось самостоятельно[795]. После нидерландского вторжения в Бразилию в 1630 году компания заманивала туда отдельных лиц или семьи, заинтересованные в занятии торговлей или сельским хозяйством, а также ремесленников, цирюльников, аптекарей и школьных учителей, обещая им бесплатную перевозку через океан[796]. Кроме того, после ряда военных успехов ВИК призывала солдат оставить ратный труд и заняться фермерством. В 1634 году Генеральные штаты издали всеобъемлющую хартию о заселении Бразилии, которая допускала как индивидуальную, так и коллективную колонизацию. Целью коллективной колонизации, во главе которой стояли губернатор, проповедник и другие представители власти, избираемые колонистами, было создание городов. Минимальный размер такой колонии составлял 25 семей, или 50 человек. Если число поселенцев было меньше, то они считались индивидуальными мигрантами^{623}.

Правовую основу патроната составляли Хартии свобод и льгот, выпущенные Зеландской палатой ВИК в 1628 году и Амстердамской палатой в 1629 году, а также имелся ряд более поздних изданий. Первые два пакета привилегий предусматривали, что корабли ВИК будут доставлять переселенцев, планировавших осваивать земли патронатов при том условии, что будущие колонисты оплатят дорогу, включая багаж. Из обеих документов также становилось ясно, что ВИК рассматривает колонистов в качестве сельскохозяйственных работников. Животные и инвентарь перевозились бесплатно при наличии свободных мест на корабле. Все переселенцы освобождались от налогов на десять лет и могли свободно вести торговлю в Америке при условии, что транспортировка их товаров осуществляется на кораблях компании[797]. Как уже говорилось выше, вокруг запутанной проблемы свободной торговли в 1620–1630-х годах в Нидерландах шли жаркие споры. Дискуссия разворачивалась вокруг того, что больше пойдет на пользу для колоний — сохранение монополий ВИК или свободная торговля, стимулирующая миграцию на эти земли? Фракция, выступавшая за монополии ВИК, была категорически против предложений сторонников свободы торговли, утверждая, что даже присутствие в Новых Нидерландах следует ограничить только строго необходимыми мерами с целью сокращения расходов ВИК на оборону и снабжение провиантом (см.^{624}). В ходе этой дискуссии противостояние разворачивалось не только между людьми, связанными с ВИК, и купцами, которые не имели отношения к компании. За свободную торговлю выступала и Амстердамская палата ВИК, поскольку это, по ее мнению, помогло бы предотвратить финансовый крах. Директора указывали на то, что в условиях ограниченной свободы торговли ВИК получит больше пошлин и налогов, чем в любом случае сможет заработать при ведении торговли за свой счет^{625}. Использовался и другой аргумент: в Бразилии, считали директора ВИК, монополия оттолкнет от голландцев многочисленное португальское население, так что колония будет обречена, «поскольку португальцев насчитывается без малого тысяча семей, а то и больше»[798]. Отголоски этих настроений присутствуют в одном из посланий совету директоров ВИК от Иоганна Морица, который в ходе обмена мнениями выяснил, что для португальцев монополия неприемлема: «Они утверждают, что лучше уж не будут убирать свой урожай вместо того, чтобы все время трудиться на других людей и работать на Компанию, подобно невольникам, пока им запрещено вести торговлю»[799]. Из этого делался вывод, что прибытие «свободных» поселенцев (ремесленников, купцов и других колонистов, не состоявших на службе у компании) в большей степени гарантировало выживание колонии, чем присутствие в ней солдат. Ubi populus ibi opulus, вспоминал латинскую поговорку нидерландский главнокомандующий в Бразилии Кшиштоф Арцишевский: где люди, там и богатство[800]. К тому же без торговли военные неизбежно оказывались обузой, поскольку бюджет ВИК уходил бы на их жалование и провизию[801]. «Свободное» население, утверждали сторонники открытой торговли, обеспечит экономическую активность, будет платить импортные и экспортные пошлины, а заодно и возьмет на себя бремя расходов на армию[802].

Доводы Арцишевского, поддержанные Иоганном Морицем[803], сыграли важную роль в том, что в 1638 году для Бразилии была утверждена политика свободной торговли с определенными оговорками, о чем уже говорилось в предыдущей главе. В том же году Генеральные штаты, проведя ревизию положения дел в Новых Нидерландах, пришли к выводу, что эта колония в лучшем случае располагает скромным населением, которое к тому же стало сокращаться. В представленном отчете также утверждалось: «Вест-Индская компания, похоже, не обращает на этих людей внимания, следствием чего является стремление подданных иноземных правителей и государей поглотить Новые Нидерланды, что без нашего к ним своевременного внимания и произойдет незамедлительно и в полной мере»[804]. Для Генеральных штатов настал момент действовать: их представителям в ВИК было поручено донести до компании, что ей либо придется заселять колонию, либо она будет утрачена^{626}.

Некоторые сторонники монополизма возражали против отправки за океан большого количества переселенцев, утверждая, что густонаселенные колонии в один прекрасный день могут сбросить возложенное на них бремя. Из этого же лагеря раздавались предположения, что в заморских владениях соберутся «человеческие отбросы», которые произведут на свет нечто противоположное обществу, основанному на порядке, и развратят тех, кто обладает более высокими моральными качествами^{627}. С подобной позицией соглашался правящий совет Бразилии, признавший, что беспорядочное заселение колоний не является верным способом помочь их процветанию. К тому же для сахарной экономики в первую очередь требовались люди со средствами — как отмечал сам Иоганн Мориц, сахарные плантации приносили прибыль только для поселенцев с деньгами и знаниями[805].

Представление о том, что привечать в колониях нужно исключительно плантаторов, спустя три десятилетия опровергли жители Суринама. Дух этой колонии, ту школу, которая должна была взрастить основательных и мудрых плантаторов, сформировали ее труженики — или по меньшей мере люди, способные к сельскохозяйственной работе[806]. Присылать в Суринам колонистов предлагал уже завоеватель этой колонии Абрахам Крейнсен. Его замысел не только отвечал потребностям заселения заморских провинций, но и был основан на благородной идее перевоспитания нищих и бродяг в том случае, если они самостоятельно займутся земледелием. Владельцы плантаций, отмечал Крейнсен, чрезвычайно нуждались в людях, которые будут присматривать за их рабами, так что подобного рода переселенцы смогли бы получить пропитание и небольшое жалование, а вскоре и приобрести шанс занять более высокое положение, — именно с этого начинало большинство плантаторов, владевших крупными наделами на Барбадосе[807]. Поэтому, писал Крейнсен, было бы желательно, чтобы Штаты Зеландии смогли отправлять в Суринам бродяг и нищих, в особенности тех, кто в ином случае влачил бы свои дни в исправительном доме[808].

В отличие от других атлантических держав, в особенности Англии, из Нидерландов преступников никогда массово не отправляли по ту сторону Атлантики, несмотря на то что их можно было использовать в качестве рабочей силы в колониях[809]. Вопрос об отправке каторжников в заморские владения обсуждался еще до того, как поступило приведенное выше обращение из Суринама, однако конкретных результатов так и не было получено. В 1636 году в Генеральных штатах предлагалось отправлять бродяг и изгоев в Новые Нидерланды, где «подобные лица вернутся к своему прежнему достоинству и свободе»[810]. Спустя 12 лет Штаты Голландии обсуждали план заселения нищими и бродягами колоний в Бразилии, где в тот момент шла война, но пришли к выводу, что будет лучше, если туда отправятся порядочные люди[811].

Еще одну категорию потенциальных мигрантов составляли сироты. В 1650-х годах в Новые Нидерланды было отправлено не менее полусотни детей, оставшихся без родителей[812], а в конце 1680-х годов более 177 сирот из Алмузенирсвейсхёйса, одного из двух муниципальных приютов Амстердама, доставили в Суринам[813]. Выдвинутый в середине столетия план отправки сирот на Кюрасао так и не был реализован, равно как и проект, в котором участвовали сто акционеров ВИК, которые в 1670-х годах обязались отправить до 2400 мальчиков и девочек в новую колонию, расположенную между Суринамом и Амазонкой[814]. Сирот из нидерландских портов в колонии действительно отправляли, но их обычным пунктом назначения была Ост-Индия[815].

Сироты были не единственной группой переселенцев, которые могли пересекать океан бесплатно. Как уже отмечалось, владельцы патронатов и ВИК нередко предоставляли ссуды на доставку переселенцев в Новые Нидерланды или оплачивали им дорогу. Килиан ван Ренселар обеспечивал колонистам своего патроната на условии последующего возмещения не только бесплатное путешествие, но и зерно для питания и сева, а также выбирал подходящие места для строительства ферм, обустроил дом со спальными местами и амбаром, выдавал повозку, плуг и другие орудия труда, четырех лошадей и четырех коров[816]. В Бразилии переселенцам обеспечивалась бесплатная доставка на место, они освобождались от уплаты десятины сначала на два года, а затем на семь лет и еще дополнительно на год за каждого родившегося ребенка. Кроме того, колонистам разрешалось свободно рубить лес для строительства домов и кораблей[817]. В 1663 году ВИК расширила льготы, освободив частных лиц, переселявшихся в Кайенну, от уплаты всех налогов на десять лет[818]. Поселенцам Нового Амстела — колонии, которую администрация Амстердама в перспективе рассматривала как альтернативный Балтике источник зерна, — обещали оплатить транспортные расходы и обеспечить их на год вперед одеждой, провизией и семенами^{628}. Каждой семье разрешалось иметь в собственности не менее 40 акров земли при условии, что она будет обрабатываться в течение двух лет[819]. Фермеры освобождались от уплаты налогов на рогатый скот и соль на десять лет, а от десятины — на 20 лет[820]. Шесть лет спустя, в 1662 году, меннониты, поселившиеся на реке Делавэр, получили освобождение от уплаты десятины и всех налогов на 20 лет, а Амстердам ссудил по 100 гульденов на каждого мужчину — эти суммы покрывали их доставку в колонию и снижали стоимость переезда для женщин и детей^{629}.

Вероятно, такие привилегии помогали будущим поселенцам определиться с выбором[821]. Отдельных лиц также могли убедить сочинения, адресованные именно тем, кто хотел перебраться за океан, — например, книги Йоханнеса де Лата и Николаса ван Вассенара, в которых изображались радужные картины природы и перспектив, которые сулило заселение Новых Нидерландов. Еще один анонимный автор утверждал, что благодаря здоровому климату переселенцы не будут болеть, после чего обещал читателю «самую прекрасную, самую здоровую и самую плодородную землю в этом мире». Этот автор в особенности рекомендовал поселенцам обосноваться на берегах реки Делавэр, где было много плодородных земель, а ведение сельского хозяйства, по его утверждению, требовало меньших усилий, чем в Европе. Местных индейцев также не стоило опасаться, поскольку они не отличались вспыльчивым темпераментом[822]. К тому же колонисты попадали в «царство свободы», где им не надо было никому служить^{630}. Амстердамская палата ВИК и лица, рекламировавшие амстердамский патронат Новый Амстел, восхваляли Северную Америку, тогда как Зеландская палата воздавала должное колониям в Гвиане. В том, что у двух этих палат были тесные связи с разными частями Нового Света, в 1664 году лично убедился посланник из Баварского курфюршества. Когда он встречался с директорами ВИК по поводу потенциальной организации в Америке «баварского» патроната, представитель Амстердамской палаты компании восхвалял достоинства Новых Нидерландов, даже не подозревая о том, что совсем недавно их пришлось уступить Англии. Баварскому посланнику было сказано, что эта колония отличается умеренным климатом, почва приносит урожаи пшеницы, ячменя, овса, табака, винограда и всевозможных плодов, рыба и птица водятся в изобилии, а горы богаты медью и хрусталем. При этом Гвиана, добавляли в Амстердаме, является нездоровой, малярийной и болотистой местностью. В свою очередь, директора Зеландской палаты ВИК подчеркивали бедность Новых Нидерландов и богатство Гвианы, где можно было добывать золото, серебро, жемчуг, хрусталь, драгоценные камни, селитру, смолу, каучук, сахарный тростник и красильное дерево[823]. Не исключено, что подобные, противоречившие друг другу представления о Новом Свете снижали привлекательность территорий как с тропическим, так и с умеренным климатом^{631}.

К тому же, сколь бы заманчивым ни было придавать большое значение этим рассказам о заокеанском роге изобилия, сомнительно, что они убеждали жителей Соединенных провинций переселяться по ту сторону Атлантики. Историк Эрнст ван ден Богарт установил, что большинство людей, которые отправились из родных мест в Новые Нидерланды работать в качестве ремесленников или агентов купцов, сельскохозяйственных рабочих или домашней обслуги, были наняты теми, кто уже жил за океаном. Это происходило «либо при личных встречах, во время их визитов на родину, либо через деловые связи, родственников, а в нескольких случаях при помощи какого-нибудь капитана, совершавшего регулярные плавания в Америку. В остальных случаях нанимались люди, которые сами были практически готовы к эмиграции»^{632}. Уже упоминавшийся патрон Килиан ван Ренселар владел землями в не отличавшихся плодородием районах Эт-Хой и Велюве в центральной части Соединенных провинций, где его агентам удалось убедить местных фермеров эмигрировать. Именно эти люди превратили американские владения ван Ренселара в самодостаточную сельскохозяйственную колонию, и уже в скором времени ВИК на Манхэттене стала полностью зависеть от излишков зерна, которое выращивалось в Ренселарсвейке^{633}. Амстердам в тот период, когда ему принадлежала колония Новый Амстел (1656–1664), также набирал в Нидерландах переселенцев из регионов Велюве и Бетюве. Афиши с условиями поселения в колониях расклеивали амстердамские агенты[824]. Ваутер ван Твиллер, племянник Килиана ван Ренселара, одно время занимавший должность губернатора Новых Нидерландов, точно так же нанимал арендаторов из родного региона Велюве для работы в его хозяйстве на Манхэттене. В одном из контрактов указывалось, что работники должны сеять, косить и пахать «точно так же, как в Гелдерланде»^{634}. Вербовщики колонистов обычно отдавали предпочтение сельским работникам из центральных и восточных провинций, которые считались добропорядочными и трудолюбивыми фермерами. Многие семьи в аграрной восточной части Соединенных провинций, где войны с испанцами периодически наносили ущерб местной экономике, едва сводили концы с концами. Во второй четверти XVII века ситуацию облегчило появление в этих краях табачной индустрии, однако в ней были заняты лишь немногие трудоспособные работники, поэтому миграция могла стать для них способом выхода из затруднений (см.^{635}).

Несмотря на относительно большое количество фермеров-иммигрантов, Новые Нидерланды не смогли избавиться от репутации обычного торгового пункта, которая закрепилась за этой колонией среди англичан. Уильям Кастелл в своем «Кратком описании открытия берегов и континентов Америки» (1644) изображал Новые Нидерланды как колонию, с развитием которой голландцы не справились. По утверждению Кастелла, вместо того чтобы обрабатывать землю, голландцы оставили ее в запустении и сосредоточились на торговле. В результате присутствие голландцев и их притязания на землю можно было не принимать во внимание точно так же, как и в случае с индейцами^{636}. Можно лишь гадать, пришел бы Кастелл к столь категоричным выводам, если бы смог предугадать преимущественно аграрный характер миграции в Новые Нидерланды в последние годы существования этой колонии (1657–1664). Впрочем, даже в этот период ее население не могло сравниться с английскими колониями в Америке. Тем не менее в сопоставлении с такой колонией, как Пенсильвания, в Новых Нидерландах было немало жителей. Обе колонии, очевидно, не нуждались в большом количестве свободной рабочей силы, что было характерно для Голландской Америки в целом. Поэтому будущие колонисты из Соединенных провинций, Германии и Скандинавии отправлялись за океан не как «свободные» эмигранты, а как лица на службе ВИК^{637}.

Вне зависимости от того, перебирались ли эмигранты в тропические или умеренные колонии, они в любом случае попадали в знакомый мир. Атлантические колонии Соединенных провинций, несомненно, представляли собой западное продолжение метрополии, в особенности во всем, что касалось привычек в питании и юриспруденции. Обеспечение колоний продуктами питания всегда было сложным вопросом. Численность населения некоторых колоний оставалась настолько малой, что они были практически нежизнеспособны, и это во многом объяснялось постоянными трудностями с производством достаточного объема продовольствия. Неудивительно, что первые поселенцы питались теми же продуктами, что и экипажи кораблей. Например, обитателям патроната Павония на западном берегу реки Гудзон приходилось довольствоваться галетами, желтым горохом и сырыми бобами^{638}. Тем не менее в идеале к доставляемому из Нидерландов продовольствию вскоре могли добавиться местные продукты. Первыми сельскохозяйственными культурами, которые принесли урожай в нидерландской колонии на Кюрасао, были фасоль и тыква, а также кукуруза, маниока, картофель, бананы и дыни[825]. В Бразилии нидерландские поселенцы выращивали овощи из семян, привезенных из метрополии: латук, капусту, редис, репу, шпинат и даже картофель, — а также фрукты: виноград, инжир, лимоны, апельсины и другие цитрусовые^{639}. Колонисты на реке Ояпоки тоже выращивали салат латук, редис, тыкву, огурцы, садовый цикорий и бобы, а заодно питались кукурузой, ананасами, лимонами и бананами, которые произрастали в дикой природе[826].

Однако даже после нескольких лет колонизации большинство поселенцев Нидерландской Америки по-прежнему зависели от импорта продовольствия из метрополии[827]. В Бразилию поставлялись соленая говядина и баранина, бекон, копченый окорок, различная рыба, вино, сыр и масло. Судно, доставившее в Новые Нидерланды только что назначенного старшего управляющего Кифта, привезло колонистам говядину, свинину, масло, сыр, галеты, ячмень и белый горох (см.^{640}). В Новых Нидерландах выращивались зерновые культуры, но с точки зрения экономической выгоды этому занятию приходилось выдерживать конкуренцию с крайне прибыльной торговлей бобровыми шкурами, которая оказалась более привлекательной для жителей Бевервейка (Олбани)[828]. На протяжении всего периода колонизации поселенцы также зависели от поставок кукурузы, оленины и рыбы из деревень коренных жителей (см.^{641}).

В Южном полушарии продовольственную проблему должен был решить другой базовый продукт питания — маниока (кассава). Как отмечал Иоганнес де Лат еще до завоевания Бразилии, эта культура в изобилии присутствовала в данной португальской колонии, хотя голландский автор забыл добавить, что маниока не обладает высокой питательной ценностью, несмотря на ее богатство калориями^{642}. Выращивание маниоки оставляло желать лучшего даже после того, как власти обязали плантаторов выделить землю под эту культуру. Иоганну Морицу пришлось внести множество исключений в это предписание, а плантаторы и мелкие производители (lavradores) игнорировали его, поскольку более выгодным занятием была посадка сахарного тростника[829].

Время от времени наступал голод. Жители Мараньяна, самой северной из захваченных нидерландцами территорий Бразилии, выживали за счет продуктов, которые оставались не съеденными в Ресифи и отправлялись туда. Уже через год казалось, что это капитанство обречено, о чем свидетельствует письмо одного из местных чиновников: «На наших складах совершенно нет провизии — остались только мука и соль. К тому же мы не можем добыть никаких других продуктов, потому что нас осаждают со всех сторон»[830]. В других частях Бразилии голод стал всеобщей проблемой после 1645 года. Один из членов Совета правосудия (высшего апелляционного суда) писал, что его жена и дети постоянно жалобно плачут из-за нехватки еды^{643}. Рабовладельцы придерживали для себя еще остававшуюся у них муку, экономя на питании невольников, пекари сократили вес своих булок на треть, а для растопки печей для выпечки хлеба жители Ресифи использовали коряги, выброшенные на скалы или побережье поблизости от порта. Смола и деготь, содержавшиеся в этом морском мусоре, придавали хлебу отвратительный вкус. Чтобы предотвратить восстание бедняков, представители городских властей ходили от дома к дому в сопровождении вооруженных солдат, приказывая всем сдавать имеющиеся у них продукты для их складирования в общественных амбарах^{644}. Неспособность самостоятельно обеспечивать себя продовольствием представляла большую проблему и в Суринаме. После начала войны с Англией в 1672 году поставки в эту колонию из Соединенных провинций были прерваны, из-за чего местные евреи и их рабы страдали от голода. Положение дел не слишком улучшилось и в следующем году[831].

Ситуация с продовольствием зачастую была настолько неустойчивой, что единовременное прибытие в колонии большого количества людей создавало серьезную нехватку продовольствия. В 1644 году внезапное появление на Кюрасао 450 служащих ВИК, изгнанных из Мараньяна, повергло в шок управляющий совет острова, который в течение трех предыдущих лет прилагал усилия по разрешению продовольственного кризиса. В результате члены совета Кюрасао приняли решение отправить большинство непрошеных гостей в Новые Нидерланды[832]. Кроме того, проблемы создавало прибытие невольничьих кораблей. В 1646 году из-за нехватки провизии в Ресифи не удалось продать рабов из Анголы, которые были отправлены на остров Фернанду-диНоронья^{645}. В 1664 году за несколько недель до английского завоевания Нового Амстердама туда прибыли 350–400 африканских рабов, а одновременно из этой колонии был отправлен корабль с провизией на Кюрасао — как следствие, запасы продовольствия оказались исчерпаны^{646}. Сам Кюрасао в первое десятилетие своего функционирования в качестве транзитного порта трансатлантической работорговли порой тоже сталкивался с проблемой нехватки продовольствия. В 1668 году на острове столкнулись с почти невыполнимой задачей — прокормить три тысячи африканских рабов, ожидавших, пока их отправят дальше в Испанскую Америку. В следующем году Амстердамская палата ВИК направила на Кюрасао солонину и бекон для питания африканцев, чтобы сохранить поголовье коров и коз, имевшееся на острове[833].

Зависимость заморских поселений, в особенности в Бразилии, от поставок продовольствия из метрополии сохранялась, несмотря на усилия ВИК по привлечению других колоний к отправке провизии в Ресифи. В 1633 году ВИК разработала план экспорта зерна из Новых Нидерландов в Бразилию, Западную Африку или Кюрасао, но он так и не был реализован. Кроме того, в середине 1640-х годов, когда Бразилия остро нуждалась в продовольствии, ВИК не удалось убедить поселенцев в Новых Нидерландах отправлять туда рыбу, муку и другие местные продукты (см.^{647}, а также^{648}). Иными словами, даже неутолимые потребности Бразилии в провизии не смогли привести к интеграции Нидерландской Атлантики. Как утверждал Каспар ван Барле, неспособность Бразилии самостоятельно обеспечивать себя продовольствием действительно была одной из причин, по которой ВИК отклонила просьбу Иоганна Морица о включении в состав этой колонии Анголы. Бразилия, как указывали директора компании, и так зависела от поставок из метрополии и не могла прокормить «Африку». Кроме того, организация экспедиций с заходом в Бразилию привела бы к порче провизии, предназначенной для Анголы^{649}.

Продовольствие было не единственным связующим звеном между колониями и метрополией. Помимо этого, в каждой новой колонии вскоре после ее появления ВИК вводила основные элементы нидерландской правовой системы. На заморских территориях устанавливались нормы писаного и обычного права[834], регулировавшие наследование и семейные дела по образцу Голландии и Зеландии, а в гражданских делах и коммерческих спорах, как и в Соединенных провинциях, преобладало римское право (см.^{650}). Эти законы подходили для общества, вся жизнь которого была организована вокруг коммерции, и способствовали эффективности нидерландского колониального управления^{651}.

Правовая система крупных материковых колоний напоминала Соединенные провинции, хотя 13 октября 1629 года, еще до завоевания Пернамбуку, для таких поселений были установлены специальные правила. Первоначально они предназначались только для Бразилии, но еще до начала экспедиции Лонка, захватившей Пернамбуку, были преобразованы в общий свод правил для всей Нидерландской Америки. Краеугольным камнем этого кодекса стало равноправие. Все люди вне зависимости от их статуса и национальной принадлежности имели право на равноценную защиту своей личности и имущества. В уголовном процессе надлежало воспроизводить практики метрополии, а в сфере гражданского права принимались принципы производства, характерные для Штатов Голландии^{652}.

В 18 городах Новых Нидерландов и как минимум в семи городах Бразилии были учреждены суды первой инстанции. Состав судов в двух этих колониях формировался как минимум из трех мировых судей, которые первоначально выбирались колониальным советом из списков кандидатов, представленных поселенцами, а впоследствии кооптировались судьями с действующим статусом. В Ресифи и Новом Амстердаме мировые судьи обладали более широкими полномочиями, чем их коллеги в более мелких поселениях (см.^{653}). В тех районах Бразилии, где преобладало португалоговорящее население, судебные органы состояли из трех португальцев и двух нидерландцев[835].

Эти местные суды обеспечивали исполнение законов и отправление правосудия. Они рассматривали мелкие уголовные дела, однако прелюбодеяние, богохульство, воровство и другие тяжкие преступления находились вне их юрисдикции. Жители Новых Нидерландов, которые обвинялись в таких преступлениях, подвергались аресту и отправлялись в столицу колонии. В случае несправедливого приговора суда за какое-нибудь мелкое правонарушение они могли обращаться в колониальный совет, находившийся на Манхэттене, а в Бразилии голландцы могли подавать апелляции в Ресифи[836]. Управляющие советы колоний внимательно следили за деятельностью судов первой инстанции и регулярно в нее вмешивались, когда мировые судьи обращались к ним за помощью или допускали ошибки. На практике наибольшей независимостью от центра обладали удаленные города (см.^{654}). Однако в целом администрации в Новых Нидерландах и Бразилии имели куда более сильные позиции, чем власти Соединенных провинций, где города имели право отправлять как гражданское, так и уголовное правосудие^{655}.

В культурном отношении колониальный мир по ту сторону Атлантики также был привычным для переселенцев из Соединенных провинций. Городские особняки и склады имели такие же узкие фасады, как и в метрополии, а сзади к ним, как правило, пристраивались другие дома. В Новом Флиссингене на Тобаго были построены кирпичные дома с типично нидерландскими ступенчатыми фронтонами^{656}. Для придания нидерландского облика Ресифи из метрополии с января 1641 по июль 1643 года было завезено 1 154 550 кирпичей, а усилить этот эффект должны были названия улиц наподобие Хейрестрат[837] и Зейстрат[838] (см.^{657}). Аналогичным образом главным водным путям в Новых Нидерландах были даны нидерландские названия, которые переводятся как Чистая, Северная и Южная реки, — англичане же именовали их соответственно Коннектикут, Гудзон и Делавэр.

Во всем нидерландском Атлантическом мире переселенцы и люди, перемещавшиеся с места на места, готовили привычную для них еду и предавались знакомым развлечениям, пользовались тем же календарем, что и на родине, и отмечали те же праздники. Главными церковными праздниками были Пасха, Вознесение, Пятидесятница и Рождество[839]. Специфически нидерландские праздники отмечались не только в колониях, но и на борту кораблей. Например, в 1629 году в день проведения Амстердамской ярмарки капитан одного судна, направлявшегося в Пернамбуку, раздал своим матросам куски крупной свиньи[840]. Аналогичным образом поступил старший управляющий колонии в Эльмине Якоб Рёйхавер, уроженец Харлема, который накануне дня проведения ярмарки в этом городе подарил солдатам форта корову, а гражданским служащим — свинью^{658}. Другие привычки, сформировавшиеся у людей еще в Соединенных провинциях, также оказались слишком укоренившимися, чтобы отказываться от них в колониях. Несмотря на тропический климат Бразилии, нидерландские женщины носили там тяжелую одежду темных цветов и пеленали своих младенцев, не обращая внимание на то, как поступали уже адаптировавшиеся к этим условиям выходцы из Португалии^{659}.

В далеких краях не исчезали и эмоциональные связи с родиной. Филиппус Антеуниссен, капитан корабля, умерший по пути в Ресифи в 1631 году, в своем завещании отписал 20 гульденов «простым беднякам» Мидделбурга, а Ян Мартейнс, скончавшийся в Ресифи в 1640 году, завещал 100 гульденов беднякам Амстердама[841]. Жители нидерландских колоний в Америке воспринимали Соединенные провинции не только как родные края. Родина выступала для них источником легитимности и образцом для подражания, что отразилось в названиях, которые они давали заморским провинциям: Новые Нидерланды, Новый Валхерен (Тобаго) и Новая Зеландия — такое имя носили карибский остров Санта-Крус и колония на реке Эссекибо[842]. Кроме того, нидерландский язык, как указывал Джойс Гудфренд, был «ядром голландской культуры, связующим звеном памяти и средством общения с Богом»^{660}.

Помимо этого, связь с родиной обеспечивали колониальные власти — это происходило в моменты, когда они принимали решение уделить внимание общественности памятным событиям в Соединенных провинциях или Нидерландской Атлантике. По случаю одержанных побед проводились благодарственные богослужения, за божественной поддержкой обращались перед военными кампаниями (см.^{661}). В Новых Нидерландах молитвенный день для всей колонии был объявлен после аннексии Новой Швеции, а в Бразилии такие дни часто проводились по случаю событий на поле боя. Например, после того как в 1646 году испанцы сдали статхаудеру Хюлст, свой опорный пункт в Нидерландах, по этому поводу во всех фортах Нидерландской Бразилии прогремел пушечный салют^{662}. В некоторых случаях вместе с благодарением возносились просьбы о благословении. В 1641 году, когда из Ресифи отправлялась эскадра для нападения на Анголу, Высший совет Бразилии заявил о необходимости провести день поста и молитвы, пояснив, что нидерландское оружие окажется бесполезным без благословения свыше. В связи с этим было предложено поблагодарить Бога за множество великих милостей и попросить у него благословения на экспедицию «для распространения Царствия его»[843]. На Кюрасао ежегодно проводился день молитвы, поста и благодарения в память о неудаче злополучной французской морской экспедиции 1678 года, которая собиралась уничтожить местную нидерландскую колонию, но случилось чудо, и она натолкнулась на коралловые рифы у острова Авес^{663}. Молитвенные дни также назначались при нападениях индейцев, в периоды «острых лихорадок и опасных болезней». Все эти «напасти» связывались с грехами колонистов^{664}, и, как только опасность отступала, объявлялся день благодарения^{665}.

В XVII веке религия повсеместно влияла на все сферы жизни людей, и Нидерландская Атлантика не была исключением. Реформатская церковь была не просто религиозной организацией, действовавшей в нидерландских торговых форпостах и колониях, — это был и главный культурный институт. Как указывает историк Виллем Фрейхофф, церковь «объединяла людей на регулярной основе, сохраняла язык и культурное наследие, защищала европейские ценности и укрепляла коллективный дух»^{666}. В Нью-Йорке, например, именно благодаря Нидерландской Реформатской церкви, настаивавшей на использовании нидерландского языка в сфере богослужения, он успешно сохранялся в течение длительного времени после того, как статус официального языка получил английский[844].

Несмотря на ключевое положение Реформатской церкви во всей Нидерландской Атлантике, власти не приняли предложение Виллема Усселинкса, высказанное им в проекте устава ВИК в 1619 году, — разрешать становиться переселенцами только ее прихожанам[845]. Тем не менее взгляды Усселинкса разделяли некоторые колониальные магистраты. Например, в Ренселарсвейке посещение церкви раз в неделю было обязательным, а тех, кто уклонялся от этого, штрафовали в зависимости от их благосостояния и пола^{667}. А на Кюрасао губернатор Матиас Бек приказал каждое воскресенье посещать службу по уставу Реформатской церкви гарнизону в полном составе и матросам на борту всех кораблей, находящихся в порту^{668}.

Впрочем, это были единичные случаи. Если в других странах единство государства и религии в те времена было само собой разумеющимся, Реформатская церковь не являлась государственной церковью Соединенных провинций — закон не требовал от жителей страны быть ее прихожанином. Несмотря на это, она являлась «общественной церковью», официальным духовным органом общества[846], а следовательно, правители страны должны были создавать возможности для продвижения реформатской веры (см.^{669}). В частности, во временных инструкциях для Сан-Томе образца 1642 года говорилось, что местные «управляющий и совет должны с почтением относиться к истинной реформатской вере в том виде, в каком учение ее публично преподносится в нашей стране, и гарантировать, используя доступные им возможности наподобие проповедников или чтецов [Библии], чтобы слово Божие преподавалось или читалось утром и днем в воскресенье, а также в другие дни, а молитвы Господу возносились ежедневно утром и вечером, дабы праведный гнев Его был отвращен и милостивое и щедрое благословение вновь снизошло на них»^{670}.

Религиозное попечение о нидерландцах за пределами метрополии — как в восточных, так и в западных колониях — возлагалось на лиц, назначаемых консисториями[847]. Амстердамская консистория решила эту задачу, создав 25 марта 1621 года комиссию из deputati ad res Indicas[848]. Первоначально ее деятельность была сосредоточена на нидерландских опорных пунктах в Азии, однако вскоре комиссия занялась и Атлантикой. Именно консистория Амстердама 27 июля 1623 года убедила совет директоров ВИК включить духовных лиц в команды кораблей, отправляющихся в Америку. В 1636 году консистория передала бразды правления и контроль над религиозными делами в Ост– и Вест-Индии в руки классиса — одной из структур Реформатской церкви^{671}.

Практически во всех нидерландских колониях церкви первоначально окормляли военные гарнизоны — духовный институт по модели Соединенных провинций приходил им на смену лишь постепенно^{672}. В конечном итоге и в Бразилии, и в Новых Нидерландах утвердилась церковная организация, характерная для Соединенных провинций, — с основой в виде приходов, каждый из которых имел собственную консисторию. В других уголках Нидерландской Атлантики в этом не было необходимости, учитывая малочисленность прихожан. Например, в 1662 году, согласно церковным записям, община в Кюрасао насчитывала всего 20 посещавших проповеди лиц, а впоследствии их стало еще меньше^{673}. Поэтому в большинстве колоний и торговых пунктов можно было обойтись всего одним пастором. Например, в 1659 году совет директоров ВИК постановил, что второй пастор для Гвинеи не нужен, поскольку община в Эльмине была небольшой, а голландцы, расквартированные в близлежащих фортах и стоянках, могут посещать службы в Эльмине[849].

В консисториях, где проводились еженедельные собрания, участвовали как проповедники, так и миряне, занимавшиеся благотворительностью. В рамках подобной деятельности эти люди, зачастую принадлежавшие к средним слоям общества, обладали влиянием, которого им не хватало в политических кругах. Их основными задачами были охрана нравственности и поддержание церковной дисциплины^{674}. В Соединенных провинциях священнослужители, проживавшие в каком-то одном районе, собирались в классис — учреждение, координировавшее местные церковные дела. Новым Нидерландам так и не был предоставлен собственный классис, тогда как все 12 консисторий Бразилии были объединены в отдельный классис в 1636 году. По аналогии с метрополией, где классисы каждой провинции образовывали синод, классисы Пернамбуку и Параибы с 1642 по 1646 год составляли Бразильский синод, причем это был уникальный эпизод в нидерландской колониальной истории. Примечательно, что этот синод был организован по инициативе местных церковных иерархов и получил разрешение на свою деятельность, несмотря на протесты церквей Зеландии и Амстердама^{675}.

Главными служителями Реформатской церкви были проповедники. Они сдавали экзамены на знание догматов, апологетики и экзегетики, однако познаний о коренных народах или владения их языками от этих людей не требовалось^{676}. По форме и содержанию проповеди в колониях, вероятно, напоминали произносившиеся по всем Соединенным провинциям. Проповеди призывали прихожан к искуплению грехов и раскаянию, в них толковался текст Библии, велась полемика с инакомыслящими^{677}. Важной задачей любого пастора было, согласно формулировке синода Южной Голландии, «поддержание строгой дисциплины и страха Господня» среди моряков^{678}. Отдельные священники, которые долгое время были служителями Реформатской церкви в колониях, отличались заметной мобильностью. Например, Фредерик Виттеюс (Фиттеюс) сначала служил в Пернамбуку (его духовный сан того времени неизвестен), причем еще до основания реформатской общины в этой колонии. В 1635 году он был рукоположен на Кюрасао, где в течение трех лет выполнял обязанности гарнизонного капеллана. После возвращения в Амстердам Виттеус был направлен в качестве кандидата в пасторы в Ресифи, а в 1641 году отплыл оттуда в Анголу с эскадрой Корнелиса Йола, получив сан пастора — в нем Виттеюс вскоре и скончался в этой новой колонии[850]. Йонас Артссон, преемник Виттеюса в качестве пастора на Кюрасао, также путешествовал по миру: в качестве утешителя страждущих он участвовал в трех плаваниях в Ост-Индию, а затем, находясь в Нидерландах, был назначен пастором. В этом статусе он проповедовал сначала в Батавии, затем в Тернате (Молуккские острова), после чего, по всей видимости, перебрался в Луанду, а скончался на Кюрасао (см.^{679}).

Из-за удаленности колоний надзор со стороны классиса в метрополии за местными церквями мог быть затруднительным. Например, однажды выяснилось, что пастор на Кюрасао Михал Сейпериус не только уклонился от испытания на эту должность, но даже не являлся членом общины, — можно лишь догадываться, не назначил ли он себя сам[851]. Найти людей на вакантные позиции духовных лиц зачастую было непросто, особенно в течение тех семи лет, что голландцы властвовали в Анголе. Сначала туда обещал отправиться некий Херманнус Нолдиус, но потом он решил остаться дома, так как не смог уговорить жену составить ему компанию. Вслед за Нолдиусом объявился Виллем Винман, который служил и в Вест–, и в Ост-Индии, а в течение шести предшествующих лет проповедовал на острове Схокланд в голландском заливе Зёйдерзе. Он был не прочь отправиться в Анголу, но затем передумал[852]. Следующим кандидатом был Адольф Эмпениус, бывший пастор в Эмсигерланде (Восточная Фризия)[853], которому пришлось бежать в Соединенные провинции во время Тридцатилетней войны. Его кандидатура была принята, но при собеседовании выяснилось, что однажды он посетил «один печально известный бордель» в Амстердаме и провел там ночь. Еще 28 декабря 1648 года — спустя четыре года поисков добропорядочного пастора для Луанды и более чем через четыре месяца после утраты этой колонии — классис Амстердама по-прежнему не мог решить эту задачу[854].

Ключевым качеством, которое требовалось от проповедников, была моральная чистота, поскольку предполагалось, что они будут стоять на страже нравственности. Это означало, что подобная работа должна быть им по силам, в особенности когда дело касалось сохранения подлинного характера дня Господнего (воскресенья). В Бразилии несколько раз издавался запрет на подачу пива в трактирах во время церковных служб^{680} — в этой колонии, по мнению консистории, жители оскверняли воскресный день тем, что «пели, скакали, работали на людях, торговали, напивались допьяна, играли в азартные игры и творили множество прочего разврата и излишеств, которые навлекают на себя гнев Божий»[855]. Возобновившаяся после начала бразильского восстания 1645 года волна религиозного рвения придала сил нидерландской колониальной администрации, которая издала еще один указ, запрещавший осквернять воскресные дни, богохульствовать, заниматься проституцией и продавать спиртное в трактирах после звона молитвенного колокола. В 1646 году Реформатская церковь предписала, чтобы евреи по воскресеньям закрывали свои лавки, не пускали детей в школу и запрещали трудиться своим рабам[856]. Примерно в это же время Петрюс Стёйвесант принимал аналогичные меры в Новых Нидерландах, пытаясь превратить Новый Амстердам «в общество, где мужчины и женщины узрели бы мудрость жизни по библейским заповедям» (см.^{681}, а также^{682}). Однако действия Стёйвесанта были тщетны: даже в метрополии его единомышленники столкнулись с противостоянием, поскольку соблюдение дня Господнего и введение соответствующих ритуалов оказалось проблемой, расколовшей республику на две фракции^{683}.

Но самая удручающая ситуация сложилась в Гвинее, где голландцы старались ограничить свое присутствие основанными ими факториями. Всего через несколько лет после возведения первого нидерландского форта в Маури и еще до основания ВИК один пастор, прибывший туда из метрополии, обнаружил совершенное моральное разложение. Из своего жилища над армейской гауптвахтой он слышал, как в любое время суток солдаты напивались и распевали пошлые песни[857]. В Гвинее священнослужители никогда не пользовались признанием, поскольку в их проповедях часто осуждалось поведение и младших, и старших служащих колонии, которым не разрешалось брать с собой жен, за связь с индианками, чернокожими женщинами и мулатками. В американских колониях прибытие европейских женщин приветствовалось, но они нередко становились объектом критики со стороны занимавшихся морализаторством священнослужителей. Нередко эти пасторы возбуждали судебные дела против одиноких женщин, которых считали особенно распущенными. В итоге духовные лица действовали в ущерб колониям, в которых и так было мало женщин^{684}.

Помимо проповедников, в Нидерландской Атлантике — и на борту кораблей, и на берегу — существовала еще одна группа религиозных деятелей, перед которыми стояли четко сформулированные нравственные задачи, — утешители (или посетители) страждущих. Эта должность появилась в Соединенных провинциях, где утешители, наряду с кальвинистскими священниками, вели нравственный «крестовый поход» против прелюбодеяний, пьянства, распущенности и других форм социальной деградации. Однако влияние этих служителей в большей степени ощущалось во время дальних плаваний и в колониях. Практически во всех заморских владениях и торговых форпостах они играли роль церковных старост, выступали с кафедр по воскресеньям, читали проповеди и пели псалмы. Собственно пастор прибывал лишь в тот момент, когда население той или иной колонии достигало определенного размера[858]. Утешители способствовали складыванию нидерландского колониализма начиная еще с 1598 года, когда лица в этом звании были включены в состав второй флотилии, направлявшейся в Ост-Индию. Первый голландец, крестивший неевропейца — мадагаскарского раба на Маврикии, — был утешителем страждущих, и именно эти люди занимались основанием приходов Реформатской церкви в таких отдаленных местах, как Батавия, мыс Доброй Надежды и Новый Амстердам (см.^{685}).

Задачи этих добровольцев были гораздо шире, чем подразумевало название их должности. Не имея университетского образования, утешители облегчали страдания больных чтением Священного Писания, помогали слабым, бедным и сиротам, проводили публичные библейские лекции, предостерегали от нарушения десяти заповедей[859]. Теоретически только пастор обладал авторитетом для толкования слова Божьего, а утешителям разрешалось лишь транслировать его или применять на практике^{686}. Обоснованием их деятельности выступало характерное для Реформатской церкви представление о болезни как порождении греха. Считалось, что выздоровление зависит от нравственного очищения, поэтому утешителям страждущих принадлежала в этом процессе ключевая роль. Связь между грехом и болезнью стала очевидной для людей, которые находились на борту кораблей эскадры, направлявшейся в Пернамбуку (1629–1630). Среди них оказался некий бродяга, страдавший неизлечимой болезнью. Этот человек, изъеденный вшами, был помещен в ванну с морской водой, после чего спутники удалили насекомых с его тела. Но вскоре вши появились опять, больной ослеп и умер. Объяснение случившегося для находившихся на корабле было однозначным: предполагалось, что этот человек вел развратный образ жизни, а некоторые даже были уверены, что он избивал своих родителей[860].

По мнению Виллема Фрейхофа, на борту кораблей утешители выполняли задачу сдерживания конфликтов, которые могли быстро выйти из-под контроля в ограниченном пространстве. Не менее важна была и другая их функция — вездесущего морального авторитета в колониальных фортах и поселениях^{687}. Таким образом, за пределами Соединенных провинций роль утешителя на практике мало чем отличалась от роли пастора в метрополии. Тем не менее классис редко разрешал утешителям произносить проповеди, совершать обряды крещения или бракосочетания — обычно такое позволялось лишь при отсутствии пастора[861].

Как правило, утешители были людьми довольно скромного происхождения — среди них преобладали портные, сапожники и школьные учителя (см.^{688}).

Сколотить состояние эта профессия тоже не позволяла: в Атлантическом мире утешителям неизменно платили мало, несмотря на то что для получения этой должности нужно было пройти тщательный отбор[862]. В Ресифи и Маури колониальное начальство еще больше снизило ее престиж, распорядившись, чтобы утешители несли караульную службу. Этот приказ был отменен только после того, как в обеих колониях утешители заявили, что данная задача несовместима с их должностью^{689}. Вопрос о жаловании проповедников и утешителей на кораблях остро встал в 1640–1641 годах, когда выяснилось, что соответствующие средства изымаются из заработков солдат и матросов. Отношения между служителями церкви и матросами испортились, в связи с чем ВИК потребовала от моряков прекратить насильственные действия и призвала их вновь допустить проповедников и утешителей в их каюты[863].

Утешители были молодыми людьми, и это обстоятельство объясняет, почему многие из них на момент отбытия в колонии еще не имели собственной семьи. Есть все основания полагать, что власти Нидерландской Америки в целом отдавали предпочтение холостым переселенцам, — возможно, из-за меньших затрат на их размещение. В то же время ОИК, стремясь помешать возвращению людей из колоний на родину, разрешала женам и детям своих служащих, включая утешителей страждущих, сопровождать их бесплатно или за незначительную плату[864]. Это различие в подходах позволяет объяснить, почему Азия была привлекательным местом для очень многих утешителей, служивших в атлантических колониях[865].

Утешитель страждущих должен был иметь не менее 20 лет от роду^{690} и пройти квалификационный отбор, сначала выдержав проверку своих нравственных качеств, а затем сдав экзамен, который демонстрировал его компетентность. После этого от кандидата требовалось прочитать вслух фрагменты из Библии и безупречно пропеть псалмы царя Давида — на основании этих заданий многим затем рекомендовалось упражняться в пении или изучать основы христианской религии[866]. Особняком стоит история Питера Франсена, который родился в 1578 году и всю свою взрослую жизнь занимался изготовлением музыкальных инструментов, включая знаменитую виолу да гамба, созданную им в 1625 году. В 1631 году Франсена начали преследовать финансовые неурядицы, и к 1640 году он попытался сменить профессию, подав заявку на должность утешителя. Несмотря на достаточные для прохождения конкурса навыки в пении и чтении, в итоге Франсена признали непригодным. Но поскольку ему было уже более 60 лет, члены амстердамского классиса не сочли нужным оставить его ни с чем. Поэтому Франсен был отправлен в Гвинею[867], где, возможно, встретил другого утешителя страждущих, который продолжал проповедовать даже после того, как ослеп^{691}.

Иногда классис отклонял кандидатуры соискателей, поскольку проверка демонстрировала их моральные недостатки. Например, амстердамскому школьному учителю Карелу де Гроте (де Хроте) не удалось реализовать свой замысел отправиться в Вест-Индию, когда стало известно о его алкоголизме[868]. Некий Абрахам Касперссон, отслужив утешителем в Вест-Индии, подал заявление на аналогичную должность в Ост-Индии, однако классис ответил отказом, заявив, что люди насмехаются над ним из-за пристрастия к алкоголю, и посоветовал Касперсу содержать семью другим способом[869]. Питер де Брёйн был отправлен домой из Параибы из-за своей «порочной жизни»[870], а план Стоффела Корнелиссена Булла, который работал в Анголе и собирался послужить в Ост-Индии, сорвался, когда выяснилось, что он не только пьяница, но еще и прижил в Анголе ребенка с африканкой, а затем продал их в рабство[871]. Соответствие информации действительности в данном случае не всегда было решающим фактором: поскольку утешитель должен был иметь безупречную репутацию, помешать назначению на этот пост могли и необоснованные слухи^{692}.

Ожидания того, что нидерландцы будут массово заселять Америку, так и не оправдались. Причина тому проста: слишком уж мало было оснований, способных побудить людей покинуть Соединенные провинции, где существовали полная занятость и свободный внутренний рынок труда. Многие колонии оказались безуспешны с самого начала, другие были слишком малы, чтобы продемонстрировать жизнеспособность, а третьи сохраняли зависимость от продовольствия, которое присылалось из нидерландских портов. Впрочем, в небольшие заморские провинции из метрополии попадали не только продукты питания — в колониях воспроизводились и другие аспекты нидерландской культуры, например правовой. Аналогичным образом свой отпечаток на Нидерландскую Атлантику наложил кальвинизм. Даже несмотря на то, что Реформатская церковь не была государственной, она имела для колоний принципиальное значение как место собраний поселенцев, как страж моральных устоев и «защитник» культурного наследия.