Звездный час Нидерландов. Войны, торговля и колонизация в Атлантическом мире XVII века

Глава 2 Имперская экспансия

В ночь на 14 февраля 1630 года подполковник Дидерик ван Варденбюрг не мог заснуть, ведь на него было возложено командование нидерландскими войсками, которые приготовились к вторжению в бразильский город Пернамбуку на кораблях, расположившихся неподалеку от берега[76]. Сначала ван Варденбюрг сам вознес молитвы Господу, затем помолился вдвоем с пастором на своем корабле, после чего разбудил офицеров для совместной молитвы. Наконец, он вызвал всех находившихся на борту его корабля 300 солдат группами по восемь-десять человек в свою каюту. Угостив своих людей испанским вином, ван Варденбюрг поручил им действовать храбро и настойчиво[77]. Наряду с другими членами команды флота, отправленного на завоевание Пернамбуку, эти солдаты образцово выполняли свои инструкции, что позволило голландцам основать плацдарм в Бразилии.

Так начался этот примечательный эпизод нидерландской колониальной истории. В ближайшие десять с небольшим лет Нидерландская Бразилия росла как на дрожжах, пока ВИК не стала контролировать половину прежних португальских капитанств[78]. Однако после восстания, начавшегося в 1645 году, почти все эти нидерландские завоевания были сведены на нет, хотя свою столицу Ресифи голландцы удерживали до 1654 года. Ни в одной другой точке Нового Света ни Соединенные провинции, ни любая другая держава не задействовали столько же солдат, как в Бразилии, — именно поэтому Нидерландская Бразилия стала олицетворением амбиций и военной доблести молодой республики. В то же время поступления от Бразилии, где отдача оказалась гораздо меньше вложений, были удручающими, и это обстоятельство также типично для Нидерландской Атлантики. Нидерландская имперская экспансия имела своей основой Бразилию, но не ограничивалась ею. В 1620–1630-х годах нидерландские флотилии и армии присутствовали во всем Атлантическом мире. Под их прикрытием основывались колонии в Новом Свете и торговые форпосты в Африке, наличие которых заставляло голландцев находить общий язык с местным населением.

Когда в 1621 году война с Испанией возобновилась, столкновения между нидерландцами и их пиренейскими противниками приобрели отчетливое «атлантическое измерение». Третьего июня того же года, менее чем через два месяца после истечения срока перемирия, была учреждена ВИК, аналог Нидерландской Ост-Индской компании — будущего гиганта коммерции в Индийском океане, который использует военные действия в качестве инструмента для захвата контроля над исключительно прибыльной торговлей пряностями. Амстердамская политическая элита не понаслышке знала о выгодах, которые можно было извлечь из торговли на просторах Индийского океана, и лоббировала учреждение ВИК, рассчитывая, что правление этой компании сможет нажиться и на атлантической торговле^{80}. Правда, в итоге эти замыслы, вероятно, обернулись разочарованием. Устав ВИК предполагал, что директора пяти ее департаментов (палат) получали 1% от стоимости всей добычи, захваченной у неприятеля, 1% от всех входящих и исходящих товаров, а также 0,5% от всех поступлений золота и серебра^{81}. Это были довольно солидные доли, однако директорам (членам правления) ВИК явно требовалось прилагать серьезные усилия для того, чтобы продолжать свои частные торговые начинания за фасадом предоставленных компании монопольных привилегий.

В поддержку создания ВИК также выступал Виллем Усселинкс (1567–1647), фламандский кальвинист, прибывший в Соединенные провинции в 1591 году как беженец, преследуемый на родине по религиозным мотивам. На протяжении четверти века он забрасывал Генеральные штаты своими инициативами, но, когда момент для создания атлантического аналога ОИК наконец созрел, оказалось, что у этого начинания уже имеется множество сторонников. Предложение Усселинкса создать нечто вроде испанского Совета по делам Индий[79] не было совершенно оригинальным, однако оно действительно повлияло на то, каким образом был сформирован совет директоров ВИК[80]. По мере приближения к концу Двенадцатилетнего перемирия все провинции Северных Нидерландов поддерживали идею учреждения специальной привилегированной компании для Атлантики^{82}. ВИК оказалась «гибридной» организацией — с одной стороны, частным предприятием, с другой — компанией, выполняющей государственные задачи. Власти не были заинтересованы в быстром возврате своих вложений в компанию — они могли подождать до тех пор, пока не будут реализованы стратегические цели, связанные с возобновившейся войной с Испанией. Правда, такие умонастроения не разделяли купцы, нацеленные на извлечение прибыли — и чем скорее, тем лучше. В то же время структура привилегированной компании в любом случае давала гарантии долгосрочных вложений, поскольку она не зависела от какой-либо отдельной группы инвесторов. Сильная компания выступала защитой от опасностей и рисков, беря на себя заботу о таких дорогостоящих задачах, как регулярное транспортное сообщение с колониями и строительство укреплений и складов вдали от метрополии^{83}.

Тесное сотрудничество между правящими и деловыми кругами не было чем-то новым — первопроходцами здесь выступали Генуя и Венеция времен позднего Средневековья^{84}. Однако в нидерландском случае новизна заключалась в географическом масштабе. ВИК были предоставлены права на монопольную торговлю, она могла осуществлять административные полномочия и отправление правосудия, заключать соглашения с правителями, содержать собственную армию и флот[81]. Хотя целью деятельности ВИК декларировалось ведение торговли с Африкой и «Вест-Индиями» (т. е. Американским континентом)^{85}, ее директора определенно отдавали предпочтение не торговле, а войне, утверждая, что само существование колоний неприятеля — пиренейских держав — исключало возможность ведения торговли практически во всем Карибском бассейне, а также в материковой части Центральной и Южной Америки. Торговля с индейцами или медленное освоение территорий, где еще не поселились испанцы и португальцы (например, Гвианы[82]), едва ли могли внести вклад в благосостояние Соединенных провинций и сокрушение «извечного врага». Вместо этого голландцам приходилось отнимать корабли и имущество у габсбургских монархов и их подданных, а также захватывать их поселения. Симпатизанты ВИК осознавали, что Америка не является легкой добычей и потребует постоянных усилий, — эта задача была еще сложнее, чем любые достижения ОИК в Азии. Как отмечал в своем дневнике нидерландский гуманист Арнаут ван Бюхел[83], если Азия была попросту наложницей Испании, то Америка была ее подлинной женой — и все знают, добавлял он, что испанец является ревнивым супругом[84].

ВИК была отражением породившего ее государства. В отличие от французской и английской монархий, которые укрепляли собственные позиции, концентрируя свои властные инструменты и ликвидируя локальные права и привилегии, Утрехтская уния — учредительный документ Республики Соединенных провинций — обязывала участвовавшие в ней территории сохранять привилегии и свободы всех подписавшихся под этим союзом сторон. Поскольку правительство страны делегировалось представительными органами провинций и городских советов, полномочия и власть были существенно децентрализованы (см.^{86}). То же самое было характерно и для ВИК, хотя на практике бизнес компании был не столь неповоротливым, как это предполагала ее распределенная структура, поскольку некоторые провинции — в особенности Голландия, а внутри нее — город Амстердам, — были «равнее» других, и это обстоятельство было заложено в правилах распределения полномочий внутри компании. Эти правила предписывали не только соотносительные объемы полномочий отдельных палат (территориальных подразделений) компании, но и вклад, который каждая из них должна была делать для снаряжения кораблей и осуществления прочих видов деятельности ВИК. Доля Амстердама была оценена в четыре девятых, еще две девятых приходилось на Зеландию, а три остальные палаты — Маас, Северная Голландия и Стадэн-Ланде (Гронинген) — имели по одной девятой доле[85].

Совет директоров ВИК — совет «Девятнадцати господ» (Heren XIX) — проводил заседания дважды или трижды в год, и по мере расширения колониальной империи эти встречи становились все более продолжительными. Несмотря на устоявшееся название, в совет входило больше 19 членов. Исходно 18 из них представляли пять палат, а еще одно место было зарезервировано за представителем Генеральных штатов. Однако в 1623 году в первоначальный устав были внесены изменения: в составе совета появились еще два директора от ключевых инвесторов (по одному представителю от Амстердама и Зеландии), которые были подотчетны отдельным группам акционеров компании и были перед ними ответственны. Помимо инвесторов, представлявших те регионы Соединенных провинций, которые традиционно участвовали в заморской торговле, ВИК стала привлекать вложения от новых ассоциаций инвесторов^{87}.

С самого начала ВИК была связана с Генеральными штатами, которые поддерживали контакт с ее советом директоров по разнообразным вопросам и помогали координировать заокеанские военные предприятия. Кроме того, Генеральные штаты предоставили ВИК финансовую поддержку в размере одного миллиона гульденов. Тем не менее для обретения способности покрывать свои обязательства новой компании потребовалось более двух лет, даже несмотря на то, что ей удалось привлечь внутренних и внешних инвесторов[86]. Купцы, которые торговали в Ост-Индии до 1602 года, и те, что действовали в Атлантическом мире до 1621 года, разительно отличались друг от друга. Если первая группа активно инвестировала свои капиталы в ОИК, вторая отказывалась признавать ВИК^{88}. Некоторые потенциальные инвесторы считали ВИК бутафорской структурой, созданной из соображений кумовства — в качестве механизма трудоустройства для испытывавших затруднения друзей ее директоров. Кое-кто опасался, что должности в компании получат лица, движимые тщеславием, а не те, кто достоин занять их благодаря своим талантам. Других от участия в ВИК удерживал пример ОИК, самовольная политика которой, как утверждалось, нередко вступала в конфликт с интересами акционеров[87]. В целом же нежелание вкладывать в компанию можно объяснить тем, что новое предприятие, по сути, было нацелено на ведение войны с намерением сделать «мишенью» компании заморские владения пиренейских держав, которые многие считали неприступными^{89}. Как пояснялось в одном более позднем публицистическом сочинении, главным соображением в пользу того, чтобы «проголосовать деньгами» за этого нового игрока, было не получение прибыли, а нанесение ущерба врагу. Иными словами, те, кто поддерживал ВИК, вероятно, были не расчетливыми инвесторами, а усердными патриотами[88]. В таком случае ВИК, с высоты позиции инвесторов, оказывалась чем-то вроде «патриотической лотереи»[89].

Относительно крупные суммы были внесены такими расположенными во внутренней части страны городами, как Лейден, Утрехт, Харлем и Девентер, муниципалитеты которых выступали бастионами жесткого кальвинизма, ведя пропаганду в пользу ВИК. Относительно меннонитов[90] утверждалось, что они держатся подальше от вложений в акции ВИК, поскольку полагали, что за фасадом коммерции компания будет практиковать насилие. Католики же и вовсе не инвестировали в нее, хотя именно они располагали самыми значительными средствами[91].

Этот воинственный настрой постоянно претворялся в активные действия, направленные против испанцев и португальцев. В августе 1623 года 19 директоров ВИК — те самые «Девятнадцать господ» — встретились на вошедшем в историю заседании руководства компании в помещении Вест-Индского дома (West-Indisch Huis) в Амстердаме[92], которое она арендовала и расширяла, в результате чего здание достигло внушительных размеров[93]. Директора ВИК последовали примеру Генеральных штатов, которые приводили доводы в пользу того, что внутренние конфликты в Нидерландах, возобновившиеся незадолго до этого[94], не поспособствуют удачному завершению войны. Как выразился один из собравшихся, «испанскому королю [требовалось] подрезать ежегодные доходы — его нервы и вены, по которым кровь и живительные соки распространялись по его дородному телу»^{90}. Иными словами, боевые действия надлежало распространить на Американский континент — источник серебра, приводившего в действие военную машину Габсбургов. Нидерландской стороне требовалось открыть новый фронт, а испанская была столь же охотно настроена на возобновление войны, причем не столько ради возвращения утраченных провинций, что уже считалось нереальным, сколько для того, чтобы добиться более выгодных условий мира^{91}.

Поскольку испанские власти сами намеревались вернуться к ведению войны, их пугали замыслы нидерландской экспансии в западном направлении. Поэтому испанцы поставили подписание нового мирного соглашения в зависимость от нескольких крупных уступок со стороны Нидерландов, среди которых были недопущение появления ВИК и уход голландцев из обеих Америк^{92}. Официальный запрет испанцев на нидерландское судоходство и торговлю в Ост– и Вест-Индии голландцы проигнорировали. Один публицист в 1630 году писал: «Королям испанским незнакомо большинство земель Восточных и Западных Индий — так какое же право испанцы могут иметь на то, чтобы запрещать голландцам там торговать, перевозить товары и заниматься мореплаванием?» Голландцам, добавлял этот автор, было бы несерьезно обращаться за разрешением на торговлю к папе римскому, поскольку тот «обладает таким же правом что-то решать в этом деле, как и осел, на котором он едет, или распоследний служка на его кухне»[95].

На помощь нидерландской экспансии приходила картография. Политические и экономические изменения середины 1580-х годов, в особенности падение Антверпена и переориентация международной торговли на Северные Нидерланды, привели к тому, что деятельность по составлению карт приобрела масштабный характер. Демонстрируя глубокие познания в географии различных территорий по всему миру, голландцы вскоре стали самыми известными специалистами в этой сфере. Фигурой, воплощавшей эту трансформацию, был Петрус Планциус (1552–1622) — картограф, экзаменатор мореплавателей и кальвинистский пастор. Наряду с уже упоминавшимся Балтазаром де Мушероном[96], еще одним беглецом из Антверпена, Планциус посвящал много времени и сил попыткам обнаружить северовосточный маршрут в Азию^{93}.

Ведущим голландским картографом XVII века был Хессел Герритс (Херритссон, 1580/1–1632) — разносторонний человек, наделенный множеством талантов. Он создавал карты-гравюры и эстампы, был автором нескольких книг, издателем, печатником и книготорговцем. Герритс сотрудничал с адмиралтейством Амстердама и работал картографом ОИК, а затем был назначен «главой гидрографического управления» ВИК. После этого все бортовые журналы, карты и изображения, которые делались на борту кораблей на территориях, относившихся к юрисдикции ВИК, полагалось направлять Герритсу. В частности, им были выполнены карты для экспедиции Йоханнеса де Лата (де Лаата) на корабле «Новый Свет» в 1625 году^{94}. Черпая сведения из судовых журналов, зарисовок прибрежных видов и общения с капитанами, возвращавшимися из плаваний, и коренными жителями различных мест, Герритс создал впечатляющую базу данных, которые пытался сопоставлять с картами, составленными его португальскими коллегами. В 1628–1629 годах он также провел 14 месяцев в экспедиции флотилии под командованием опытного путешественника Адриана Янссона Патера, исследуя северное и восточное побережье Южной Америки и острова Карибского моря. Кроме того, Зеландская палата ВИК предоставила Герритсу вахтенные журналы и разведывательные данные при условии, что конфиденциальные детали не будут разглашены^{95}.

Еще до того, как ВИК начала свою деятельность, ее ост-индские коллеги предприняли очередную экспедицию в юго-западную часть Америки, в финансировании которой участвовали нидерландские власти. Все предприятие получило название флотилии Нассау благодаря значительному участию в снаряжении кораблей статхаудера Морица из династии Нассау. Эти 11 кораблей с экипажем в 1637 моряков и солдат оказались самой крупной эскадрой, которую голландцы на тот момент когда-либо направляли в Тихий океан[97]. Но застать врасплох испанские власти в Перу этой экспедиции не удалось. После уже упоминавшегося выше нападения флота ван Спилбергена вице-король Перу принимал эффективные меры, уделяя внимание защите порта Кальяо — морских ворот Лимы (см.^{96}).

В ходе нападения на испанские колонии предполагалось захватить корабли с серебром у побережья Панамы, с тем чтобы навредить испанцам и по возможности развязать войну с конечной целью завоевания Арики, порта на севере современного Чили, а также захватить с помощью туземцев Потоси в Верхнем Перу — главный центр добычи серебра в Южной Америке^{97}. Ни одна из этих целей не была достигнута. Как выяснилось уже вскоре, Арика и Потоси были хорошо укреплены, хотя голландцы наивно полагали, что их не будут защищать с оружием в руках^{98}. Замысел перехватить грузы с серебром, следовавшие в Панаму, также потерпел неудачу, несмотря на то что голландским кораблям удалось уничтожить вражеские суда и портовую инфраструктуру в Кальяо, Гауякиле и Акапулько. Непреднамеренным последствием этих мародерских акций было прекращение ярмарки в Портобело[98] в связи с отсутствием товаров из Перу, которые теперь приходилось доставлять через Кальяо. Из-за этого произошли задержки с доставкой серебра в Европу, а следовательно, и с выплатой жалованья испанским солдатам (см.^{99}).

На сей раз новый правитель Испанской монархии Филипп IV, который 31 марта 1621 года наследовал своему скончавшемуся отцу Филиппу III, решил снарядить армаду для защиты тихоокеанского побережья. Необходимые для этого средства нужно было изыскивать по всем закоулкам Южной Америки. Данная задача была поручена духовенству, дабы люди сдавали деньги по зову совести, ведь в конечном счете их предполагалось использовать на борьбу с еретиками. Испанская монархия рекомендовала августинцам, доминиканцам, францисканцам, мерседарианам и иезуитам стараться изо всех сил, чтобы достучаться до богачей, однако это «духовное наступление» не увенчалось успехом — раздобыть достаточную сумму не удалось. Снаряжение армады было отменено, а собранные средства вложили в войну в Южных Нидерландах^{100}.

В страхе голландских мятежников жили не только в Перу — возможность появления нидерландских флотилий испанцы принимали во внимание и на Кубе. В 1621 году король предупредил губернатора этого острова, что голландцы собираются соорудить укрепление в бухте Матансаса, а в следующем году распространялись слухи о голландском флоте из 50 кораблей, направленном для строительства на Кубе крепости. Согласно одной из версий, этим флотом командовал сам статхаудер Мориц, поэтому неудивительно, что возникли подозрения, будто флотилия Нассау направляется именно к Кубе. Испанская разведка верно установила, что голландские власти в эти годы действительно рассматривали нападение на Гавану или захват одной из кубинских крепостей, однако никаких конкретных планов реализовано не было[99].

ВИК обрела кредитоспособность, а ее директора собрались в Амстердаме на первое значимое заседание совета компании лишь после того, как флотилия Нассау отплыла от нидерландских берегов. Результатом встречи «Девятнадцати господ» стало появление «Великого замысла» для Атлантического мира, который на бумаге выглядел вразумительно. Предполагалось, что на первом этапе реализации этих намерений один флот будет направлен на завоевание Сальвадора да Баия в Бразилии, а другой послан в Луанду — главные ворота португальской работорговли в Африке. На следующей стадии директора ВИК сосредоточились на рынке сахара. Оккупация Сальвадора да Баия должна была обеспечить захват северо-востока Бразилии, где производился этот товар, а господство в Луанде гарантировало бы устойчивый поток африканских рабов для работы на плантациях. Однако реализация данного проекта оставляла желать лучшего.

План завоевания Бразилии продвигали несколько человек, включая Яна Андриссона Мурбека. В первые годы существования ВИК этот родившийся в Амстердаме анабаптист проявлял значительную активность. Именно Мурбек, несомненно, был автором анонимного рекомендательного доклада по бразильскому вопросу, представленного Генеральным штатам в сентябре 1622 года. Бразилия, утверждал Мурбек, представляет интерес лишь благодаря доходам, которые можно извлечь из торговли сахаром, — их объем он оценивал в 5,3 миллиона гульденов в год. При этом совокупная чистая прибыль должна была составить не менее пяти миллионов гульденов — приличная сумма, которую в ближайшие два десятилетия можно будет потратить на сухопутную и морскую оборону[100]. Разумеется, голландцы и до этого участвовали в торговле бразильским сахаром, пусть и в качестве преимущественно перевозчиков товара. Однако перспективы прямых коммерческих связей были соблазнительны: если бы голландцы смогли отбросить свою вспомогательную функцию, заполучив полный контроль над торговлей сахаром, то прибыли оказались бы выше, а поставки для Бразилии — дешевле.

Яркая картина будущего, обрисованная Мурбеком, вероятно, производила серьезное впечатление — в особенности потому, что некоторые из первых директоров ВИК сами участвовали в торговле с Бразилией. В частности, директор Питер Белтгенс проживал там в течение шести лет в качестве коммерческого агента, а Хендрик Брун начинал торговлю с Бразилией в период Двенадцатилетнего перемирия (см.^{101}). Вскоре ВИК приступила к подготовке к масштабному вторжению в столицу Бразилии — город Сальвадор да Баия. Некоторые голландцы, подчинившись безудержному оптимизму, рассчитывали на легкую победу. Другие, также пребывая в заблуждении, возлагали надежды на проживавших в Бразилии португальцев, которые якобы страдали от испанского ига и потому были готовы встать на сторону захватчиков[101]. Тем временем Габсбурги осознали, что голландцы могут рассматривать Бразилию в качестве желанной цели, хотя преобладало мнение, что вторжение состоится в Пернамбуку, а не в Сальвадоре^{102}. Такой же точки зрения придерживались и местные жители, поэтому в Пернамбуку, капитанстве на севере Бразилии с обширными сахарными плантациями, было полностью реконструировано укрепление, защищавшее поселение Ресифи, а также было построено два небольших форта для защиты близлежащего города Олинда. Правда, лишь восьмая часть из примерно восьми тысяч местных жителей, способных участвовать в военных действиях, располагали подходящим для этого оружием. Напротив, в Сальвадоре царило пугающее спокойствие: его жители, уставшие от долгих лет несбывшихся угроз, придавали мало значения сообщениям о приближении нидерландской флотилии^{103}.

Голландцы готовили эту экспедицию тихо и в полной тайне. Распространялась дезинформация о том, что 12 кораблей снаряжаются с коммерческими целями, тогда как в действительности шла подготовка флотилии из 23 судов с 1700 солдатами и 1600 матросами на борту во главе с адмиралом Якобом Виллекенсом (1564–1649) и вице-адмиралом Питом Питерзоном Хейном (1577–1629). Отправившись в путь 21 декабря 1623 года, эскадра достигла пункта назначения — бухты Всех Святых — 8 мая 1624 года. На следующий день Пит Хейн приказал своим войскам открыть огонь по укрепленной батарее на окраине Сальвадора. Так началась яростная двухдневная битва, завершившаяся 10 мая взятием голландцами города, который покинуло почти все население (см.^{104}). Победу голландцев ускорило отбытие из Сальвадора в ночь на 9 мая епископа Маркуша Тейшейры, к которому присоединились три тысячи солдат и большинство жителей^{105}.

При нападении на Сальвадор погибли 50 голландцев, а вскоре попрощался с жизнью еще один участник экспедиции — Йохан ван Дорт, который должен был стать нидерландским губернатором новой колонии и командующим сухопутными войсками. Однако этот человек с более чем 30-летним военным опытом едва ли успел приступить к новым обязанностям. После того как неприятель появился на северном берегу бухты, атакуя голландцев мелкими группами[102], ван Дорт лично возглавил отряд из 200 человек, выдвинувшийся против нападавших, однако угодил в засаду, устроенную португальскими колонистами, индейцами из племени тупи и чернокожими, — эта коалиция навязала голландцам партизанскую войну. Для этого способа ведения боевых действий, преобладавшего в Бразилии, были характерны небольшие мобильные группы, которые на контролируемой неприятелем территории использовали тактику «бей и беги». Жертвой первой подобной стычки и стал ван Дорт. Его товарищи сначала обнаружили утыканного стрелами коня военачальника, а затем отбили у туземцев тело генерала. Голова ван Дорта была отделена от туловища, также были отрезаны нос, уши и руки. Некоторые части его тела индейцы носили с собой в ознаменование португальской победы, а другие органы предположительно съели^{106}.

После падения Сальвадора в португальских монастырях и храмах резко увеличились отправление религиозных обрядов и чтение проповедей, в которых звучали обращения к божественной защите, зато до нидерландских берегов вести из Бразилии добирались медленно^{107}. Лишь 26 августа, спустя более чем три месяца после успешного вторжения в Бразилию и почти через месяц после того, как о падении Сальвадора стало известно в Лиссабоне, супруга великого правоведа Гуго Гроция Мария ван Рейгерсберх, тщательно подбирая слова, сообщила в письме мужу в Париж об «очень хороших новостях от флота из Вест-Индии» с уточнением, что они «еще не подтверждены». Чуть позже на той же неделе, когда это наконец произошло, в нескольких городах начались спонтанные празднования победы еще до того, как были объявлены официальные торжественные мероприятия^{108}. К ликованию в Северных Нидерландах скептически отнеслись в Южных Нидерландах, где первая местная газета сообщала, что новости о захвате Сальвадора не соответствуют действительности, — якобы дело ограничилось тем, что голландские захватчики разграбили несколько церквей[103].

Однако голландцы контролировали Сальвадор недолго — отчасти из-за небрежного отношения со стороны ВИК. После того как адмирал Виллекенс получил разрешение отплыть обратно, на месте осталось лишь 1600 человек[104]. Голландцы начали снаряжать новую эскадру, но испанцы нанесли упреждающий удар, спустив на воду 56 кораблей с экипажем по меньшей мере в 12 643 человека, — вплоть до середины XVIII века это была крупнейшая флотилия, пересекавшая Атлантику^{109}. Размер армады свидетельствовал о том, что испанские власти осознавали опасность, нависшую над остальной частью Бразилии и другими колониями, в особенности над богатым серебром Перу^{110}. Многих членов экипажа этой флотилии сняли со службы в португальских гарнизонах в Северной Африке; также в экспедиции участвовали представители аристократии, которых удалось привлечь обещаниями королевских концессий и привилегий. Командующим эскадрой был назначен адмирал дон Фадрике Альварес де Толедо Осорио, родственник герцога Альбы[105]. Когда в конце марта 1625 года его флот прибыл в бухту Всех Святых, испанцам удалось установить морскую блокаду и одновременно начать осаду Сальвадора. Тем временем голландский лагерь стал жертвой внутренних распрей. Виллем Схаутен, преемник ван Дорта на посту губернатора, не пользовался уважением собственных солдат, которые сместили его с должности, выбрали новым предводителем Ханса Кейффа и заставили его вступить в переговоры с де Толедо. После четырех дней мятежа и ожесточенных боев Кейфф 30 апреля 1625 года подписал соглашение с испанской флотилией, положившее конец периоду голландского присутствия в Сальвадоре[106].

На Пиренейском полуострове, где хорошие новости к тому времени стали редкостью, за известиями о восстановлении контроля над Сальвадором последовали крупномасштабные празднования. В Лиссабоне было организовано огромное шествие с артиллерийскими салютами и фейерверками, а также победе были посвящены картина Хуана Баутисты Майно, которая вскоре станет знаменитым полотном, и драма Лопе де Веги^{111}. В Соединенных провинциях настроения по понятной причине были иными. Как так вышло, что новая колония была утрачена настолько быстро? Как могли сдаться войска, бросив 270 пушек и огромный арсенал оружия и боеприпасов^{112}? По итогам правительственного расследования вина за все это была возложена на колониальный совет: в вердикте было сказано, что он не проявил храбрость и не справился с задачей поддержания порядка[107]. Семеро офицеров были приговорены к смертной казни, хотя ни для одного из них она не была приведена в исполнение. В последнюю минуту их помиловали по просьбе принцессы Амалии Сольмс-Браунфельсской[108], которая незадолго до этого стала супругой нового статхаудера Фредерика Хендрика^{113}.

Даже несмотря на то, что завоевание Сальвадора в конечном итоге провалилось, «Великий замысел» ВИК оставался в силе. Для выполнения его следующего шага Питер Хейн, второй по старшинству командующий в момент захвата Сальвадора, покинул Бразилию через неделю после Виллекенса, имея под своим началом семь кораблей. Задачей Хейна было покорение порта Луанды в Анголе. Поскольку незадолго до его прибытия тщетную попытку захвата этого пункта предпринимала эскадра во главе с Филипсом ван Зёйленом, в момент появления кораблей Хейна защитники Луанды были хорошо подготовлены к нападению. Кроме того, имевшаяся у голландцев информация о положении дел на суше вновь оказалась слишком оптимистичной. Хейн рассчитывал на подкрепление из Конго, однако оно не прибыло из-за внутренних проблем в этом африканском королевстве. Поэтому, осознав, что его миссия обречена на неудачу, адмирал отплыл восвояси, довольствуясь преследованием неприятельских судов (см.^{114}).

Второй этап реализации «Великого замысла» ВИК начался с отплытием вспомогательного флота в Сальвадор. Расположенный там нидерландский плацдарм требовалось усилить, после чего этот флот должен был разделиться на карибскую и африканскую штурмовые эскадры. Размер флотилии — 34 корабля — соответствовал данным задачам, однако из-за медленных приготовлений и плохой погоды ей пришлось выйти из Нидерландов с большим опозданием, так что ничем помочь Сальвадору не удалось. Нидерландские вспомогательные силы под командованием бургомистра города Эдам Баудевейна Хендриксона добрались до бухты Всех Святых лишь 26 мая, спустя три недели после того, как испанцы восстановили контроль над Сальвадором^{115}.

После того как 700 человек его команды погибли в Бразилии от болезней, Хендриксон отплыл с 18 кораблями в Карибское море, что ознаменовало вторую стадию второго этапа «Великого замысла» ВИК[109]. Три корабля были потеряны из-за урагана, а остальные получили серьезные повреждения, и все же голландцы добрались до Пуэрто-Рико, после чего губернатор этой территории отступил от ее столицы Сан-Хуана, позволив неприятелю разграбить город и его кафедральный собор. Однако нанести поражение гарнизону голландцам не удалось. Хендриксон в ходе этой карибской авантюры скончался, а пришедший ему на смену командующий отплыл от Пуэрто-Рико, так и не сумев нанести испанцам урон. Ситуация осложнялась тем, что еще одна экспедиция, отправленная после того, как Хендриксон обнаружил, что Сальвадор отвоеван неприятелем, также завершилась полным провалом. Вспомогательные корабли, которые не пошли вместе с Хендриксоном на завоевание Пуэрто-Рико, приняли участие в нападении на ключевой португальский пункт в Западной Африке — Сан-Жоржи-да-Мину. Силы для вторжения удалось нарастить благодаря случайной встрече этих кораблей с еще одной нидерландской флотилией под командованием Яна Дирксона Лама, однако и этого оказалось недостаточно для того, чтобы справиться с португальскими защитниками крепости и их местными союзниками, которые 25 октября 1625 года устроили голландцам засаду. В результате 441 из 1200 голландцев погиб, причем многие — от рук чернокожих воинов, стремившихся получить обещанное им португальцами денежное вознаграждение[110].

Поражения при Сальвадоре и Сан-Жоржи-да-Мине вкупе с провальными экспедициями в Луанду и Пуэрто-Рико положили конец «Великому замыслу» ВИК. Безграничные амбиции не привели к каким-либо конкретным результатам не столько в силу нехватки боевого духа или способностей, сколько потому, что директора ВИК играли одновременно на нескольких досках. Если фактором успеха является исключение случайности, то «Великий замысел» был обречен с самого начала.

Крах сальвадорской авантюры способствовал тому, что критики ВИК появились весьма внезапно. Один из тогдашних публицистов писал, что наиболее проницательные люди «в наших краях» прогнозировали, что завоевание Бразилии потерпит неудачу. В конечном итоге, добавлял этот автор, Бразилия была важнейшим владением испанской короны, которое она стала бы защищать изо всех сил. Поэтому, делался вывод, захват таких городов, как Сальвадор, не является решением — голландцам следовало их грабить, как это было в Кадисе в 1596 году^{116}[111].

Разграбление испанского и португальского добра в самом деле имело место, хотя в большей степени это происходило не на суше, а на море. После 1621 года война приобрела отчетливо морской характер, причем обе стороны полагались на каперов. Изначально Генеральные штаты просто способствовали захвату военных кораблей и каперских судов пиренейских держав, однако начиная с 1625 года захвату могло подвергаться, по сути, любое судно^{117}. Для овладения большинством испанских и португальских кораблей не требовалось значительных усилий, потому что обычно они несли очень легкое вооружение[112]. В основном захватом неприятельских судов занимались корабли ВИК и другие каперы, постоянно промышлявшие этим ремеслом, однако в каперстве участвовали и многие голландские моряки, перевозившие пассажиров и грузы. Например, один нидерландский корабль, который в 1628 году доставлял переселенцев на Тобаго, перехватил около Лиссабона португальское судно с крупной партией сахара[113]. По всей Атлантике захват испанских и португальских трофеев сопровождался различными эксцессами. Моряки на борту легкого судна или шлюпки, которые первыми добирались до добычи, взламывали сундуки и забирали себе все, что хотели[114]. Наиболее распространенной жертвой голландцев были португальские суда, причем не все нападавшие на них корабли находились поблизости от своих родных гаваней. Некоторые голландские суда охотились на португальские корабли, возвращавшиеся в Сан-Томе из Бенина, Калабара и Ардры, около мыса Лопес Гонсалвеш на западном побережье Африки^{118}.

Мореплавание между Португалией и Бразилией понесло громадный ущерб от действий каперов, которые только в 1625–1626 годах захватили 80 португальских судов, задействованных в торговле с Бразилией. В следующем году Пит Хейн и возглавляемый им флот ВИК захватили у берегов Бразилии еще 38 кораблей[115]. Подобные действия причиняли серьезный урон основанной на производстве сахара экономике капитанства Баия, удваивая стоимость перевозки этого товара и препятствуя обогащению пиренейских держав за счет таможенных пошлин[116]. Португальская работорговля также страдала от рук каперов, которые в одном лишь 1625 году нанесли этому промыслу в Сан-Томе ущерб в размере одного миллиона реисов. Удар был нанесен и по маршрутам работорговли, начальной точкой которых была Ангола — главный пункт отправки невольников в Испанскую Америку в те годы. Задокументированное количество кораблей, направлявшихся в Анголу в рамках трехсторонних маршрутов, в 1628–1629 годах снизилось с 15 до 3, хотя в 1630 году несколько выросло до восьми судов (см.^{119}).

Тогдашний хроникер ВИК Йоханнес де Лат оценивал непосредственный ущерб, нанесенный кораблями компании ее пиренейским недругам в 1623–1636 годах, в 37 миллионов гульденов — за это время голландцы захватили 547 испанских и португальских судов[117]. Чуть позже, в 1651 году, де Лат писал, что за указанный промежуток времени чуть ли не каждый месяц над водами Соединенных провинций реяли стяги победы и ликования, когда нидерландские корабли гордо выставляли напоказ неприятельские вымпелы. Победные песни и возгласы с избытком звучали на улицах всей страны[118], но в этой масштабной деятельности каперов в Атлантике присутствовал один изъян: теперь вблизи родных берегов кораблей и их экипажей недоставало, что создавало угрозу для защиты страны с моря^{120}.

С завершением Двенадцатилетнего перемирия в 1621 году готовность вести боевые действия на море вновь продемонстрировало и командование Габсбургов. Фактически в этот момент произошло серьезное изменение военно-политического курса, поскольку испанская монархия перестала делать ставку на крупные ударные флотилии и полагалась на использование в войнах на торговых маршрутах небольших каперских операций^{121}. Во время правления Филиппа II испанское каперство совершенно прекратилось, однако после катастрофической экспедиции Непобедимой армады в 1588 году власти опять прибегли к услугам корсаров для защиты берегов Испании^{122}. Начиная с 1621 года были построены десятки новых судов, а также совершались нападения на неприятельские корабли, которые направлялись во Францию, — этим в особенности промышляли испанские каперы, базировавшиеся в Бордо, городе, который игнорировал французский нейтралитет^{123}. Наиболее эффективным новым шагом была реконструкция порта Дюнкерка в Испанских (Южных) Нидерландах. Появление там хорошо защищенных укреплений с двумя сотнями пушек, обращенных в направлении моря, предвещало голландцам печальную участь. В последующую четверть века каперы на испанской службе доставили в Дюнкерк примерно три тысячи нидерландских судов, что привело к резкому снижению таможенных доходов Соединенных провинций (см.^{124}). Хотя действия гарнизона Дюнкерка явно были нацелены прежде всего на нидерландское судоходство в Европе, экипажи и владельцы кораблей, возвращавшихся из земель по ту сторону Атлантики, также боялись военных моряков из этой крепости, которые порой их преследовали[119]. Опасения вызывали не только перспективы потерять корабль и товар — было известно и о случаях, когда нидерландских моряков вешали или топили^{125}. Морские сражения, разумеется, тоже были рискованным делом. В 1630 году корабль ВИК «Оверэйссел» на обратном пути из Бразилии ввязался в бой с тремя судами (двумя большими и одним малым) из Дюнкерка, в результате чего 31 член экипажа погиб, а 45 человек получили ранения[120]. Пять лет спустя дюнкеркцы отняли судно с тысячами песо на борту у самого Корнелиса Йола — доблестного нидерландского моряка, который незадолго до этого захватил 11 испанских кораблей в Карибском море. После этого столкновения Йол был брошен в тюрьму[121]. Угрозу со стороны Дюнкерка в конечном итоге устранили французы: в 1646 году испанцам пришлось эвакуироваться в результате осады этой крепости с участием солдат, происходивших из Польши и Украины, а также десятка нидерландских кораблей под командованием Мартена Тромпа[122].

Хотя «Великий замысел» ВИК больше не был реализуем, голландцы не отказались от ведения войны на море, которая была его неотъемлемой составляющей. Но теперь они сосредоточились на захвате испанских кораблей с серебром, понимая, что именно серебро выступало «смазкой» для военной машины Габсбургов. В связи с этим предполагалось, что захват серебра одновременно ослабит неприятеля и укрепит силы голландцев. Поскольку завоевать центры добычи этого металла в Америке было невозможно, лучшим вариантом был перехват кораблей, на которых он перевозился. Как мы уже видели, соответствующие попытки у побережья Перу провалились. Однако в Карибском бассейне потенциальная добыча была еще больше, поскольку его акваторию приходилось пересекать флотилиям из Мексики и Перу, направлявшимся в Испанию. Несмотря на всестороннюю организацию оборонительной системы испанцев, включавшую военно-морское сопровождение для флотов, совершавших плавания через Атлантику, и укрепления для защиты главных карибских портов, в ВИК не считали захват испанских флотилий на обратном пути в метрополию безрассудным начинанием. В компании знали, что после того, как флот Баудевейна Хендриксона не смог захватить Пуэрто-Рико, он в силу нехватки дисциплины упустил блестящую возможность захватить испанские корабли с сокровищами^{126}. Перемещения мексиканских флотилий и испанских галеонов, представлявшие собой важнейшие коммуникации испанской атлантической империи, изучались на протяжении многих лет. Эта основательная подготовка принесла щедрые плоды в 1628 году, когда лихой налет адмирала Пита Хейна и его людей позволил захватить мексиканский серебряный флот, направлявшийся из Веракруса в Севилью.

В кубинском заливе Матансас нидерландская эскадра, на борту которой находились 2300 матросов и 1000 солдат, захватила группу испанских торговых кораблей (flota) вместе с их грузом, включавшим драгоценные металлы, индиго, кошениль, табак и красильное дерево (см. рис. 2). Доход от этого предприятия составил примерно 11,5 миллиона гульденов^{127}. Испанцы при этом понесли еще больший ущерб, поскольку основная часть золота и часть серебра не были запротоколированы при погрузке, — в результате сокровищами смогли поживиться испанские офицеры и рядовые[123]. Несчастья побежденных описал один анонимный испанский очевидец. После того как голландцы захватили неприятельские корабли, две тысячи человек были высажены на берег. Оставшись в одних рубашках или босиком, они заблудились в горах, спасаясь от обстрела и пытаясь скрыться от безжалостного ливня. Многие блуждали всю ночь, другие рыдали, третьи вздыхали или изрыгали проклятия[124].

Рис. 2. Нидерландский флот во главе с Питером Хейном (на переднем плане) внезапно атакует испанский серебряный флот (на заднем плане) в заливе Матансас на Кубе. Карта-газета, 1628 год. Публикуется с разрешения Рейксмюсеума (Амстердам)

В ту ночь Пит Хейн и несколько его людей поднялись на борт «Ла Антигуа», третьего по значимости корабля испанского флота, капитан которого не покинул судно. В разговоре с ним Хейн обмолвился, что для него захват этого корабля был не самым выдающимся моментом, — бывали в его жизни и более впечатляющие дела, в особенности на побережье Бразилии. Однако испанский капитан возразил, сказав, что Хейн пока не понял, какие сокровища оказались в его руках^{128}. Впрочем, на этом миссия Хейна еще не была завершена: чтобы вернуться домой, его флоту с сокровищами нужно было разминуться с 27 каперскими судами из Дюнкерка[125]. В конечном итоге Хейна приветствовали как героя огромные толпы в Гааге, Лейдене, Харлеме и Амстердаме. Никогда прежде, писал один хронист того времени, такие сокровища не прибывали в Соединенные провинции (см.^{129}, а также^{130}). Деяния Хейна возбуждали воображение, вдохновляя бесчисленные поэтические произведения и способствуя тому, что многие юноши бросали работать подмастерьями и записывались на службу в ВИК^{131}. Захват испанского «серебряного флота» был, вероятно, величайшим достижением компании и определенно тем самым моментом, который в дальнейшем вызывал пиетет в рядах ее сотрудников. В последующие годы заседания руководства ВИК проходили в помещении, украшенном не только перьями мексиканских птиц, китайской живописью и резными бивнями африканских слонов, но и несколькими флагами с кораблей испанского флота и большими картинами, рамы которых были украшены захваченным серебром^{132}.

Сам Хейн ненадолго пережил эту историю. Покинув ВИК, он поступил на службу в нидерландский военно-морской флот в звании лейтенант-адмирала[126], но в своем первом же походе против Дюнкерка был сражен пулей в момент, когда его корабль преследовал группу каперов из Остенде, и скончался прямо на палубе^{133}. Его противник, адмирал дон Хуан де Бенавидес Басан, прожил несколько дольше. Король Филипп IV, разгневанный не только финансовой катастрофой, но и потерей репутации своей страны, отнесся к Басану без снисхождения, поскольку он оказался единственным в истории испанской системы трансатлантической торговли флотоводцем, который бросил свою эскадру, что облегчило ее захват неприятелем. Басан кончил свои дни гребцом на галерах в Севилье весной 1634 года (см.^{134}).

После того как захваченное серебро было помещено на хранение в подвал амстердамского Вест-Индского дома, оно использовалось для чеканки монеты и продавалось банками, осуществлявшими обменные операции, для получения наличных средств[127]. Затем совет директоров ВИК выплатил инвесторам внушительные 50% чистой прибыли, оказавшейся в руках компании, хотя в дальнейшем это решение будет доставлять ей неприятности, поскольку в казначействе ВИК в итоге осталось лишь 1,5 миллиона гульденов. Однако в описываемый момент руководство компании находилось в приподнятом настроении. Ликовать могли и Генеральные штаты, где с удовольствием восприняли сведения о том, что испанский Совет по делам Индий незамедлительно направил артиллерию и боеприпасы в карибские порты, опасаясь новых нападений голландцев, — тем самым испанцы изъяли ресурсы с европейского театра военных действий. Кроме того, была отложена отправка следующего испанского серебряного флота, готового отчалить от берегов вице-королевства Перу, из-за чего габсбургским солдатам в Нидерландах задерживали жалованье, что лишь пошло на пользу армии Соединенных провинций[128]. Нидерландская армия получила и не столь косвенные выгоды от добычи, захваченной Питом Хейном. Часть серебра использовалась для финансирования успешной осады Хертогенбоса (Буа-ле-Дюка), в результате которой испанцы утратили контроль над этим городом на юге Нидерландов[129], а наступательная стратегия Филиппа IV на севере страны получила отпор.

Кроме того, при габсбургском дворе утрата серебряного флота привела к ощущению неопределенности, от которого было сложно избавиться. В результате стали распространяться слухи наподобие того, что появился в июне 1629 года: якобы голландцы готовятся к завоеванию всей колониальной империи Испании. Утверждалось, что одна флотилия должна захватить испанскую Вест-Индию, а другая — португальскую Ост-Индию. Согласно некоторым версиям, нидерландские начинания поддерживали Англия и Франция — идея не столь уж надуманная, учитывая то, что дело происходило в ситуации войны между Англией и Испанией (1625–1630). Вне зависимости от того, принимались ли эти слухи на веру, спустя месяц испанская монархия снарядила крупную военную эскадру (36 кораблей), получившую название galiflota[130], которая вышла из Кадиса под командованием дона Фадрике де Толедо — адмирала, в 1625 году восстановившего испанское владычество в Сальвадоре. Перед новым флотом стояло несколько задач: он должен был сражаться с попадающимися ему на пути нидерландскими эскадрами, преследовать переселенцев неиспанского происхождения с островов Невис и Сент-Кристофер (Сент-Киттс) в испанских карибских владениях и обеспечить безопасное плавание в Испанию очередного «серебряного флота» (см.^{135}). Толедо добился успеха по всем этим направлениям.

Во второй четверти XVII века, в особенности после потери «серебряного флота» в заливе Матансас, основной задачей Испании была защита трансатлантических поставок серебра — заведомо главного товара, который испанцы получали из Нового Света. Начиная с 1560-х годов испанские власти организовали систему защиты трансатлантической торговли своей империи, получившую название «Каррера де Индиас» (Carrera de Indias), снарядив две хорошо вооруженные флотилии, которые в идеале должны были совершать круглогодичные плавания для охраны транспортировки серебра от пиратов и каперов. Но одной лишь защиты серебряных флотов было недостаточно, если Испания желала гарантировать дальнейшее существование своей системы «индийских» маршрутов. Порты во всем Карибском бассейне приходилось защищать от внешних вторжений. Настойчивые действия голландцев и слухи о надвигающемся вторжении заставляли испанцев прилагать усилия по укреплению ключевых карибских фортов, однако фактический масштаб строительных работ был совершенно недостаточным. Не исключено, что именно с нидерландской угрозой и беспокойством, возникшим после нападения голландцев на Сан-Хуан (Пуэрто-Рико), был связан указ короля Испании от 19 апреля 1626 года, в котором содержалось распоряжение о строительстве крупных оборонительных сооружений в Картахене-де-Индиас, в результате чего была построена крепость Кастильо-Гранде-де-Санта-Крус^{136}. Что же касается Сан-Хуана, то многие его статусные обитатели были в отчаянии. Некоторые из них даже собирались покинуть остров, если их жалобы на незначительную численность гарнизона и слабые укрепления не будут услышаны[131]. Обеспокоенность как этих людей, так и губернатора Пуэрто-Рико породила разнообразные инициативы, но в конечном итоге никаких изменений не произошло — главное укрепление острова оставалось не защищенным со стороны моря (см.^{137}).

Распространившиеся в то время слухи о вражеских эскадрах в Атлантике действительно стали призывом к действиям в Веракрусе (Новая Испания), где вице-король маркиз Серральво в 1629 году приступил к организации защиты города. Для этого он поручил муниципальному совету приобрести 400 мушкетов и аркебуз, шесть бронзовых орудий, а также порох и свинцовые ядра. В результате этих распоряжений в 1633–1634 годах было построено два небольших бастиона (см.^{138}). Однако в Гаване, важном порте, куда заходили флотилии с серебром, никаких нововведений не произошло. Даже после катастрофы в заливе Матансас гарнизон Гаваны не был увеличен, а перестройка главной местной крепости состоялась только в 1640-х годах, хотя еще в 1633 году в ходе инспекции обнаружилось, что она крайне нуждается в реконструкции^{139}.

Несмотря на бездействие метрополии, испанские колонии в Вест-Индии выжили[132]. С учетом голландских амбиций и изъянов в обороне американских колоний опасения испанцев, связанные с нидерландскими каперами, не были беспочвенными. Между 1629 и 1640 годом голландцами было предпринято еще четыре попытки захвата флотилий с испанскими сокровищами, однако все они кончились неудачей из-за плохого взаимодействия между голландцами и успешных маневров испанцев, позволивших перехитрить нидерландские эскадры[133]. Впрочем, не все усилия голландцев были тщетными. В октябре 1631 года направленная из Мексики флотилия, перевозившая двухлетний запас драгоценных металлов, стала жертвой стихий и была полностью уничтожена после того, как присутствие нидерландских эскадр в Карибском море вынудило перенести время ее отплытия на самый разгар сезона ураганов[134].

Авантюра в заливе Матансас оказалась для голландцев сюрпризом с продолжительным эффектом. С одной стороны, ВИК к тому моменту уже оказалась в зависимости от субсидий со стороны отдельных провинций, помогавших выплачивать жалованье солдатам и премии за захваченные суда, оплачивать снаряжение кораблей (правда, провинции постоянно отказывались выполнять свои квоты — к осени 1628 года за ними накопилась совокупная непогашенная задолженность в 869 379 гульденов[135]).

С другой стороны, захват «серебряного флота» произвел оздоравливающий эффект на финансы компании, поспособствовав ее решению вернуться в Бразилию. Теперь голландцы сосредоточились на северном капитанстве Пернамбуку, гордостью которого были 150 сахарных плантаций, позволявших ежегодно отправлять в Португалию 120 кораблей^{140}. В одном из отчетов ВИК утверждалось, что у голландцев были более выгодные в сравнении с португальцами условия для торговли сахаром, поскольку они могли предлагать европейские товары по более низким ценам и не были обременены пошлинами и десятинами. Кроме того, считалось, что вторжение в Пернамбуку и закрепление на этой территории не будут сложными задачами^{141}. Вместо Пита Хейна, который сначала ушел со службы в ВИК, а вскоре был убит, главнокомандующим нидерландского флота был назначен Хендрик Корнелиссон Лонк (1568–1634), мореплаватель с богатым опытом экспедиций в Атлантике. Еще в 1606 году Лонк захватил два испанских корабля у берегов Ньюфаундленда^{142}, а затем был заместителем Хейна в экспедиции, направленной против испанского «серебряного флота». В мае–июне 1629 года нидерландская эскадра из 67 больших и малых кораблей была спущена на воду в три этапа, что и спровоцировало упоминавшиеся выше слухи о готовящихся голландских атаках в Ост– и Вест-Индии. Рано утром 23 августа восемь нидерландских кораблей и вспомогательных судов внезапно были окружены между островами Гран-Канария и Тенерифе силами флота дона Фадрике де Толедо. Несмотря на то что голландцы потеряли убитыми лишь несколько человек, их корабли охватил сильный пожар, семь из них были захвачены^{143}. При этом по-прежнему непонятно, почему основной части флотилии Лонка удалось ускользнуть фактически невредимой.

Став на якорь неподалеку от Сент-Винсента, одного из островов Зеленого Мыса, Лонк получил подкрепление из Нидерландов и вместе с флотилией из 52 кораблей и 13 баркасов направился к Пернамбуку. 15 февраля было предпринято нападение по старой проверенной схеме: Лонк предпочел атаковать внезапно, как голландцы уже поступали при вторжениях в Сальвадор в 1624 и 1627 году, Луанду в 1624 году, Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико и Сан-Жоржи-да-Мину в 1625 году. Задача заключалась в том, чтобы вытеснить с рейда торговые корабли, высадить голландский десант на шлюпках и захватить форты с большим количеством солдат^{144}. В большинстве случаев этот план оказывался неудачным, к тому же в Пернамбуку для совершения нападения определенно требовалось больше времени. Нидерландской атаке препятствовало закрытие входов в порт — один из них португальцы загородили двумя рядами кораблей по восемь в каждом. Бомбардировку стен одного из фортов удалось начать лишь после того, как нидерландские солдаты подвели траншеи к двум неприятельским укреплениям, а также была возведена артиллерийская батарея. После этого стены форта быстро рухнули, в них образовалась брешь, и на следующий день командующий португальскими войсками вывесил белый флаг[136]. В результате голландцы получили контроль над портом и небольшим городом Ресифи, который и станет столицей Нидерландской Бразилии^{145}. Он оказался более предпочтительным вариантом, чем столица Пернамбуку, более крупный город Олинда, который голландские войска завоевали незадолго до этого^{146}. В отличие от Олинды, построенной на холмах (в Сальвадоре также присутствовали перепады высот), Ресифи располагался вровень с побережьем, что позволяло построить здесь визуально знакомый для голландцев город^{147}. В Нидерландах известия о захвате Олинды и Ресифи вызвали эйфорию. Штаты Голландии организовали 1 мая официальный «день благодарения», а Лонк и другие предводители экспедиции после возвращения в Амстердам 23 июля были встречены масштабным парадом яхт. Когда новоиспеченные герои сошли на берег, из-за людской толчеи им было сложно добраться до резиденции ВИК — Вест-Индского дома[137].

Не замеченным в те времена, вероятно, остался вклад в нидерландские завоевания со стороны бразильского племени потигуаров, говоривших на одном из языков семьи тупи. Начиная с середины XVI века они периодически вели войны с португальцами, а в 1625 году стремительно воспользовались возможностью встать на сторону голландцев. Такой случай подвернулся вместе с прибытием в капитанство Параиба[138] флотилии Баудевейна Хендрикссона после того, как она безрезультатно наведалась в Сальвадор, где голландцы только что капитулировали. Правда, союз голландцев с потигуарами на севере Бразилии не продержался долго. Когда флот Хендрикссона отбыл дальше в направлении Карибского моря, его командующий позволил присоединиться к нему лишь небольшой группе индейцев (все они были мужчинами). В дальнейшем 13 из них добрались до Соединенных провинций, где выучили нидерландский язык и стали прихожанами Реформатской церкви, а также предоставили ВИК важные картографические данные и сведения о состоянии экономики Бразилии^{148}.

Столкнувшись с новым нидерландским вторжением в Бразилию, габсбургское командование предпочло не направлять туда очередную вспомогательную флотилию. Тем не менее в следующем году была снаряжена эскадра с припасами и подкреплением для Сальвадора, вышедшая из Лиссабона под командованием опытного флотоводца Антониу ди Окуэнду, — на ее борту находились испанцы, португальцы и неаполитанцы. После захвата Олинды Сальвадор оказался в уязвимом положении, однако экспедиция де Окуэнду стала вполне успешной. Его эскадра добралась до Сальвадора без каких-либо проблем и в морской битве 12 сентября 1631 года причинила большой ущерб военному флоту Нидерландской Бразилии. Одним из многих голландцев, сложивших голову в этом сражении, был адмирал Адриан Янссон Патер, которого утянули на дно тяжелые доспехи[139]. Точное количество погибших установить невозможно, и хотя победы, похоже, никто не одержал, Окуэнду вернулся в Лиссабон с триумфом, распространяя вести о том, что неприятель потерял две тысячи человек. В свою очередь, голландцы заявляли, что их потери составили 350 человек, а у противника были гораздо больше, — один солдат утверждал, что они доходили до 1500 человек. Он же добавлял, что на палубах захваченных испанских кораблей было так много человеческих тел, мозгов и крови, что отскрести все это можно было лишь при помощи жестких веников. Но даже если испанцы действительно потеряли много людей, очевидно, что и голландцы не справились со своими задачами. В дальнейшем пятеро капитанов нидерландских кораблей были признаны виновными в том, что не смогли выполнить приказ брать испанские корабли на абордаж[140].

Подкрепления, прибывшие в Бразилию с Окуэндо, были чрезвычайно кстати. За первые 18 месяцев после нидерландского вторжения на испано-португальской стороне сражались всего 580 профессиональных (получавших жалованье) солдат. Правда, голландцам противостояли не только они. По оценке историка Эвалду Кабрала ди Мелью, в Пернамбуку пиренейские державы могли мобилизовать без малого 19 тысяч человек, включая восемь тысяч белых, столько же чернокожих рабов и три тысячи индейцев. На противоположной стороне, согласно официальным данным, к октябрю 1631 года находилось 4477 солдат и 2240 матросов[141]. Однако прибытие свежих габсбургских сил вызвало раздражение местного населения, которому пришлось нести расходы по их содержанию. Множественные поборы привели к серьезному недовольству: в марте 1633 года в трех из четырех округов Пернамбуку вспыхнули восстания^{149}.

Издержки голландских боевых действий в Бразилии несла метрополия, где затратная авантюра в новой колонии вскоре стала подвергаться критике. ВИК оказалась не в состоянии нести это бремя уже в 1632 году, всего через два года после вторжения в Пернамбуку. Поэтому директора компании обратились к Генеральным штатам, запросив незамедлительную безвозмездную помощь в 500 тысяч гульденов и аналогичные дальнейшие платежи в 700 тысяч гульденов ежегодно^{150}. Спустя еще год Бразилия стала предметом споров в ходе мирных переговоров с властями Южных Нидерландов[142], поскольку их делегация прибыла с однозначным предписанием: Соединенные провинции ни при каких условиях не должны удерживать Пернамбуку, а дальнейшее существование ВИК недопустимо^{151}. В результате компании пришлось отстаивать смысл своего существования перед теми нидерландцами, которые видели в ней препятствие для достижения мира. Директора ВИК с гордостью подчеркивали, что в 1629 году, когда существованию Республики Соединенных провинций грозила серьезная опасность, компания оказала ей необходимую помощь. Помимо казавшегося неудержимым вторжения германской армии Священной Римской империи, целью которого была провинция Голландия, продвижение Габсбургов пришлось отражать в районе области Велюве в провинции Гелдерланд (см.^{152}). Зеландская палата ВИК согласилась задействовать для этого своих солдат, палата Мааса направила сотню мушкетеров на повозках в Арнем, а еще 1100 солдат, находившихся в распоряжении компании, были посланы в города Утрехт и Хаттем[143]. Все эти люди были готовы отправиться с экспедицией Лонка в Пернамбуку, но их пришлось задержать на три месяца. Впрочем, сомнительно, что доводы руководства ВИК кого-либо убедили, — в конечном счете общее количество солдат в распоряжении компании не выдерживало сравнения с совокупной численностью армии Соединенных провинций в 24 тысячи пехотинцев и 4000 кавалеристов^{153}. К тому же подлинный вклад солдат ВИК во внутреннюю мобилизацию был ничтожным, поскольку многие из них дезертировали, узнав, что им придется служить в действующей армии[144].

Амстердамская палата ВИК утверждала, что новое перемирие с Габсбургами окажется для компании смертельным ударом. По сути, ВИК функционировала в качестве военной машины, которая несла безупречную службу перед своей страной и обеспечивала рабочие места для тысяч солдат и матросов, выступала потребителем различных припасов, импортером и экспортером[145]. Однако теперь для ВИК требовалась финансовая поддержка со стороны властей провинций, поскольку ее средств уже было недостаточно для дальнейшего ведения боевых действий. В Бразилии компания была готова к последнему рывку, необходимому для провозглашения победы. Воспроизводя приведенные выше оценки Мурбека, совет директоров ВИК утверждал, что от Бразилии можно получать прибыль в размере около пяти миллионов гульденов[146]. Для установления контроля над всей Бразилией предполагалось потратить 700 тысяч фламандских фунтов[147] — сущие пустяки в сравнении с теми семью миллионами, которые деятельность ВИК ежегодно приносила экономике страны. Однако муниципалитет Амстердама парировал эти утверждения, указав на то, что вклад ВИК составлял не семь миллионов фламандских фунтов, а лишь 2,5 миллиона: оказалось, что «Девятнадцать господ» забыли принять во внимание жалования и провизию для девяти тысяч моряков ВИК, а также издержки по снаряжению ее флотилий[148]. Члены городского совета не были уверены в необходимости поддерживать военные действия в Бразилии, а то и вовсе не видели оснований для ведения войны, в связи с чем поручили своим делегатам в Штатах Голландии проголосовать за уход из Бразилии. К ним, дабы «покончить с этой прискорбной и обременительной войной», присоединились Роттердам и Дордрехт, еще два из 18 городов, представленных в администрации провинции Голландия, однако против выступили Харлем, Лейден, Гауда, Хорн и Энкхёйзен^{154}.

В 1633 году мирное соглашение с испанцами подписано не было, а нидерландцы не вывели свои войска из Бразилии. Поэтому война в Пернамбуку продолжалась, из-за чего сокращалось население капитанства, которое прежде составляло 95 тысяч человек, включая 40 тысяч белых, 40 тысяч чернокожих рабов и 15 тысяч индейцев^{155}. Однако и у тех, кто остался, было достаточно сил для участия в партизанских действиях, которые они предпочитали спланированным сражениям. Голландцы, поначалу незнакомые с этой разновидностью войны, быстро обучались и стали мастерски устраивать засады[149]. От войны страдали и земельные ресурсы Бразилии, поскольку обе стороны похищали сахар с производств, а голландцы при продвижении в глубину контролируемой португальцами территории прилагали максимальные усилия, поджигая сахарные плантации.

В духе правил, которых голландские и испанские силы придерживались в ходе войны в Нидерландах, в Бразилии обе стороны в 1633 году по инициативе губернатора Португальской Бразилии Матиаша ди Альбукерке подписали нечто вроде гуманитарного соглашения[150]. В нем постулировались отказ противников от поджога церквей и уничтожения статуй, предоставление пощады военнослужащим, которые просят об этом, и провианта для солдат и матросов, попавших в плен[151]. Тем не менее в последующие годы зверства совершались с обеих сторон. Симметричным ответом на распоряжение командования габсбургских войск не проявлять к противнику пощады стал аналогичный приказ, который в 1640 году отдал своим солдатам губернатор Нидерландской Бразилии Иоганн Мориц. Год спустя голландцы и их противники в Бразилии подписали новый договор, согласно которому солдаты и лица, не участвующие в боевых действиях, могли рассчитывать на пощаду, если просили ее^{156}, но в других частях Америки неподобающее обращение с голландцами не прекратилось. В письмах, направлявшихся в Амстердам, сообщалось, что нидерландские пленники в Гаване и других испанских портах Карибского моря содержались хуже, чем собаки: им приходилось зарабатывать на пропитание, собирая милостыню, и изнурительно трудиться, подобно рабам[152]. В свою очередь, совет директоров ВИК решил отплатить врагу той же монетой, отдав управляющему совету в Бразилии распоряжение всех неприятельских пленных заковывать в цепи и заставлять трудиться, как рабов, чтобы выяснить, «можно ли вразумить кастильцев мерами возмездия»[153].

Голландцы, томившиеся в испанских подземельях в Карибском бассейне, обычно были моряками с каперских судов. Теоретически тем, кто сдавался без боя, предоставлялась возможность свободно уйти со своими пожитками и необходимой провизией. Тех, кто сражался в соответствии с правилами войны, также отпускали, но без имущества. Активным наказаниям подвергались лишь те, кто во время сражения пытался скрыться на собственных судах, — их ждало повешение^{157}. Однако испанцы время от времени нарушали эти правила. Например, 18 морякам с торгового судна, которое вышло из Флис-сингена в 1636 году, пришлось провести долгих четыре года в тюрьме в Гаване после того, как их корабль захватили местные пираты[154]. Нидерландцы, со своей стороны, иногда долго тянули время, прежде чем освободить испанских пленников. Через 18 месяцев после захвата «серебряного флота» Питом Хейном многочисленные испанские моряки по-прежнему содержались под стражей в Соединенных провинциях[155]. А самой большой жестокостью голландцы отметились на побережье Перу в июне 1624 года. Когда вице-король Перу отказался обменять двух нидерландских дезертиров на двух испанских военнопленных, голландцы в отместку расстреляли 21 захваченного ими испанца^{158}.

В тот момент, когда нидерландцы осуществляли свои первые океанские экспедиции за пределами европейских морей, коренные жители Африки и Америки еще воспринимались как некие «абстрактные существа», нечто вроде tabula rasa, на которых можно было проецировать надежды, страхи и фантазии. И даже после основания первых заморских колоний многие голландцы не утруждали себя проведением различий между народами далеких континентов. Популярный в те годы хронист Николас ван Вассенар утверждал, что жители Ост-Индии были преимущественно «маврами» — в иных случаях это определение применялось к чернокожим^{159}. На страницах одного памфлета издания 1649 года представлено аналогичное «смешение» африканцев с индейцами: автор этого произведения обвинял директора Новых Нидерландов Виллема Кифта в убийстве «15 сотен несчастных африканцев»[156]. Подобно коллекционерам из других европейских земель, некоторые голландцы, стремясь понять творения Вселенной, собирали самые разные предметы из колоний. Чем менее понятным было назначение предметов, попадавших в «выставочные залы диковинок» — вундер– или кунсткамеры[157], — тем больше они ценились. При этом коллекционеры не проводили четких различий между вещицами с Американского континента и прибывшими из других далеких мест. Например, в публичном театре Лейденского университета демонстрировались лапти из России и сандалии из Сиама, египетские мумии, а также молот, которым пользовались коренные жители Северной Америки[158].

Мир за пределами Западной Европы по-прежнему преимущественно представлял собой terra incognita, где в избытке присутствовали редкие и диковинные вещи. Уже упоминавшийся Йоханнес де Лат (1581–1649), входивший в совет директоров ВИК и опубликовавший авторитетную работу по истории Нового Света, отправлял разные экзотические вещицы профессору медицины и антикварию, датчанину Оле Ворму. В одном из писем де Лата, прилагавшемся к небольшой коробке с артефактами, сообщалось: «Среди вещей, которые, полагаю, будут вам интересны, имеются скелет руки и несколько ребер русалки, обнаруженные в море неподалеку от берегов Анголы. Португальцы на своем языке именуют ее… сиреной. Пилюли, получаемые из ее ребер, многие расхваливают как превосходное средство от кровотечений, как я слышал от одного португальского ученого. Надеюсь, вскоре увижу собственными глазами и живой экземпляр этого существа» (см.^{160}).

Возможно, самой распространенной из всех фантастических характеристик, которыми наделялись африканцы и индейцы, был каннибализм. Об этой склонности туземцев было известно давно, а усиливали соответствующий стереотип многочисленные европейские публикации и, несомненно, свидетельства очевидцев (см.^{161}). Представления о каннибализме настолько укоренились, что, когда в 1622 году один нидерландский корабль прибыл в Ардру (нынешний Бенин) и местные жители предложили морякам заняться там торговлей, команда ответила отказом, будучи уверенной, что перед ними людоеды^{162}. Спустя два года Флотилия Нассау в поисках воды и балласта для кораблей вошла в один залив, находившийся чуть севернее мыса Горн. Как утверждается в заметках будущего вице-адмирала Витте де Витта, в те времена бывшего молодым капитаном одного из кораблей этой эскадры, голландцы встретили там людей совершенно варварского нрава, которые убили и съели 17 моряков^{163}. Николас ван Вассенар также собрал достаточно информации со всего света, позволившей ему сделать собственную классификацию каннибалов: например, бразильские людоеды употребляли в пищу любые части человеческого тела, туземцы из Гвинеи и Юго-Западной Африки предпочитали руки и ноги, а каннибалы из Комбело в Ост-Индии ценили мозги и мышцы^{164}. Несомненно, впечатления голландцев, полагавших, что они повстречались с каннибалами, как правило, были обманчивыми^{165}. Однако следует принять во внимание, что для некоторых племенных обществ действительно не существовало сильной разницы между охотой на животных ради добычи пропитания и ведением войны с себе подобными^{166}. Другие туземцы практиковали эндоканнибализм — поедание плоти или перемолотых костей представителей соседних общин. Наделение коренных народов Африки и Америки такой характеристикой, как каннибализм, отражало не только предубеждения самих голландцев — на формирование этого образа также влияли представления самих туземцев. Например, на западе Африки местные жители, как правило, называли каннибалами группы людей, которых они опасались из-за того, что те обладали разрушительной силой^{167}.

Подобно другим европейцам, голландцы рассматривали каннибализм не как некую расовую особенность, а в качестве порождения язычества или окружающей среды (ср.^{168}). Представления об антропофагах (людоедах) были основаны на почерпнутых у античных авторов средневековых легендах, которые европейцы порой использовали в своих рассуждениях об Африке и обеих Америках^{169}. Некий Лауренс Лауренссон из города Ниупорт встречался с людьми из сообщества каннибалов — если, конечно, верить его рассказу. В 1618 году небольшой корабль водоизмещением всего 24 тонны, на котором он плыл, потерпел крушение на пути в направлении Амазонки. Примерно половина команды, состоявшей из более чем 20 человек, погибла, однако троим удалось спастись, а спустя десять дней их благодушно приняли индейцы племени аракауро в деревне, расположенной на реке Кассипора в сегодняшнем Суринаме. После того как двое моряков умерли от дизентерии, Лауренссон остался единственным выжившим. В последующие восемь лет, пока его не обнаружил еще один корабль из Зеландии, Лауренссону приходилось самому вынужденно заниматься каннибализмом. Вот как он описывал попавшего в плен индейца из неприятельского племени: «Этот человек был низкорослым, полным и жирным, а в верхней части туловища, где у нас находится шея, у него была прядь длинных черных волос. Посреди его груди располагался нос, глаза находились на почтительном расстоянии друг от друга, а уши не имели мочек, представляя собой два с трудом различимых маленьких отверстия, — в общем, выглядел он ужасающе»^{170}. Но это, опять же, не тот случай, когда европейцы прямо проецировали некое знакомое представление на неизвестные им реалии. Описание Лауренса соответствовало местным представлениям о чудовищных «племенах» (race), о которых незадолго до этого в своем описании Гвианы сообщал сэр Уолтер Рэли^{171}[159].

Гипотезы о существовании этих «чудовищных племен» служили доказательством того, что коренные народы имеют иную природу, нежели европейцы. Античная легенда о макробиях, которым приписывалось необычайное долгожительство, была спроецирована на Америку задолго до появления там голландцев: еще Америго Веспуччи писал, что индейцы умирают, доживая до зрелого возраста 150 лет. Это поверье отразилось в дневнике одного немецкого солдата на нидерландской службе, отмечавшего, что бразильские туземцы-людоеды, которых он подозревал в поклонении дьяволу, жили до 100, а то и до 150 лет. Каннибалов, способных доживать до 200 лет, упоминал и один нидерландский автор, оставивший подробное описание Параибы (см.^{172},^{173}).

Обвинения коренных американцев в каннибализме позволяли европейским наблюдателям с легкостью причислять их к нецивилизованным человеческим существам. Другими отличительными признаками образа жизни дикарей были язычество, (полу)обнаженный внешний вид, отсутствие политической централизации и «коммерческой жилки» (см.^{174}, а также^{175}). Как правило, голландцы применяли к коренным американцам понятие wilden, которое обычно переводится на английский как «дикари» (savages), хотя более точной была бы формулировка «дикий народ» (wild people). Индейцы ассоциировались у голландцев с первобытными людьми, которые искушали воображение жителей Старого Света со времен эпоса о Гильгамеше и «Одиссеи». В средневековой народной традиции эти обитатели лесов, которые не обрабатывали землю и не пользовались какими-либо орудиями труда, считались дикарями из-за их оторванности от цивилизованного общества (см.^{176}).

Но были и такие авторы, которые шли вразрез со стереотипами, превознося культуры коренных народов. Например, художник Карел ван Мандер[160] в 1604 году утверждал, что подлинные дикари (wilden) обитали в Старом Свете, причем их можно было обнаружить и среди европейских аристократов^{177}. Различные нидерландские интеллектуалы критиковали нравы тогдашних Соединенных провинций, противопоставляя их жизненному укладу туземцев. Например, Франсискюс ван ден Энден[161] в памфлете «Свободные политические суждения» («Vrije politieke stellingen», 1665) изображал общество коренных народов Северной Америки в качестве положительной альтернативы обществу нидерландскому. По его мнению, индейцы, обладавшие демократическими политическими структурами, были совершенно равны и не нуждались в органах судебной власти; мужчины отличались миролюбием, но при необходимости защищать женщин и детей демонстрировали воинственность и решимость^{178}. Автор анонимного сочинения под названием «Обстоятельное описание Гвианы» (1676) приводил социальную жизнь туземцев региона Карибского моря в пример европейским «князьям, государствам и монархиям». Если европейская традиция предписывала предлагать вознаграждение за оказанные услуги, то основными принципами туземного общества были «вознаграждение по заслугам, компенсация затраченных усилий и подобающее наказание порока»[162]. Подобные обильные восхваления в адрес «варваров» не отличались новизной: недостатка в «цивилизованных» почитателях, которые превозносили «дикарей», видя в них образ собственной утраченной невинности, не было и в Средние века. Однако они считали, что на пути к цивилизованному состоянию от некоторых прекрасных достоинств пришлось отказаться^{179}.

Чем дольше шла война с Испанией, тем более популярным становилось представление о коренном населении Нового Света как о великолепных «естественных союзниках» голландцев. Америка, как продемонстрировал в своих работах Бенджамин Шмидт, выступала важным инструментом в пропагандистской войне с габсбургской Испанией: обращение к американской тематике для нидерландских сепаратистов было иносказательным способом рассказать о собственной борьбе против испанской «тирании». Замыслы Габсбургов в Нидерландах изображались с намеком на испанское владычество в Америке — нидерландцы тоже выступали в роли жертв, разделяя участь американских индейцев. В той версии «черной легенды»[163], у истоков которой стояли сочинения знаменитого монаха-доминиканца Бартоломе де лас Касаса (на нидерландском его книга выдержала больше изданий, чем на любом другом языке), индейцы были жертвой испанских «варваров». Лас Касас не говорил об этом буквально, однако пропагандистам представлялось очевидным, что коренное население Америки, оказавшись в рабстве, под испанским ярмом, ждало отмщения, которое несли с собой голландцы[164].

Индейцы племени тапуя, с которыми голландцы повстречались в Бразилии, как выяснилось, соблюдали унаследованные от предков традиции — во всяком случае, так полагал гуманист Каспар Барлеус (Каспар ван Барле)[165], которому эти традиции заодно напоминали обычаи древних народов^{180}. Барлеус был не единственным среди тех европейских авторов, которые в силу недостаточной информации об истории Америки сравнивали сообщества ее коренных народов, стоявшие на более высоком уровне развития, со знакомыми им политическими структурами античных Греции и Рима. Эти же авторы делали акцент на сходствах в архитектуре, пантеоне божеств и погребальных обрядах^{181}. Вопрос о происхождении американских индейцев занимал и некоторые лучшие умы Соединенных провинций. В 1640-х годах состоялся знаменитый диспут между Йоханнесом де Латом и Гуго Гроцием (1583–1645), выдающимся юристом и правоведом, чье имя прославила работа «De iure belli ac pacis»[166], заложившая основы современного международного и естественного права. В дискуссии с де Латом Гроций выдвинул гипотезу, согласно которой все коренные жители Северной Америки произошли от скандинавских мореплавателей, — за исключением обитателей Юкатана, которых Гроций считал потомками эфиопских христиан, приводя в качестве аргумента их традицию делать обрезание. Что же касается предков коренных народов Южной Америки, то они, полагал Гроций, якобы прибыли из Индонезии и Южного океана; те и другие использовали иероглифы и писали ими сверху вниз.

В свою очередь, де Лат, повторяя тезис, который выдвинул в 1589 году работавший в Перу в качестве иезуитского миссионера испанский историк Хосе де Акоста, отстаивал теорию, что американцы происходили от народов северо-восточной Азии, перебравшихся в Америку через Берингов пролив. Де Лат не проводил различий между индейцами, жившими к северу и югу от Панамского перешейка, и вдребезги разнес рассуждения Гроция о китайском происхождении перуанцев. Китайские ремесленники, утверждал де Лат, были куда более искусны, чем перуанские, конфуцианство не было похоже на религию инков, а китайский язык с его многочисленными словарями невозможно сравнивать с языком людей, не знавших ни пера, ни бумаги, ни чернил (см.^{182}).

Александер ван дер Капеллен (около 1594–1656) был представителем провинции Гелдерланд в Генеральных штатах и советником статхаудера Фредерика Хендрика. Этот дворянин неустанно стремился к достижению успеха ВИК, в которую инвестировали его отец и брат, однако в 1645 году, когда ван дер Капеллен почти получил назначение на вакантную должность председателя Высшего совета по управлению Бразилией, он отказался занять этот пост (см.^{183}). Заметки ван дер Капеллена, опубликованные одним из его потомков, представляют собой интересный документ. По утверждению их автора, в августе 1624 года одно легкое судно добралось до острова Тессел (Тексел) на севере Голландии с радостной вестью: флотилия ВИК захватила Сальвадор. «А несколькими днями ранее, — продолжает ван дер Капеллен, — прибыл корабль из Виргинии, земли, где наши люди обзавелись владениями, действуя от имени Генеральных штатов»^{184}. Так началась колонизация Новых Нидерландов.

Эта территория в восточной части Северной Америки, расположенная между 40-й и 45-й параллелями, стала называться Новыми Нидерландами десять лет спустя, когда торговцы исследовали земли между Новой Англией и Виргинией. Нидерландские притязания на владение ими были основаны на путешествии, которое англичанин Генри Хадсон (Гудзон) предпринял по поручению ОИК в 1609 году. Задачу найти северо-западный проход в направлении Китая он не выполнил, однако обнаружил реку, которая до сих пор носит его имя. Заинтересованные в добыче пушнины торговые предприятия, чьи представители часто посещали эту территорию в последующие годы, в 1614 году объединились в Компанию Новых Нидерландов — почти все ее организаторы одновременно являлись директорами Северной компании (Noordsche Compagnie), которая специализировалась на китобойном промысле^{185}. Когда в 1623 году деятельность Компании Новых Нидерландов оказалась под контролем ВИК, директора посчитали обоснованным поставить торговлю пушниной на серьезную основу, разрешив переселенцам направиться на эту территорию. В том же году в Новых Нидерландах обустроились несколько первых колонистов, а спустя год более крупная группа переселенцев высадилась в трех местах: около Форт-Оранье (Олбани), на «Ноотенэйланде» напротив Манхэттена (Губернаторский остров в нынешнем Нью-Йорке) и на Хохе-Эйландте (ныне остров Бёрлингтон) на реке Делавэр. Замысел совета директоров ВИК заключался в том, чтобы установить в указанных пунктах северные, восточные и южные границы колонии (см.^{186}). Тем самым голландцы подкрепили свои права на эти земли, на которые также претендовали англичане, подчеркнув, что их притязания были основаны на создании поселений, а не просто на наличии здесь торгового пункта^{187}. Летом 1625 года на южной оконечности острова Манхэттен будет сооружен небольшой форт, который вскоре превратится в поселение Новый Амстердам.

Подобно Новой Франции и Новой Англии, Новые Нидерланды находились на удобном, почтительном расстоянии от испанских и португальских колоний в Америке. Выходцы из Северной Европы, перебиравшиеся в другие части этого континента, как правило, селились по окраинам колоний пиренейских держав — на Малых Антильских островах и в необитаемых материковых регионах Америки, в особенности в Гвиане. Однако даже там им угрожала опасность испанских и португальских вторжений. В Гвиане нидерландские колонисты впервые решили испытать удачу в начале XVII века, когда выходцы из Зеландии направились вверх по Амазонке и основали там свои поселения для выращивания табака^{188}. Был налажен скромный бартерный обмен с деревнями местных жителей, но и большинство торговых пунктов, и упомянутые поселения оказались недолговечными, а некоторые коммерческие форпосты на Амазонке в 1625 году пали жертвой португальского набега^{189}.

Что же касается испанцев, то в Гвиане их основным, хотя и незначительным, поселением был город Санто-Томе на берегу реки Ориноко. Этот город был основан в 1595 году, разрушен англичанами в 1618 году, а затем отстроен местными жителями, которые зарабатывали на жизнь выращиванием табака. Одиннадцатого декабря 1629 года перед их взором предстала эскадра Адриана Янссона Патера из девяти судов — нидерландский адмирал был готов учинить разгром. Не имея возможностей для самообороны, население Санто-Томе подожгло свои дома и бежало в леса. Несколько уцелевших построек были захвачены голландскими солдатами (см.^{190}).

Жители Санто-Томе отплатили голландцам той же монетой, хотя к тому моменту после прибытия эскадры Патера прошло восемь лет. Возмездие состоялось на карибском острове Тобаго, голландская колонизация которого началась в 1628 году с прибытием направленного бургомистром Флиссингена Яном де Моором корабля с 68 переселенцами из Зеландии. Первое поселение на острове через пару лет было заброшено, но в 1633 году прибыла новая группа колонистов, уже из 200 человек (см.^{191}). Новый испанский губернатор близлежащего острова Тринидад Диего Лопес де Эскобар организовал экспедицию для того, чтобы изгнать голландцев, будучи уверенным, что они готовят нападение на его владения. Испанское воинство, состоявшее из солдат с Тринидада, а также жителей Санто-Томе, заставило голландцев — большинство из них были плантаторы и их семьи — сдаться. После этого было подписано соглашение, где говорилось, что потерпевшим поражение сохраняются свобода и имущество. Тем не менее Эскобар отправил несколько десятков пленников на остров Маргарита, где местный губернатор вместо того, чтобы послать их в Испанию, распорядился повесить 44 взрослых мужчины[167], — аналогичным образом развивались события во время испанской облавы на английскую колонию Тортуга к северу от острова Гаити в 1636 году[168]. Благодаря вмешательству нескольких францисканских монахов были спасены жизни двух десятков юношей, которым еще не исполнилось 16 лет. Их отправили на Тринидад, где наставляли в католической вере и заставляли выращивать табак и продовольствие, используя их как рабов вместе с индейцами и чернокожими невольниками[169]. Хотя испанская монархия пыталась скрывать известия об этих событиях во избежание актов возмездия, голландцам все же удалось отомстить[170]. В июле 1638 года переселенцы из Эссекибо, нидерландской колонии на западе Гвианы, где вел свою деятельность Корнелис де Моор, отец одного из порабощенных юношей, поднялись вверх по Ориноко в сопровождении вспомогательных сил индейцев — карибов, араваков и уарао. Они планировали разрушить тот самый Санто-Томе, который девятью годами ранее избрал своей мишенью Патер, — как уже говорилось, именно из этого города происходили некоторые лица, участвовавшие в нападении на Тобаго. Санто-Томе, к тому времени перенесенный в другое место, действительно был разграблен и сожжен. Нидерландские захватчики задержались там на три месяца, после чего предприняли новые разрушительные акции в Сан-Жозефе-де-Орунье, городе на Тринидаде неподалеку от тех мест, где трудились на плантациях порабощенные юноши. Многим участвовавшим в этом деле индейцам впоследствии пришлось заплатить за пособничество голландцам: тех из них, кто оказался в руках испанцев, продавали в рабство (см.^{192}).

Испанские вооруженные силы использовались не только для разрушения голландских поселений — в их задачи входило и нарушение нидерландских заготовок соли на тех территориях, на которые претендовала Испания. Соль представляла собой проблему для Соединенных провинций, поскольку испанское торговое эмбарго отсекало традиционные маршруты ее поставок с Пиренейского полуострова. Дефицит соли имел важные последствия для коммерции, поскольку сокращение ее поставок на Балтику снижало долю голландцев в торговле зерном. В 1599–1605 годах, незадолго до Двенадцатилетнего перемирия, сотни нидерландских судов заготавливали соль в Пунта-де-Арайе — природной соляной лагуне у берегов Венесуэлы. Но после того, как прибывшие туда испанцы убили множество людей, занятых этим промыслом, голландцы уже не вернулись в эти места. Правда, кое-кто пытался это сделать после завершения перемирия, но на месте обнаружилась флотилия галеонов, которая прогнала голландцев, а окончательную точку в этом сюжете поставило сооружение в Арайе испанского укрепления[171].

Этот удар удалось отчасти компенсировать в 1624 году, когда голландцы узнали о солеварнях на острове Ла-Тортуга (чтобы отличать его территорию от одноименного острова к северу от острова Гаити, ей дали прозвище «Соленая Тортуга») в непосредственной близости от побережья Венесуэлы и вскоре стали регулярно туда наведываться. Для извлечения соли голландцы рыли вокруг солеварен протоки и каналы, подводившие к ним воду. В 1631 году испанцы разрушили и сожгли построенные на острове причалы, но уже в следующем году выяснили, что голландцы вернулись. На протяжении следующих шести лет они спокойно отгружали соль, пока испанская армия с подкреплением в лице индейских лучников не напала на нидерландский форт, уничтожив 40 солдат из гарнизона. Окончательный удар был нанесен в 1640 году, когда в солеварни попала пресная вода, смыв всю соль за пару дней[172]. Кроме того, голландцы вели заготовки соли на венесуэльской реке Унаре к западу от Куманы, где соль была такого же высокого качества, как и в Арайе. В том месте была построена крепость, голландцы вступили в союз с группой мятежных индейцев. Однако и там их ждал печальный конец: сотня испанцев, вооруженных мушкетами, и двести индейцев с луками разрушили крепость, убив примерно 100 голландцев. В 1640 году нидерландцы вернулись и стали возводить деревянный частокол, однако на них внезапно напало испанское войско[173].

Еще одним пунктом, где голландские шкиперы принимали на борт своих кораблей крупные партии соли, был карибский остров Святого Мартина[174] — местная соль считалась более качественной, чем из Арайи. Нидерландская колония на этом острове появилась после того, как в июле 1631 года флотилия, направлявшаяся в Пернамбуку, высадила там гарнизон. Численность европейцев на Святом Мартине составляла 97 человек, включая всего двух женщин. Переселенцы жили в деревне с каменными домами, церковью и больницей, а также в их распоряжении находились 30 чернокожих рабов и один слуга из местного населения. Двадцать четвертого июня 1633 года над колонией нависла серьезная опасность, когда на рейде внезапно появилась испанская эскадра (flota) в составе 53 кораблей. Нидерландский гарнизон не мог тягаться с испанскими силами, и после восьми дней осады защитники Святого Мартина сдались. Победители оставили на острове собственный гарнизон, чтобы воспрепятствовать возвращению голландцев[175].

Вслед за утратой острова Святого Мартина голландцы переключили внимание на острова Кюрасао и Бонайре (Бонэйр) неподалеку от побережья Венесуэлы, где также имелись солеварни, известные нидерландским торговцам по меньшей мере начиная с 1625 года. Однако еще более значимым, чем экономические соображения, было их стратегическое расположение, а следовательно, и возможности для каперства, определившие решение совета директоров ВИК о захвате сначала Кюрасао, а затем и близлежащего Бонайре. Четвертого мая 1634 года эскадра под командованием Йоханнеса ван Валбека, ветерана флотилии Нассау, бывшего члена управляющего совета Бразилии и бывшего адмирала флота ВИК в Нидерландской Бразилии, отплыла из Соединенных провинций и добралась до Кюрасао 6 июня[176]. После первой неудачной попытки захвата острова пять кораблей 28 июля вошли в Бухту св. Анны, приступив к постепенным действиям. Испанское население Кюрасао, состоявшее из 20 взрослых и 12 детей, могло защищаться лишь при помощи местных коренных жителей, которых насчитывалось примерно пять сотен. Хотя у защитников Кюрасао набралось всего три мушкета, нидерландские солдаты добились незначительных успехов, во многом из-за плохого вооружения. Когда голландцы наконец оккупировали остров, они отправили испанцев и их туземных союзников на материк, за исключением 75 индейцев, которых решили использовать в качестве прислуги[177].

Утрата испанцами Кюрасао могла пагубно сказаться на плаваниях их «серебряных флотов», хотя меры, принятые испанской монархией, похоже, не свидетельствуют о том, что это событие воспринималось как значительная угроза[178]. Единственную инициативу по вытеснению захватчиков с Кюрасао проявил в 1639 году губернатор Венесуэлы, начавший призыв новобранцев на всей подвластной ему территории, — но даже после этого для отправки экспедиции потребовалось еще три года. Кое-как набранная армия захватила Бонайре (хотя вскоре его пришлось вновь оставить), но в Кюрасао у нее не было шансов, поскольку в этой колонии голландцы за восемь лет успели возвести укрепления^{193}.

Хотя Кюрасао больше никогда не вернется в Испанскую империю, среди историков возникло неверное представление, будто в 1636 году испано-португальская эскадра все же отвоевала этот остров^{194}. Данная информация восходит к неподтвержденным слухам, которые в том же году распространялись в Испании, и это лишь один из бесчисленных примеров того, как ложные сведения формировали представления европейцев о Новом Свете, сколь бы поверхностными они ни были. Таких случаев было предостаточно и в Соединенных провинциях. Например, 8 октября 1624 года один школьный учитель из Гааги написал в своем дневнике, что голландцы были изгнаны из Сальвадора да Баия, хотя в действительности это произошло через семь месяцев. А месяц спустя в этом же дневнике упоминались не соответствовавшие действительности известия, что флотилия Нассау захватила перуанские города Арику и Лиму. В еще одном дневнике, датированном 1630 годом, обнаруживается аналогичное непроверенное упоминание о добыче нидерландского флота, который, как утверждал автор, не только захватил Пернамбуку (это действительно произошло), но и разгромил испанскую эскадру (этого на самом деле не было) (см.^{195}). В 1638 году ложные известия о захвате голландцами Сальвадора добрались до Европы, доставив восторг Гуго Гроцию^{196}. Спустя 12 лет слухи о том, что голландцы захватили Пуэрто-Рико, распространялись по разным частям Европы из Соединенных провинций, где на них купились даже Генеральные штаты, а одним человеком из тех, кто был убежден в подлинности этой информации, оказался венецианский посланник во Франции[179]. Впрочем, подобным слухам верили не все. Например, визири Османской империи с сомнением восприняли сообщения о том, что Пит Хейн в 1628 году захватил весь испанский «серебряный флот»^{197}, — слишком уж невероятно звучала эта новость.

Что же касается слухов об отвоевании испанцами Кюрасао, то их появлению, вероятно, способствовало стремление выдавать желаемое за действительное. В 1630-х годах Испания редко получала хорошие новости из этого региона, поскольку нападения голландцев в Атлантике шли полным ходом, а на берега Карибского моря, которое когда-то было внутренним водоемом Испании, перебирались переселенцы из других частей Европы. В 1636 году губернатор Пуэрто-Рико забил тревогу после появления сообщений о захвате иноземными державами Доминики, Мари-Галанта, Гваделупы, Мартиники и других островов, где поддерживались контакты с островами Сент-Кристофер (Сент-Китс) и Невис. На двух последних островах обычно набирали питьевую воду корабли серебряных флотов, но теперь из-за присутствия иноземных «врагов» делать это становилось сложнее[180]. Многие испанские чиновники не отличали народы Северной Европы друг от друга, хотя Хуан де Палафокс, будущий прославленный епископ Пуэблы (Мехико), ставил голландцев особняком. «Мы должны сражаться с ними огнем и мечом, поскольку все законы противостоят этим людям — еретикам, мятежникам и пиратам», — заявлял Палафокс в 1635 году в послании к высокопоставленному испанскому государственному деятелю графу-герцогу Оливаресу[181]^{198}.

Присутствие нидерландцев в Вест-Индии вызывало недовольство не только у испанцев, но и у англичан. Как и в Северной Америке, в Вест-Индии голландцы селились на территориях, на которые претендовали англичане, однако колонисты игнорировали жалобы на свои действия, поскольку они не были подкреплены реальным английским контролем над территориями. В частности, несмотря на королевское пожалование, на основании которого граф Карлайл[182] формально стал лордом-губернатором Барбадоса и Северных Подветренных островов[183], в 1636 году на пустынном острове Синт-Эстатиус поселились 50 голландцев^{199}. И все же англо-нидерландские отношения в эти годы обычно были мирными, а порой и теплыми. Йоханнес де Лат в 1641 году даже советовал английскому парламенту создать собственную Вест-Индскую компанию, хотя интереса в появлении подобного совместного предприятия у голландцев не было (см.^{200}). Не удалось двум странам и сформировать союз против Испании — даже во время англо-испанской войны 1625–1630 годов^{201}.

Основание собственных колоний в Карибском бассейне и расширение сети торговых форпостов в Африке облегчили коммуникацию голландцев с Атлантическим миром. Например, корреспонденция теперь собиралась в запечатанные мешки и доставлялась на кораблях ВИК[184]. На предыдущем этапе истории Нидерландской Атлантики, когда поселений еще не было, коммуникации через необъятный океан становились постоянным вызовом. Впрочем, в Европе, где бесчисленные нидерландские корабли сновали туда-сюда между Средиземноморьем и Балтикой, поддержание коммуникаций также было проблемой. Со временем возникло два узловых пункта голландских почтовых маршрутов — один находился в датском Эльсиноре (сегодняшнем Хельсингёре), другой — в Ла-Рошели на французском побережье Атлантики. В Амстердаме и других портах капитаны забирали письма у судовладельцев или фрахтователей кораблей, которые в этой корреспонденции уточняли исходные распоряжения по навигации^{202}.

В период, когда голландское присутствие в Африке ограничивалось фортом Маури (Mouree) на территории современной Ганы, импровизированные промежуточные пункты возникали в западной части этого континента. Одним из тех мест, где в пределах Нидерландской Атлантики передавалась новая информация, был мыс Лопес — в этом пункте корабли, участвовавшие в гвинейской торговле, обычно набирали воду. Например, в 1623 году офицеры флотилии Нассау выяснили, какие европейские корабли становились там на якорь на протяжении предшествующих недель. Согласно утверждению одного из очевидцев, информация об этом была обнаружена на «засохшем дереве, к которому прикреплялись письма». Одно из найденных посланий оставили моряки нидерландского судна, направлявшегося в Ост-Индию, а другое принадлежало команде корабля, который шел в обратном направлении (см.^{203}). В 1625 году ВИК сообщила адмиралу Яну Диркссону Ламу, что дальнейшие инструкции для своей экспедиции к Золотому Берегу он сможет найти на пустынном Сан-Висенте (один из островов Зеленого Мыса), где корабли обычно набирали воду, в железном ящике или мушкете, спрятанных под кучей камней[185].

В Америке в качестве такого же пункта для связи выступал мыс Тибурон, расположенный на территории сегодняшнего Гаити. Когда в 1629 году туда прибыл с эскадрой ВИК нидерландский военачальник Ян Янссон ван Хорн, он обнаружил письма, оставленные кораблями из Зеландии, которые отплыли всего 11 днями ранее^{204}. Время от времени послания оставлялись на различных указателях. Команда небольшого судна, добравшегося до острова Кориско в Западной Африке после трехмесячного плавания, сопровождавшегося множеством проблем и лишений, установила знак, на котором были упомянуты имена владельца корабля, шкипера и коммиса (лица, ответственного за ведение судового журнала и бухгалтерии), — как утверждал затем последний, если бы с кораблем произошел несчастный случай, то сохранилась бы информация о том, как далеко он добрался^{205}. Некоторые указатели предназначались для моряков из других стран — они возвещали о границах нидерландских владений. В качестве подобного примера можно привести знак, прикрепленный к дереву в местности, которая потом получит название Сейбрук-пойнт (Коннектикут): изображенный на нем герб Генеральных штатов[186] означал, что эта территория находится во владении Соединенных провинций^{206}.

В 1623 году поляк Кшиштоф Арцишевский (1592–1656) был изгнан из родных мест после того, как вместе с братом совершил убийство — расправился с врагом своей семьи. После этого Арцишевский, аристократ-кальвинист, имевший опыт участия в войнах Речи Посполитой против татар и Османской империи, осел в Соединенных провинциях, где учился в Лейденском университете. Отслужив в армии Ришельё, захватившей Ла-Рошель[187], он записался в ВИК в звании капитана и был направлен в Пернамбуку. Свои военные таланты Арцишевский продемонстрировал при захвате острова Итамараки, получив в награду звание майора. Во время короткого визита в Нидерланды в 1633 году он был назначен главнокомандующим всех голландских сил в Бразилии, однако решение было тут же отменено местными властями, которые предпочли видеть на этой должности земляка Арцишевского, выходца из Нижней Силезии Йозефа Зигмунта Шкопа (1600–1670), который в Нидерландах был больше известен под именем Сигизмунда фон Схоппе, — именно он возглавлял войска, годом ранее захватившие бразильский остров Итамарака. Но Арцишевский не падал духом и в дальнейшем стал генералом артиллерии и адмиралом нидерландского военно-морского флота в Бразилии (см. карту 2)[188].

Карта 2. Нидерландская Бразилия, 1625–1654 годы

Четвертого ноября 1635 года Арцишевский направил письмо совету директоров ВИК, в котором упрашивал распространить нидерландское владычество в Бразилии к югу от реки Сан-Франсиску^{207}. За несколько лет до этого голландцы добились ряда военных успехов, завоевав Параибу и капитанство Риу-Гранди. При этом было захвачено так много пленных, что армейское командование было в растерянности, не зная, куда их девать. В одном только 1635 году военные корабли высадили 380 неприятельских солдат на карибском острове Барбуда, а еще 700 человек были доставлены в Пунта-де-Арайю у побережья Венесуэлы, что ужаснуло нидерландского губернатора близлежащего Кюрасао^{208}.

Арцишевский утверждал, что дальнейшее распространение нидерландского владычества на юг позволит получить доступ к полезным ископаемым и обеспечит защиту от партизанских нападений. Однако совет, управлявший Нидерландской Бразилией, удостоил его обращение лишь формального ответа. Поскольку в этом органе всегда существовали разногласия, Арцишевский попросил совет директоров ВИК назначить в Бразилию губернатора, обладающего широкими полномочиями. Осознав необходимость в том, чтобы эта колония управлялась сильной личностью, ВИК назначила губернатором, капитаном и генерал-адмиралом Нидерландской Бразилии принца Иоганна Морица Нассау-Зигенского (1604–1679). Свою репутацию в Европе он заслужил незадолго до этого благодаря организованному им завоеванию крепости Схенкенсханс в ходе нидерландско-испанской войны[189]. Что именно побудило Иоганна Морица принять предложение стать верховным руководителем в Бразилии, мы не знаем — возможно, его привлекали выгодные перспективы этого назначения^{209}.

Иоганн Мориц принял на себя верховное командование армией и флотом, а содействие ему оказывал Верховный тайный совет из трех членов, которых назначала ВИК и одобрял статхаудер, — этот орган должен был помогать губернатору определять колониальную политику^{210}. Внук младшего брата Вильгельма Оранского, Иоганн Мориц был, безусловно, самым выдающимся среди официальных лиц, направленных в Нидерландскую Америку. «Принц», или «граф», как называли его голландцы, был харизматичной личностью с впечатляющим послужным списком на поле боя, свободно владел несколькими языками (правда, современники утверждали, что Иоганн Мориц всегда отличался косноязычием, когда пытался говорить по-португальски), любил поэзию, науку, архитектуру и живопись[190]. Присутствие Иоганна Морица оставило след в Бразилии, поскольку он без колебаний воплощал свои пристрастия в жизнь и щедро тратил деньги. Тем не менее многие поколения историков преувеличивали роль Иоганна Морица вслед за составившим его панегирическое жизнеописание Каспаром Барлеусом. Они отодвинули на задний план военные провалы принца, замалчивали его ревнивое отношение к Арцишевскому и не придавали значения расточительному образу жизни Иоганна Морица — момент немаловажный, поскольку в Бразилии он выступал представителем компании, которая уже имела многомиллионные долги. Однако в глазах историков деятельность Иоганна Морица за рамками должностных обязанностей, похоже, компенсировала его недостатки.

Принц убедил около 40 ученых, деятелей науки, художников и искусных умельцев попрощаться с комфортной жизнью в Нидерландах и перебраться в Бразилию, где заказал у них множество работ. Среди шести прибывших в Южную Америку живописцев было две выдающиеся фигуры: талантливый пейзажист Франс Пост (1612–1680), в дальнейшем заслуживший репутацию «бразильского Каналетто»[191], и Альберт Экхаут (около 1607–1665/6), который писал с натуры индейцев и африканских рабов, а также сделал большое количество рисунков и масляных эскизов местной флоры и фауны[192]. Личным врачом Иоганна Морица и главой медицинской службы в Бразилии стал Виллем Писо (1611–1678) — выдающийся ученый, который впоследствии будет похоронен в амстердамской церкви Вестеркерк[193] рядом с могилой Рембрандта. Он прославился своими систематическими исследованиями тропических болезней, которые будут сохранять свой авторитет еще в XIX веке. После возвращения из Бразилии в 1644 году Писо в одной из своих книг посвятил отдельную главу лечебным свойствам бразильских лимонов. Как утверждал ученый, клинические испытания продемонстрировали, что горькие и мелкие лимоны более эффективны в борьбе с цингой, чем сладкие лимоны и апельсины, — в дальнейшем выводы Писо были подтверждены медицинской наукой^{211}.

Аналогичную работу в области ботаники и зоологии проделал саксонец Георг Маркграф (1610–1644): большинство упоминаемых в его трудах бразильских видов растений и животных ранее не были описаны. Этой работе способствовал организованный Иоганном Морицем ботанический и зоологический сад, а свои наблюдения Маркграф проводил в построенной по распоряжению губернатора астрономической обсерватории. Иоганн Мориц даже повелел заложить новый город на острове Антониу-Ваш неподалеку от Ресифи, и спустя несколько лет в Маурицстаде, или Мауриции, проживали 685 человек — здесь появились городские ворота, дома с характерными фасадами, лавки с вывесками и два губернаторских дворца (см. рис. 3)^{212}. Прилагая эти усилия, принц собственноручно создавал городскую культуру, способную посоперничать с европейской утонченностью, до которой Испанская Америка добралась лишь постепенно (см.^{213}).

Рис. 3. Города-близнецы Ресифи («Ресиффо») и Маурицстад («де стадт Маурициус»). Публикуется с разрешения Королевской библиотеки в Гааге

Через два месяца после того, как Иоганн Мориц прибыл в январе 1637 года в Ресифи, он получил новый набор инструкций от ВИК. Принцу предстояло осуществить былой план компании — завоевание Сан-Жоржи-да-Мины на африканском Золотом Берегу. Этот пункт был не просто центром торговли золотом — начиная еще с 1482 года Сан-Жоржи-да-Мина была ядром португальского могущества в Гвинее, поэтому можно было рассчитывать, что после захвата этой крепости голландцы смогут участвовать в африканской работорговле. В этом предприятии Иоганн Мориц не участвовал лично, но направленная им эскадра из девяти кораблей под командованием полковника Ханса ван Койна после двухмесячного плавания 23 августа 1637 года успешно прибыла на место, имея в своем распоряжении 800 солдат и 400 матросов.

За 12 лет, прошедшие после предыдущего постыдного поражения при Сан-Жоржи-да-Мине, голландцы изменили свою тактику. Одного военного мастерства оказалось недостаточно — для появления шанса на победу требовалось установить более тесные связи с африканскими государствами^{214}. В принципе, в этом не было ничего нового: еще в 1618 году нидерландские мушкетеры служили в качестве наемников правителю государства Сабу на Золотом Берегу в ходе контрнаступления на Короманте[194]. Но, в отличие от нападения на португальскую крепость в 1625 году, комендант форта Нассау Николас ван Эйперен в течение нескольких недель, предшествовавших прибытию нидерландского флота, попытался поднять против португальцев местные государства Эльмина, Коменда и Эфуту. Заручившись определенной поддержкой со стороны африканцев, голландцы смогли бросить вызов защитникам Сан-Жоржи-да-Мины, а когда тем не удалось полностью закрепиться на холме напротив крепости, победа была от голландцев на расстоянии вытянутой руки. В течение четырех дней они бомбардировали укрепления португальцев, пока те не сдались, измотанные нехваткой провизии и понимая, что помощь из метрополии не придет. Двадцать девятого августа 1637 года после 155 лет португальского владычества крепость Эльмина перешла под контроль Нидерландов (см.^{215}).

В Бразилии голландцы также вели энергичное наступление, зачищая от партизан территории к северу от реки Сан-Франсиску и присоединяя к своим владениям округ Сеара, — в результате в их руках оказалась половина всех бразильских капитанств. Теперь губернатор Иоганн Мориц посчитал целесообразным напасть на Сальвадор — столицу португальских владений Бразилии. Для этого он возглавил флотилию из 31 корабля, на борту которых насчитывалось почти пять тысяч человек (включая не менее 800 туземных союзников). Шестого апреля 1638 года эта эскадра вышла в море, и после того, как нидерландские войска высадились в полутора милях от Сальвадора и взяли несколько португальских фортов, началась битва за сам город. Его защитники продемонстрировали в сражениях неожиданную мощь, поэтому военные действия продолжались без особых успехов для голландцев. Наконец спустя сорок дней осада завершилась кровавой развязкой, когда Иоганн Мориц приказал захватить батарею, защищавшую город. Непосредственно перед штурмом четыре сотни солдат попали в засаду, которую устроил неприятельский отряд такой же численности, спрятавшийся в зарослях кустарника, однако это не помешало попытке голландцев захватить укрепление. Рукопашные схватки продолжались еще несколько часов, но прорваться голландцам так и не удалось. Согласно одному португальскому источнику, с их стороны в этом сражении погибли 237 человек. Моральный дух голландцев был сильно подорван (см.^{216}).

Кроме того, голландцы понесли потери в открытом море: период с 1636 по 1639 год оказался одним из самых удачных для испанских каперов. Однако ситуация стала диаметрально противоположной в октябре 1639 года в ходе битвы у рейда Даунс, которая ознаменовала начало упадка испанского флота^{217}. В этом сражении у южных берегов Англии испанская флотилия (вновь получившая название Второй непобедимой армады) из 85 кораблей с 13 000 солдат и 8000 матросов под командованием Окендо встретилась с нидерландским флотом из 95 кораблей под командованием лейтенант-адмирала Мартена Тромпа и вице-адмирала Витте де Витта. Хотя голландцы понесли значительные потери — десять кораблей и тысяча человек, — они были несопоставимы с уроном испанскому флоту. Испанцы потеряли по меньшей мере 32 корабля, а также девять-десять тысяч человек, включая практически всех командиров[195]. Эхо этого поражения отозвалось в Америке: после того как Испания навсегда лишилась своего превосходства на море, внезапно оказался под угрозой ее контроль над Перу. Вице-король этой колонии 1 января 1640 года сообщил своему монарху, что голландцы могут незаметно объявиться в Кальяо, в связи с чем жители Лимы массово бежали в горы целыми семьями, прихватив с собой ценные вещи^{218}.

Было ли в этот момент нидерландское владычество в Бразилии прочным? Испанцы и португальцы отказывались это признавать. На протяжении многих лет высшее руководство испанской монархии брало на себя обязательства отправить в Бразилию еще один объединенный флот, однако новая армада так и не была спущена на воду. Что касается португальцев, то они с подозрением относились к попыткам графа-герцога Оливареса добиться более полной интеграции их страны в состав монархии испанских Габсбургов и видели в унии Португалии с Испанией причину успешных нидерландских завоеваний в Бразилии. Поэтому португальцы не предпринимали никаких усилий для совместной с испанцами организации новой бразильской кампании. В результате дон Фадрике де Толедо, которого вновь назначили командующим армадой, из-за нехватки людей и кораблей отказался брать на себя такую ответственность. Это решение привело к конфликту с Оливаресом, из-за которого Толедо оказался в опале: граф-герцог отправил полководца за решетку, где он скончался через несколько месяцев (см.^{219}).

Наконец, в 1638 году все же был организован объединенный испано-португальский флот из сорока кораблей под командованием графа да Торре Фернандо де Маскаренхаса, перед которым стояла амбициозная задача отвоевать подконтрольную голландцам часть Бразилии. Теперь настал черед для паники уже среди нидерландских переселенцев, которые повсеместно закапывали в землю деньги, в особенности серебряные испанские реалы (см.^{220}). Им было невдомек, что на борту испано-португальского флота умерло так много людей, что военные действия пришлось отложить. Торре отплыл в море из Баии в ноябре 1639 года, имея 87 кораблей с четырьмя тысячами матросов и пятью тысячами солдат. Морское сражение, продолжавшееся несколько дней, состоялось в январе следующего года, когда нидерландский адмирал Виллем Корнелиссон Лос продолжил наступательные действия. Несмотря на то что Лос почти сразу погиб, голландцы обстреливали неприятеля в течение недели, пока те не исчезли из виду, неспособные продолжать бой из-за голода, жажды, борьбы с неблагоприятными ветрами и сильной жары. Голландцы при этом потеряли всего два корабля и не более 80 человек[196].

Описанные сражения привели к тому, что возможность переломить ход войны с Соединенными провинциями для Испании была исключена, — инициатива в боевых действиях на море им больше не принадлежала. Впрочем, силы ВИК тоже были исчерпаны, в особенности в Атлантике. После 1640 года крупные флотилии нидерландских каперов, которые на протяжении долгого времени постоянно присутствовали в Карибском бассейне, почти полностью исчезли. Последней относительно масштабной каперской экспедицией руководил Корнелис Йол по прозвищу Деревянная Нога (1597–1641), перед которым стояла задача перехватить испанский флот с сокровищами. Йол объявился у берегов Гаваны с 36 кораблями, но 11 сентября 1640 года его эскадра утратила дееспособность из-за урагана. Несколько больших кораблей пошли ко дну, причем только на одном из них погибли 63 человека, а еще около 200 голландцев были взяты в плен и отправлены в Испанию[197]. После этого «серебряный флот» смог благополучно направиться к берегам Пиренейского полуострова, однако итоги года оказались для монархии Габсбургов не лучшими. Два крупных поражения в морских битвах, понесенных от голландцев, аукнулись на Пиренейском полуострове, создав для португальцев благоприятную атмосферу, в которой они решились сбросить «испанское иго»^{221}. Габсбургское руководство всегда помнило о конфликтном характере унии с Португалией и прилагало заметные усилия для защиты Бразилии — граф-герцог Оливарес даже заявил, что возвращение Бразилии является безоговорочным условием мира с Соединенными провинциями^{222}. Однако такая позиция не смогла предотвратить восстание. Испанцам не удалось сдержать вспыхнувшую 1 декабря 1640 года португальскую революцию — отчасти из-за другого восстания, разразившегося в Каталонии. Герцога Брагансского, который взошел на престол под именем Жуана IV, сразу же признали королем во всех частях Португальской империи.

Новости из Лиссабона были восприняты в Соединенных провинциях и их колониях неоднозначно. С одной стороны, распад пиренейской унии был встречен с энтузиазмом, поскольку считалось, что это ослабит испанцев. С другой стороны, голландцы продолжали вести колониальные войны с португальцами, поэтому восстановление независимости Португалии открывало беспрецедентные возможности для нидерландской экспансии[198]. В этих обстоятельствах уход из Бразилии или Эльмины явно не подлежал обсуждению — напротив, голландцы полагали, настал момент захватить у Португалии как можно больше территорий до заключения перемирия с новым независимым королевством. По крайней мере именно такой логики придерживался совет директоров ВИК, хотя эта позиция не встречала единодушной поддержки нидерландской политической элиты[199]. Однако отсутствие общей платформы не помешало руководству компании в апреле 1641 года написать Иоганну Морицу послание, в котором предлагалось быстро осуществить ряд новых завоеваний. Считалось, что особенно подходящие условия сложились для возвращения Сальвадора, однако губернатор, проявив собственную инициативу, уже приступил к захвату капитанства Сержипи-дель-Рей и добился блестящего успеха[200].

На следующем шаге планировалось сделать еще больше. После продолжительных споров Совет Бразилии решил захватить порт Луанды в португальской колонии Ангола, повторив успех четырехлетней давности в Эльмине на юго-западе Африки. Главной целью этих действий было обеспечить рабами Нидерландскую Бразилию, а заодно и нанести удар по Испанской империи — как полагали голландцы, без рабов из Анголы серебряные рудники в Перу и Мексике не смогут функционировать[201]. Тема, нередко звучавшая с момента основания ВИК, возникла в новом обличье: нужно перенести войну в Атлантический мир — это позволит резко сократить поток серебра и тем самым нанести непоправимый вред военной машине Габсбургов.

Как и флот, вторгшийся в Эльмину, эскадра во главе с адмиралом Корнелисом Йолом, направленная для завоевания Луанды, отплыла из Ресифи. На 21 корабле находились 240 бразильских индейцев и 2717 европейцев (1866 солдат и 851 матрос). Голландцы рассчитывали на военную помощь от африканских народностей — при помощи даров и другими средствами их планировалось убедить в необходимости вступить в войну против португальцев[202]. В этой части Африки, где в 1612 году войска княжества Сонхо помогли голландцам отразить нападение португальских войск, представление о том, что местные жители были недругами пиренейских держав и друзьями голландцев, было не таким уж надуманным. Кроме того, еще в начале 1620-х годов король Конго и правитель Сонхо обращались к голландцам с предложением о военном союзе против португальцев^{223}. Как сообщал один из представителей ВИК, обладавший обширными знаниями о юго-западной Африке, нового короля Конго Гарсию II можно было считать сильным потенциальным союзником. Этот доклад, насыщенный информацией о политической, экономической и военной ситуации в Луанде, вскоре принесет голландцам большую пользу (см.^{224}).

Преимуществом атакующей стороны был элемент неожиданности. Португальцы на протяжении многих лет ожидали нападения голландцев — но не в этот раз. Кроме того, голландский план сражения, основанный на секретных данных, которые предоставил один оказавшийся в заключении рулевой испанского корабля, предусматривал высадку на сушу между двумя орудийными батареями — между тем защитники Луанды считали это невозможным. Поэтому сражение, состоявшееся 25–26 августа 1641 года, было коротким и привело к незначительным потерям с обеих сторон (см. рис. 4). Победа досталась голландцам легко, однако укрепить город оказалось очень непросто. Португальское население Луанды, полагая, что их враги в основном заинтересованы в грабеже и захвате рабов, после захвата города голландцами бежало в глубинные районы страны, не позволив неприятелю взять под контроль динамичную местную экономику и навязывая пришельцам партизанскую войну[203].

Йолу и его людям требовалось выполнить еще одно задание. Семнадцатого сентября 1641 года они отправились из Луанды для захвата Сан-Томе — острова в Гвинейском заливе, который голландцы уже ненадолго оккупировали четыре десятилетия назад. Замысел состоял в том, чтобы превратить Сан-Томе в перевалочный пункт, соединяющий новые нидерландские владения в Анголе с торговыми форпостами в Гвинее. Когда Йол добрался до острова 2 октября, под его началом находились 664 солдата, разделенных на пять рот европейцев и три роты коренных бразильцев, а также 400 матросов. Наконец после двух недель сражений, в результате которых нидерландские войска несли постоянные потери, была захвачена крепость, что позволило без единого выстрела овладеть городом Сан-Томе. Как и в Анголе, местные жители скрылись в глубине острова, оставив нидерландскую армию коротать время в его главном городе. Тем временем и европейцев, и индейцев косила желтая лихорадка, не пощадившая и самого адмирала Йола (^{225}). После того как 40 солдат перешли на сторону португальцев и в результате в нидерландском лагере осталось лишь 80 человек, многие из которых были больны, удержание захватчиками столицы Сан-Томе было гиблым делом. В ноябре 1642 года португальцы снова вошли в город, покинутый голландцами. Для последних единственным проблеском надежды стало понимание того, что португальцы тоже подвержены тропическим болезням; данное обстоятельство не позволило им полностью прогнать голландцев с острова[204].

Рис. 4. Завоевание Луанды и Сан-Томе в 1641 году (гравюра, 1649–1651 годы). Публикуется с разрешения Рейксмюсеума (Амстердам)

В 1642 году нидерландская империя в Атлантике достигла своего максимального масштаба. Помимо Луанды и Сан-Томе, голландцы отняли у португальцев капитанство Мараньян на севере Бразилии (25 ноября 1641 года), порт Бенгуэлу в Анголе в 600 километрах к югу от Луанды (21 декабря 1641 года) и форт Аксим в Западной Африке (9 января 1642 года)[205]. Предлогом для всех этих захватов стало отсутствие мирного договора с Португалией либо — уже после того, как 12 апреля 1641 года таковой был подписан в Гааге, — отсутствие ратификации мирного соглашения или получения ее подтверждения. Так что в 1642 году нидерландские имперские амбиции оставались сильны. В дополнение к предложению аннексировать Мараньян Зеландская палата ВИК рассматривала нападение на Сальвадор (считалось, что этот пункт ослаблен выводом испанских и неаполитанских войск) и экспедиции для захвата Рио-де-Жанейро, Арайи, острова Святого Мартина, Пуэрто-Рико и Эспаньолы[206]. Хотя ни один из этих планов не продвинулся дальше намерений, голландцам удалось реализовать другое начинание — снарядить флот для захвата Чили. Идеи подобного предприятия впервые обсуждались еще до основания ВИК, но серьезные усилия в этом направлении были предприняты лишь во время затишья на фронтах Бразилии. Экспедиционный военно-морской корпус, отплывший из Нидерландов, после прибытия в Бразилию был усилен еще несколькими кораблями, а в январе 1642 году вся флотилия отчалила из Ресифи. Командующим экспедицией был Хендрик Брауэр (1581–1643), бывший генерал-губернатор нидерландских владений в Ост-Индии, — живым из этого предприятия он не вернется. Обогнув мыс Горн, Брауэр и его команда прибыли на остров Чилое и оттуда направились к материку. Они установили контакты с местным индейским племенем мапуче, с которым обсудили планы совместной борьбы против общего врага — испанцев. После того как голландцы обустроили свою базу в Вальдивии, дальнейшие перспективы выглядели неплохо. Однако в итоге экспедицию ждал мрачный конец. Индейцев, занимавших существенное место в стратегических расчетах голландцев, не удалось склонить к созданию союза; вскоре у голландцев кончилась провизия, а также распространялись слухи, что с севера приближается испанская армия (см.^{226}).

Проблемы, не предвещавшие ничего хорошего в будущем, в 1640-х годах возникли даже в Северной Америке — защищенной от войн с португальцами и испанцами части Нидерландской Атлантики. Фоном для первой войны голландцев с индейским народом манси в Новых Нидерландах, которая также вошла в историю под названием «война Кифта» (1640–1645), стали стремительные экономические изменения[207]. Прибытие кораблей с эмигрантами из Соединенных провинций, установление свободной торговли и истощение ресурсов пушнины в прибрежных территориях привели к возникновению взрывоопасной ситуации. Исчезновение пушнины для обмена на нидерландские товары означало, что для различных племен индейцев-манси (Митее) более значимым занятием становилось выращивание кукурузы, — тем временем здесь же активно расширялись голландские фермы, что сокращало территории для земледелия манси. Вдобавок ситуацию усугубил губернатор Виллем Кифт, наложивший на манси ежегодную контрибуцию кукурузой, вампумами или пушниной, стремясь поставить этот индейский народ под контроль голландцев. Дальнейшее обострение напряженности произошло, когда нидерландские переселенцы приступили к фатальной череде насильственных действий, убив трех или четверых манси из рода раританов и подвергнув пыткам брата индейского вождя после того, как манси убили нескольких свиней. Следующий год был преимущественно мирным, пока раританы не убили четырех голландских фермеров и не стали поджигать их хозяйства (^{227}). Хотя эти инциденты не вылились в войну, губернатор Кифт был настороже, и данное обстоятельство способствует объяснению его жесткой реакции на убийство одного голландского фермера векуэсгеками (группа в составе народа манси) в августе 1641 года[208]. Первая карательная экспедиция оказалась безуспешной, поскольку солдаты не смогли обнаружить неприятеля, однако в феврале 1643 года люди Кифта нанесли решительный удар после того, как векуэсгеки стали искать убежища от своих врагов — могикан — в Павонии (территория за рекой Гудзон напротив Нового Амстердама) и в районе современного Кёрлерс-Хука на Нижнем Манхэттене. По наущению троих переселенцев, которые просили о нападении («поскольку Бог передал их в наши руки»), и с благословения Кифта экспедиция отправилась в путь глубокой ночью. В тех местах, где нашли убежище векуэсгеки, было убито более 120 индейцев (см.^{228}.

Голландцы явно брали пример с англичан, которые нанесли аналогичное поражение враждебным им коренным народам Новой Англии в ходе войны с пекотами (1637–1638)[209], устроив аналогичную массовую резню. Однако истребление векуэсгеков под покровом ночи не привело к усмирению индейцев. Голландцы не понимали, что пекоты, столкнувшиеся с англичанами, были единым сообществом, тогда как в состав враждебных им манси входило несколько коренных народностей, помимо векуэсгеков, и им пришлось бы наносить поражения поочередно^{229}. После этого новым командующим нидерландскими войсками стал Джон Андерхилл, англичанин, ветеран Пекотской войны, перебравшийся в Новые Нидерланды со своей женой-голландкой. Он предпринял быстрые, жестокие и безжалостные действия. На Ланге-Эйланде[210] люди Андерхилла убили еще 120 индейцев в двух деревнях, а близ Стэмфорда в Коннектикуте они подожгли поселок, где собралось множество коренных жителей. В огне погибли от 500 до 700 мужчин, женщин и детей, при этом голландцы потеряли убитым всего одного солдата (^{230}). Настроив против себя не только манси, которые продолжали партизанскую войну до августа 1645 года, но и многих голландских переселенцев, Кифт был отозван в Соединенные провинции вместе с несколькими из его наиболее яростных критиков. Конфликт между ними так и не был разрешен: корабль, на котором они плыли на родину, разбился у берегов Уэльса, и большинство находившихся на борту, включая бывшего губернатора, погибли^{231}.

Относительное спокойствие в Новых Нидерландах, восстановленное после этого события, резко контрастировало с ситуацией в Бразилии. После мятежа 1644 года, покончившего с нидерландским владычеством в Мараньяне, португальские переселенцы в июне 1645 года начали масштабное восстание против голландцев в Пернамбуку, которое окажется фатальным для амбиций Соединенных провинций в этом регионе.