Американские горки. На виражах эмиграции

Глава 5. Школа тестировщиков. Первые шаги

Борландовская группа OBEX была переведена из Парижа в недавно отстроенный кампус в Scotts Valley. Это несколько миль не доезжая до Сант-Круз и около 40 миль в один конец от нашего кондо в Маунтин-Вью. Группа интернациональная по составу, из 12 человек – трое англичан во главе с менеджером Саймоном, турчанка, израильтянин, бельгиец, француз, несколько человек из других стран. Уже на месте они наняли пару-тройку новых сотрудников, в том числе и меня.

То было время, когда велась борьба за будущие сотни миллионов пользователей электронной почты. У Борланда существовал секретный договор со Спринтом на совместную разработку, и нашу бригаду создавали под этот проект. Что к чему, объясняли только после выхода на работу, зашторив окна, чтобы не подглядел никто в окно через подзорную трубу, – я не преувеличиваю.

Борланд по тем временам был легендарной компанией, третьей в мире по продажам софта. Она быстро росла, делая удачные и не очень покупки. За пару лет до того, как я пришел в Борланд, их акции утроились за год, но в дальнейшем они только падали. Основатель компании не справлялся с темпами роста, и его отстранили от руководства через некоторое время. Всего в компании работало свыше тысячи человек.

На тот момент у Борланда, кроме компиляторов языков программирования, имелись такие убойные продукты, как SideKick (personal information manager), Paradox, dBase, InterBase. При мне вышла первая версия Delphi. Еще был офисный пакет, конкурировавший с Майкрософтовским. Об этих пакетах пару слов отдельно скажу.

Тогда Майкрософт только приступил к выпуску прикладного программного обеспечения. Еще пару лет назад их знали только как компанию, выпускающую Дос и Windows. На рынке прикладного обеспечения были свои лидеры. Майкрософт начинал активно выходить на новый для себя рынок, который потом полностью под себя подмял. В офисный набор входили текстовый редактор, таблицы, презентации, база данных. Соответственно у Майкрософта это Word, Excel, PowerPoint, Access. У Лотуса был свой набор: AmiPro, Lotus 1-2-3, Freelance Graphics, Approach. И Борланд кооперировался с компанией WordPerfect (WordPerfect, Quattro Pro, Word Perfect Presentation, Paradox). Борьба на этом рынке шла не шуточная, и победителя не знал никто.

Борландовский кампус представлял собой комплекс зданий у подножия гор. На собрания мы частенько выходили на полянку. Пройдемся по горной тропке минут десять, покарабкаемся, а там полянка. И на полянке митингуем. Как-то пошли вот так, взяли с собой ящик пива, а открывалку забыли. Детский сад! Я заколебался ключом крышки им открывать, но советская закалка пригодилась. И был у тропки этой дуб-великан, наверное, обхватов в пять толщиной. А в нем у самой земли дупло-не дупло, но отверстие, и можно прямо в него зайти, внутри оно по размеру с небольшую каморку. Я сначала заходить не хотел, все носом вынюхивал, ожидая, что до нас там уже побывали люди с естественными потребностями. Именно так и случилось бы, расти этот дуб у тропы где-нибудь в известных нам местах. Но там внутри ничего не оказалось, – просто чистый песочек.

Были на кампусе круглосуточно работающий бассейн, теннисные корты, пара столовок, магазин сувениров. Как-то раз в два часа ночи я видел, как в бассейне трое плыли по дорожкам. Многие, создавалось ощущение, вообще домой не ходили.

Тамошний молодняк любил автомобили «Мазда Миата», маленькие такие, с открытым верхом. Половина парковки была ими заставлена. Молодых сотрудников лет 25–28 вокруг невероятно много. Они и дурачились иногда совершенно по-детски: держали на работе здоровенные пластмассовые базуки и стреляли друг по другу мягкими каучуковыми мячами очень ярких и сочных расцветок. Иной раз так распалятся, что в туалет, пригнув голову, скачешь короткими перебежками. Не со страху, конечно, а чтобы не мешать им резвиться. Европейцы, блин!

Самое смешное, что проект со Спринтом закрылся через пару недель после моего прихода в компанию. Но поступила команда ждать следующего, и в компании не только никого не увольняли, а продолжали нанимать сотрудников, не объясняя, на какой проект.

Саймон, наш менеджер, помня мой прошлый опыт с автоматизацией, имел на меня какие-то виды в этом плане, но какие – не говорил, а просто подкидывал мне задачки: сделай это, сделай то. Я работал на MS Test (усеченный Visual Basic с набором библиотек для тестирования). Когда мы почти закончили, я наконец понял, что он хотел создать. Сегодня мы бы это назвали automated testing framework. Тогда мы говорили test harness – такая утилита с удобным интерфейсом для создания, запуска, и анализа автоматизированных тестов. Мне пришлось ожесточенно чесать репу, потому что раньше такого делать не приходилось.

Жена принесла со своей работы какие-то файлы со скриптами, написанными тамошним гением автоматизации – программистом. Я разбирал их строчка за строчкой, и вся эта коллекция чужого кода пару месяцев не складывалась у меня ни во что осмысленное. Но был вечер, и было утро, – я понял, наконец, что к чему! На разборе этих скриптов мой уровень понимания автоматизации вырос в космических пропорциях. Обо мне пошли слухи, ко мне приходили советоваться люди из других отделов, когда у них что-то не фурычило, и я всегда был в состоянии диагностировать проблему в течение пары минут. Попёрла автоматизация! Я приходил на работу, и вдруг, мяукнуть не успеешь, как выясняется, что рабочий день уже закончен и надо домой. Там сверхурочные не работали. Ощущение полного рабочего дня сводилось к нескольким минутам. Вот это дожил, докатился!!!

В компании работало много народу из близлежащего городка Санта-Круз. Это университетский городок на берегу океана. Там много артистического народа, художников, большая лесбийская община. Красивое место – надо видеть. Был там один мужик в службе технической поддержки, на вид лет под 50, странный. Например, когда он меня видел, то радостно и дружелюбно кричал: «Хайль Гитлер». Ну, псих, натурально. Как-то раз заходит он в кафешку и со своим обычным, то есть весёлым, как у бешеной собаки, настроем кричит с ходу: «Кто загадку отгадает?» На него народ косится вполоборота. Мужик выдаёт загадку, стоя прямо возле столика, где три лесбиянки мирно чаевничают: «Чем отличается женщина от собаки?» Лесбиянки оживляются не в самом благоприятном для продолжения ключе, но мужик остановиться уже не может: «Собаку если в дом пустить, то она замолчит». Не видел я его больше с тех пор, короче.

Еще в Борланде проводились акции под названием Bug Hunt. Это когда перед выходом новой версии продукта вся компания один день его тестирует, как может. Кто найдет что по мелочи, получит купон в кафетерий на пять долларов. А кто докопается до чего серьёзного – бонус до 500 долларов. Всех участников потом награждают коробкой с новым продуктом. Я так «Парадокс» тестировал и был удостоен коробки с порядковым номером 49.

Вообще ничего лучше, ярче, чище и достойнее, чем Борланд тех времен, я не встречал ни до, ни после. Это было настоящее профессиональное братство.

Ещё в бытность мою преподавателем Корейского центра, я познакомился с одной парочкой: молодые ребята из Владивостока, жизнерадостные, дружелюбные, ориентированные исключительно на собственный бизнес, а не работу по найму. А в то время существовала такая сеть магазинов – «Прайс-Клаб», потом они слились с Costco, да ничем абсолютно они от Costco и не отличались. Ближайший к Са-Франциско прайс-клабовский магазин находился рядом с международным аэропортом. Но получить у них членство было не просто. Они просто так с улицы не брали. А у знакомых ребят был зарегистрированный бизнес и членство в «Прай-Клаб» от бизнеса. Как-то раз ребята мне и говорят: «Хочешь, мы тебе от нашего бизнеса карточку сделаем? Ты будешь по нашему аккаунту покупки совершать».

Конечно, хочу! Кто же откажется? В магазине тогда чеки принимали, а карточка была нужна, чтобы просто войти-выйти.

Потом ребятишки эти что-то начудили в Америке и смылись обратно в Россию. Взяли в кредит дорогую машину, погрузили ее на баржу и исчезли. Это мне общий знакомый рассказал. Но тогда я ещё не понял, как мне это знакомство аукнется. И вот однажды подхожу я в «Прайс-Клаб» к кассе с полной телегой. Они берут мою карточку и кого-то по телефону вызывают. Приходит мужичок и начинает выяснять, знаем ли мы, где эти ребята, когда последний раз их видели. А заодно сообщает, что чек в оплату у нас не примут и если мы хотим купить то, что в тележке, то должны заплатить наличными, ибо доверия к этому бизнесу больше нет. Ребята, оказывается, и в «Прайс-Клаб» тоже проделали такой же маневр, как с автомобилем: взяли в кредит и исчезли.

А наличных при себе у нас столько и нет. Я им пытался объяснить, что это мой личный чек и что со мной-то проблем никогда не было. Они все очень извинялись, но сказали, что ничего не могут поделать: политика компании такая. Я им эту карточку и оставил – обиделся. Открыл членство уже на себя лично в Costco, тогда это было уже совсем просто.

С 1992–1993 года, когда мы с Золотаревым работали в одной компании, прошло уже года полтора, и я стал убеждаться, что Золотарёв был прав: учить тестировщиков в Са-Франциско невозможно – не наездишься. И сверхурочные постоянно в рабочие планы вмешиваются, и дорожное движение на дорогах вечером такое, что не доехать до Сан-Франциско раньше 9 вечера.

В целом Золотарёв очень благосклонно относился к моей идее обучать тестированию, но понимал это по-своему. Вот пример нашего с ним типичного диалога той поры:

Я: Надо учить тестированию, смотри, какой спрос!

Золотарёв: Да, хорошая идея, я как раз хочу собрать группу и учить их тестированию.

Я: А чему именно?

Золотарёв: Программированию на «Си».

Я: А как же тестирование?

Золотарёв: Так это же и есть тестирование. Вот представь, приглашают человека на собеседование. Он говорит, что хочет работать тестировщиком. Ему сразу зададут вопрос: «А ты «Си» знаешь?

Мама рассказывала, что во время войны, в эвакуации (а дело было в Барнауле) она в студенческом джазе играла на ударных. Парней тогда мало было, только покалеченные войной и «белобилетники». И играл у них на скрипочке один еврейский мальчик-одессит. Какую мелодию ни заиграют, а его скрипочка всё ведет в сторону «Раскинулось море широко…» Вот так и тут, как ни поверни, – всё начиналось и заканчивалось «Си», а в моих учебных планах его вообще не было в помине.

Тем временем Руфина присутствовала на моих занятиях по машинописи, которые я вёл по договоренности с Золотаревым для его студентов. Перед занятиями я объяснял ей, что будет происходить на уроке, а после мы разбирали по свежим следам методические вопросы. Руфина очень переживала, что студенты растащат по домам мои упражнения. Ей казалось, что если они размножат учебные материалы, то никто к ней учиться уже не пойдет. Будто упражнение само может человека чему-то научить! Я не был уверен, что Руфина понимает что-то в моей методике преподавания машинописи. Она фокусировалась на другом, и проведение занятий не входило в её приоритеты.

Руфину одолевали мысли о собственном бизнесе. И не вообще о бизнесе, а о школе. Более глубоких деталей в её представлении не было. Школа как место, где чему-то учат. Вот в Баку у нее была школа, и очень успешная! Версия «своей школы в Баку» менялась от рассказа к рассказу. Иногда это была собственная компьютерная школа. Иногда – совместная с партнерами по бизнесу. Иногда это была школа крутых ребят, к которым Руфина то ли имела отношение, то ли нет. Эта часть её прошлого оставалась неопределенной. Но неоспоримый факт состоял в том, что Руфина была одержима идеей создания школы, без подробностей. Поэтому всё до кучи пригодится, в частности, машинопись – дело нужное.

В перерывах между лекциями мы трепались о жизни. Я рассказал Руфине о наших метаморфозах и о том, что надо бы тестирование нести в массы, что я и собираюсь в принципе делать. Руфина вцепилась в меня мертвой хваткой: «Давай вместе! Ты все равно целый день на работе. Кто-то же должен днём сидеть на телефоне, отвечать на звонки, с будущими студентами разговаривать!»

Более того… Согласно моему видению задачи, первая часть курса для тестировщиков должна была покрывать пробелы в элементарных компьютерных навыках и знаниях: обучать пользованию DOS, Windows, файловой системой, работе с утилитами. Вторую, профессиональную часть курса, я должен вести сам – больше некому. Но на азы можно кого-то привлечь. Руфина с невероятным энтузиазмом принялась меня убеждать, что у нее компьютерное образование. Она вообще программист, в сущности! Просто дети малые не позволяют работать. А так она базы данных программировала! И с азами охотно справится, на раз. (Через пару лет к этой истории прибавятся подробности: якобы Руфина програм мировала не абы что, а работала на космических проектах, которые в СССР как раз в Баку и разрабатывались ☺.)

Не могу сказать, что её рассказ о покорении вершин программирования произвёл на меня какое-то впечатление, но преподавать то, что требовалось в первой части нашего курса, было делом более чем простым. Пара месяцев – и всякий мотивированный человек мог бы это делать очень прилично. А мотивации Руфине было явно не занимать.

Я стал думать: действительно, если начинать учебный процесс, то нужен человек на телефон. Я на работе не могу этим заниматься. За 6 долларов в час в те годы можно было найти подходящего человека. Но в этом случае преподавать азы компьютерной грамотности пришлось бы нанимать еще кого-то. Это тоже не проблема, когда есть раскрученный бизнес, поток, деньги и все то, что отличает бизнес реально функционирующий от умозрительного. А если нет ничего, кроме идеи? И если быть честным с самим собой, то нет никаких гарантий, что идея эта состоятельная. У меня есть видение, есть опыт перековки: свой личный и в индивидуальном порядке – моей жены и ещё двух московских знакомых. И всё. А разница между индивидуальным обучением одного человека и целой группы – это как между небом и землей! В этом-то сомнений у меня не было, поскольку я у доски с 15 лет стою. И достаточно ли работы для потока новичков? Кто может сказать?

Мысленно я колебался: взять в компанию человека совсем со стороны, как Руфина, или еще одного инженера вроде меня самого? Но меня напугали разногласия с Золотарёвым по поводу учебного плана подготовки тестировщиков. Поди объясни программисту, что он не понимает тестирования! Если бы я мог найти близкого по духу тестировщика… Но его не было. Вообще тестировщиков вокруг не было, – время такое. Кроме того, на телефоне сидеть все равно некому. Нанять человека на телефон не сложно, если два инженера скинутся и сделают всю остальную работу. Но не было второго инженера. А в одиночку я боялся не справиться. Вот такие у меня на тот момент были мысли.

Но отсрочить запуск учебного курса для тестировщиков было уже нельзя. Процесс фактически пошел. Руфина катализировала накопленный мною потенциал, и он должен был разрядиться, и очень скоро.

Моё тогдашнее представление, кого принимать на курсы тестировщиков, сформировалось, с одной стороны, моим опытом работы в Корейском центре, где я встречал невероятное количество интеллигентных, образованных и одновременно совершенно потерянных в профессиональном плане людей, с другой стороны, – моим личным опытом развития в профессии.

Совокупный образ идеального студента в итоге был сформулирован так:

– не старше 50;

– высшее техническое образование;

– английский, пусть скромный, но умеет прочитать книжку и сможет пройти собеседование;

– личный автомобиль;

– домашний компьютер для занятий.

Стоимость курса сложилась очень забавным путем. Я рассуждал так: в среднем тестировщик начинает с зарплаты сорок тысяч в год (что являлось цифрой даже слегка заниженной на тот момент). Округляем до сорока, в пользу студента. Если мы возьмем за обучение 10 % дохода за первый год работы, это для обеих сторон честная сделка. Поэтому стоимость обучения была установлена в размере 4 тысяч именно из таких соображений.

Следующий момент: ни у кого из тех, кого мы собираемся учить, нет в кармане 4 тысяч. Более того, даже если бы и были, то нам их никто не даст, ибо и сам я, и профессия тестировщика для них на данном этапе – не более чем фантом, гипотеза и благое пожелание. Да нам и не нужно платить вперед (в этом вопросе у нас с Руфиной серьезные расхождения), поскольку мы хорошо зарабатываем и можем подождать. Кроме того, если человек поставленной цели не добился, то это на нашей совести, и брать с него деньги не за что. С чего высчитывать 10 %? Но совсем не брать оплату тоже нельзя, иначе придут люди без мотивации, досужие. Поэтому финансовый расклад такой: $500 вперед (последующие наборы платили вперед $1,000) и $ 3,000 в течение года после трудоустройства. Если работу нашел спустя шесть месяцев и более после окончания курса, то уже ничего не должен. Выплачивать вторую половину начинаешь не с первой зарплаты, а после 3 месяцев работы, чтобы появилось чувство, что ты «встал на ноги».

Ни малейшего представления о том, как все пойдет с финансовой точки зрения, никакого формального бизнесплана у меня не было. Ожидаемые доходы я не планировал и даже не слишком ими интересовался. По складу характера, от рождения, я фокусируюсь на том, чтобы двигаться в правильном направлении. Детали мне неинтересны. Да и невозможно, на самом деле, что-то предсказать. Так чего заморачиваться? Если направление правильное, то там должны быть деньги, поскольку создается что-то востребованное. Чем более востребованное, тем больше денег.

Это можно сравнить с тем, как если бы вы вели машину из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк ночью. Сколько дороги высвечивают фары автомобиля? 300 метров, не больше. Но до Нью-Йорка машина доедет несомненно, даже если вы не видите всю дорогу целиком и не знаете, на какой миле в каком мотеле какие цены и есть ли там рядом «Макдональдс»?

Практика в компаниях, в моём понимании, была очень важным моментом успешного обучения тестировщиков. Откуда она возьмется, пока оставалось неясно, но важность практики была мне очевидна, – это краеугольный камень будущего успеха.

С Руфиной мы, не торгуясь, сошлись на 50/50 и зарегистрировали партнершип в сити-холле Маунтин-Вью. Я придумал красивое, как мне тогда казалось, название: «Альфа Тест Инструмента), как бы консалтинг по тестированию под Windows. Распределили обязанности. Моя задача – организовать учебный процесс, обучить профессии, написать студентам резюме и помочь им с трудоустройством. Всё это вечером и по выходным. Задача Руфины – обучать студентов азам компьютерной грамотности, отвечать на телефонные звонки, беседовать с потенциальными студентами, вести дела с «Джуйкой» (мы расположились на их территории). Основная нагрузка на ней днем, когда я на работе.

Я опубликовал статью в местной независимой русскоязычной газете «Взгляд», которая только-только начала издаваться. К статье прилагалось объявление. Весь наш начальный инвестиционный капитал составили расходы на это объявление – 200 долларов. Называлась статья «Черный ход в Силиконовую долину». Там объяснялось, что есть такая профессия – тестировщик ПО. Никто про нее не знает, а она ждет тех, кто образован, целеустремлен и готов трудиться, чтобы устроить свою жизнь достойно на новом месте. Собственно, я и сейчас примерно то же самое говорю.

Собрались первые студенты. Всего их было 18 человек. В силу особенностей расписания они разделились на две группы – 7 человек в одной и 11 человек в другой.

В основном обе группы были заполнены людьми отчаявшимися. Плохой английский, отсутствие востребованной специальности. Почти все на велфере, почти все из Са-Франциско, за небольшим исключением. Всего пара человек до тридцати, а так всё больше за сорок. Одна женщина вообще попала обманным путем. На вопрос о возрасте она ответила: «Ну, до пятидесяти». Было ей на самом деле 54 года, как впоследствии стало известно. И она оказалась одной из наших самых успешных студенток. Кандидат технических наук, из Питера.

Глядя на ее путь в новой профессии, я понял, что потолок в 50 лет – это мои собственные комплексы и страхи, нежелание брать на себя ответственность. В реальном мире возраст не помеха.

А у неё не только с возрастом были проблемы, но и с языком не ахти, и вдобавок без автомобиля. То есть полный букет налицо! Мы к этой даме еще вернемся. Ибо история ее сама по себе заслуживает внимания.

Жизненные истории людей на переломе судеб… Пронаблюдав свыше пяти тысяч человек в их профессиональной и, временами, человеческой трансформации, я могу привести много примеров, иллюстрирующих ту или иную идею. Иногда от всех этих историй и их поучительности у меня возникает почти физическое ощущение тонкой связи с теми, кто задокументировал для нас истории своих великих современников, живших столетия и тысячелетия назад. Ученики Христа, сподвижники Моисея или царя Соломона. Теми, кто наблюдал, осмыслял и излагал их жизнеописания на папирусах… Истории людей, которых я наблюдал начиная с 1994 года, с которыми соприкасался в процессе их перековки в тестировщиков, сами по себе составили бы хорошую коллекцию для любой философской школы.

Вы еще много жизненных историй узнаете из этой книги. Грустных и веселых, о величии духа и его ничтожности, о подлости и достоинстве, о грязи и чистоте. О жизни в общем. Ибо что есть жизнь, если не путь, не движение, не преодоление?

Итак, ко мне пришли 18 отчаявшихся по жизни людей. Что их привлекло? Почему они согласились участвовать во всем этом более чем сомнительном мероприятии? Социальные работники в Jewish Vocational Services говорили им: «Ребята, очнитесь! Даже если эти никому не известные выскочки не смоются с вашими деньгами, зачем вам платить им за то, что мы для вас делаем бесплатно?»

Друзья и знакомые говорили им: «Не существует такой профессии! Программисты сами свой софт тестируют. Где ты вообще видел, чтобы на инженера за три месяца с нуля обучали?»

Еще больше народу им твердили: «Куда ты с суконным рылом в калашный ряд? Без языка, с непонятно каким (т. е. неамериканским) образованием, старый (то есть не сразу после института). Кругом полно американцев безработных, с местным образованием, с прекрасным английским, молодые выпускники университетов – погляди, пиццу развозят. Что ты о себе возомнил? У тебя нет никаких шансов».

Ко мне пришли люди, которые уже сдали свой первый тест на успех в жизни: сказали НЕТ тем, кто тянул их на дно. В принципе, они уже знали мою историю и примеряли её на себя: смогу ли я повторить путь этого парня? Потому что весь наш курс был моделированием пройденного мною профессионального пути. И это был если не единственный, то самый важный вопрос.

Руфина поначалу опасалась беседовать с потенциальными студентами – совсем не знала, что им сказать. Но пыталась. Успокаивала их, что у нас есть опыт, что мы не с улицы, что концепция уже обкатана на мне… Остальное я сам уточнял, если у людей оставались вопросы. Не уверен, понимала ли Руфина, что люди приходят после прочтения моей статьи. Но она очень гордилась, что народ собрался в таком количестве, и постоянно хвасталась, как замечательно она провела беседу с тем и с другим. Может, она хотела, чтобы я ее похвалил? Но я совершенно не способен хвалить человека, который сам себя часами безостановочно нахваливает.

Как я уже говорил, шесть дышащих на ладан компьютеров были подарены «Джуйке» фирмой Гузика. Руфина ставила это себе в заслугу: никто не верил, что Гузик что-то пожертвует, но она к нему сходила, поговорила, и он смягчился.

На собранные со студентов деньги были куплены еще компьютеры, примерно по тысяче долларов за каждый. Были ещё небольшие расходы – на учебники, например. Всего компьютеров набралось немного, с десяток, не больше.

Выделенная «Джуйкой» комната была небольшой, метров 20–25, вытянутой, со столами, расставленными вдоль двух длинных стен. Студенты сидели лицом к стене, спиной ко мне, двумя рядами. Я мог двигаться туда-сюда по образовавшемуся проходу, что очень удобно, когда нужно при изучении автоматического тестирования править быстро и сразу десятку человек. Комнатушка не отапливалась и выглядела скорее как сарайчик, нежели классная комната.

С «Джуйкой» у нас был договор: за аренду помещения они получают 20 % от сбора, то есть по сотне со студента. Пребывание на территории «Джуйки» имело для нас одно преимущество: хоть мы и не имели к организации никакого отношения, но авторитет «Джуйки» на нас в известном смысле распространялся. По принципу, «были бы это жулики – их бы «Джуйка» не пригрела». Такое рассуждение. Плюс, как я раньше уже говорил, пало-альтовская «Джуйка» – московская. Даже более того: из двух работников русского отдела одна была женой моего товарища по институту связи, и в ЦКБ связи мы с ним тоже проработали вместе года четыре. Таким образом, в глазах местных силиконово-долинных эмигрантов (не сан-францисских) из зоны влияния «Джуйки», (т. е. 95 % советских эмигрантов), мы не просто свои ребята, а очень надежные, приличность которых подтверждается на очень доверительном уровне.

Даже спустя 17 лет я помню их очень хорошо (не всех, конечно).

Вот Гога – симпатичный мужчина из Киева, лет 48. Работает временно, месяца три чертит что-то за копейки. Весь светится улыбкой, теплом, доброжелательностью. Как-то уже в конце курса я объяснял студентам, как проходить собеседование. У меня имелся список из десятка важных принципов, которые я, один за другим, по номерам, на доске им изложил. А Гога и еще пара студентов на тот момент уже активно искали работу. Через неделю собираемся на очередное занятие. Гога, возбужденный прошедшим накануне собеседованием, на перемене отзывает меня и говорит: «Миша, когда вы рассказываете про собеседование, очень важно рассказать вот об этом…» И он пункт за пунктом, почти дословно, перечисляет то, что я им неделю назад рассказывал. Я отвечаю: «А разве это не то, что я рассказывал в последний раз?» Он смотрит на меня удивленно, будто я с Луны свалился. «Послушайте, – говорит, – в следующий раз, когда будете рассказывать про поиск работы, очень важно сказать вот об этом.» И снова идет по моему списку. То есть он не столько усвоил материал, сколько присвоил, что для педагога очень приятно на самом деле.

На последнем уроке каждый студент запускал свой проект по автоматизации тестирования. Каждому был выдан софт для этих целей, всем разный. Гоге достался детский мультимедийный продукт. На экране лес с птичками и животными. Кликнешь мышкой на ворону – она крыльями машет и кричит «кар!», кликнешь на волка – он воет «ууу!» Гога создал скрипт, который нажимал на всех подряд. Зверье лесное голосило со страшной силой. Народ в классе катался по полу от восторга. Гога пребывал на вершине блаженства. «Позволь, – спросил я его, – а что именно сейчас тестируется? У тебя какой-то демонстрационный ролик получился. А нам надо сравнить реальный результат с ожидаемым, найти между ними разницу или установить совпадение, записать результат в лог-файл, мы же всё это изучали два месяца». Гога на меня посмотрел непонимающими глазами: чего я прицепился к его идеальному скрипту?

Гога обладает двумя важными качествами, которые друг друга дополняют. Первое – он абсолютно не врубается в предмет. Второе качество полностью компенсирует первое – он абсолютно уверен в собственной если не гениальности, то непогрешимости. Гога полностью сфокусирован на себе, и ничто за пределами этой темы его не волнует. Если бы он мог сам себя поцеловать, то ходил бы весь день сам с собой взасос. Он всем нравится с первого взгляда. Со второго – меньше, с третьего вообще не нравится, но уже поздно.

Гога влюбился в правила тестирования Graphic User Interface, и это понятно: знаешь мало, а ошибок находишь много. Он на первой же своей работе так всех потряс тонной найденных ошибок по этой теме и при этом так был рад сам за себя, что его профессиональный рост на этом остановился навсегда. Но причин для переживаний за Гогу нет, он получил, что хотел. Он проработал 17 полноценных трудовых лет с хорошей зарплатой и вышел на пенсию в должности тестировщика. Дом он купил через год после окончания нашей школы. Во всяком случае первый свой дом. Я с Гогой потом не встречался, хотя было одно пересечение через год, о котором я расскажу после, в совершенно другом контексте.

(Отступление: пусть вам не покажется, будто над кем-то из своих студентов я подсмеиваюсь. Я всеми ими, за редким исключением, очень горжусь. И очень рад их успехам! А посмеяться спустя столько лет – не грех. Потому что «над кем смеемся? над собой смеемся!»)

Аня из Питера, 54 года, кандидат наук. Та самая, что попала на курс, схитрив о возрасте. Серьезная, располагающая к себе, добрая, интеллигентная. Аня очень маленького роста, отчего кажется лет на 10–15 моложе своего возраста. Всегда в ровном настроении, никогда не показывает своих переживаний, хотя переживаний ей хватает.

Учится Аня самозабвенно, соображает великолепно. В академическом смысле она безукоризненна. Острый пронзительный ум с ходу проникает в глубину понятий и связей между ними. Она ещё очень высоко поднимется в профессиональном плане. Сейчас ей 71 год, но она всё ещё продолжает работать тестировщиком, такая умница!

Ане нужно было выходить на практику в Борланд. Это довольно далеко, а машины у нее нет. Аня живет у родственников в Лос-Гатосе, мне это по дороге – я ещё работаю в Борланде. Кто-то подвозит её на контрольную точку, откуда я её забираю и везу в Борланд. Обратно она возвращается с кем-то из ребят, которые там работают.

Аня – пример скромного мужества и трудолюбия, которые сметают на своём пути любые проблемы, горы проблем, каждая из которых могла бы свести на нет успешную эмиграцию сотен и тысяч людей, поставленных в ее ситуацию.

Беня тоже из Питера. Он приезжает в нашу школу из Сан-Франциско. Когда-то давно он был программистом, на чем-то таком писал, что сейчас уже и не найдёшь. В свои 45 лет Беня совершенно седой, ни одного темного волоса. Он очень интеллигентный, ранимый, мягкий и славный человек. К себе он беспощадно критичен, болезненно переживает свою временную неспособность к производительному труду на новой родине.

По уровню самоотверженности Беня побил все рекорды. Он тоже попал на практику в Борланд. Но если из Маунти-Вью мне туда 40 миль в один конец, то добираться туда из Са-Франциско, с учетом дорожного движения, – это несбыточно. И мы все это понимаем. Поэтому Беня всю неделю живет у друзей в Пало-Альто, оттуда ездит в Борланд и только на выходные возвращается домой к семье.

Когда доходит до поиска работы, я настоятельно советую Бене покрасить волосы в темный цвет. У него молодая свежая кожа лица, а седина старит его лет на 20. Но Бенина жена встает на рога и категорически против этого возражает: пусть берут такого, какой есть! После Борланда он получает первую работу за 15 долларов в час. Беня просто не может сидеть дома без дела, его это убивает. Пусть за 15 долларов, лишь бы что-то делать, находиться среди людей, а не сидеть в четырех стенах.

Физик из Харькова, лет под 50, кандидат наук. Стройный высокий мужчина, подтянутый и серьёзный. Производил бы очень хорошее впечатление, если бы не одна деталь – у него испитое лицо хронического алкоголика. Это при том, что он абсолютный трезвенник и ни на вкус, ни на дух спиртного не переносит. Вот такая особенность внешности. Мне это в новинку, но надо работать с тем, что есть. Физик ходит на бесчисленные собеседования, но дело не идет, хотя он, наверное, самый сильный из всего выпуска. Но если человек не бросает начатое на полпути, а идет до конца, ему обязательно улыбнется удача! На одном из собеседований Физику попадается серьезный русский парень, сотрудник компании. Этот парень понимает сразу, с кем имеет дело. Он идет по начальству, все объясняет, и наш Физик снова в строю!

Мы приступили к обучению двух первых групп 20 августа 1994 года, а закончили 6 ноября 1994. Я использовал свои старые и новые связи, чтобы пристроить выпускников на практику в компании. Троих взяли в мою самую первую компанию, – один из тамошних русских ребят по моей просьбе подкатился к начальству и договорился, спасибо ему.

В борландовском списке адресов электронной почты были разные группы для циркулярной связи. Среди них была группа QA Managers. В эту группу я отправил запрос, не нужны ли им практиканты-тестировщики. Откликнулись 4 менеджера, но реально взяли практикантов только двое – в «Парадокс» и «КватроПро». Итого 6 человек практикантов в Борланде, а всего в двух компаниях уже девять.

Человека три исчезли сразу и никогда больше не появились. Трудно сказать, зачем они вообще приходили, но факт есть факт.

Ещё одну очень славную студентку, из Питера, муж по своим каналам на работу определил. Она была первой из выпуска, кто нашел работу, но мне ребята без обиняков сказали: это не в счет, она не на рынке труда работу нашла! Однако она была единственной, кто нашел работу ещё в 1994 году. Остальные либо проходили практику, либо активно искали работу, либо не очень активно искали, но собирались.

Второй набор студентов начинался в первых числах декабря, но у нас не было никаких выдающихся результатов, под которые можно народ собирать. А куда без знамени поскачешь?

В новой, декабрьской, группе всего 10 человек. Из них один – просто любопытный мужик с денежкой, ему работу менять не нужно, он пришел к нам из интереса. В этой же десятке мой старший брат. После переезда из Москвы он в течение года волонтерствовал преподавателем математики в сити-колледже, помогал студентам выполнять домашнюю работу. Хотя, когда он ещё с трапа самолета спускался в начале 1994 года, его уже ожидала волонтерская должность в НАСА, программировать на С, – я через знакомых договорился. Оттуда бы через 3 месяца его и в штат перевели! Но брат отказался. Хотел преподавать математику, и все тут. Я с самого начала не понимал, почему он хочет преподавать математику в США. Он её и в СССР никогда не преподавал. Но спустя год пробка из головы вылетела, и брат перешел к действиям в верном направлении. Итак, в декабре у нас всего одна группа, то есть преподавательская нагрузка вдвое меньше, чем поначалу.

Следует заметить, что мне пришлось на первом наборе очень тяжко, поскольку у Руфины случился провал: на её лекциях народ так и не обучился азам компьютерной грамотности. Мне приходилось подтягивать студентов на ходу, что не есть «гуд» ни в каком отношении. Я Руфине объяснил, где и что надо в будущем подправить, но не стал делать из этого проблемы, поскольку понимаю, что всякий процесс нуждается в корректировке. Как вдруг вижу: в декабре у нас появляется новая статья расходов – привлеченный педагог за 10 долларов в час, который ведет Руфинины классы. И кто же этот педагог? А наш Физик! То бишь ноябрьский выпускник. Он в принципе нормальный мужик, но дело не в этом. Во-первых, без моего ведома такие вещи делать неправильно. Во-вторых, завтра он выйдет на работу, а мы так и не наладим свой собственный процесс. А ведь мы с Руфиной именно об этом и договаривались, и не намеками, а в самой ясной форме.

Подкатываюсь к Руфине с вопросом: что у нас происходит со строительством курса молодого бойца? Руфина переходит в атаку и заявляет, что она у доски стоять не намерена, ибо она ни больше ни меньше как менеджер, выражаясь её словами, «бизнес-вумен». В какой форме происходил этот диалог, ваше воображение легко нарисует, если я напомню, что Руфина возмущена, – это раз, и что она грузинская еврейка из Баку, – это два, три и четыре.

Я не приемлю, когда человек отказывается от своих слов. Моё слово для меня дороже любых бумаг с печатями, потому что мне и в голову не придет отказываться от него. А тут мы имеем такую картину, и даже не маслом, а совсем другими субстанциями. Чем я, естественно, счел необходимым поделиться с Руфиной, поскольку между партерами секретов быть не должно, – одно дело делаем. Но Руфина стояла на своём: в отличие от меня, который на работе прохлаждается, она чуть ли не сутками разговаривает по телефону с потенциальными клиентами, и без этого весь бизнес пойдет прахом.

На самом деле, придут студенты или не придут, не зависит от ее разговоров. Будет хорошая статистика трудоустройства – придут. Не будет – не придут. Нет серединки между этими двумя стульчиками, не усидишь на одних разговорах по телефону!

Но как факт приходится признать, что она действительно часами трындит с теми, кто звонит по нашему объявлению. Плюс, кроме объявления, информационные круги по воде расходятся от наших практикантов, а это 9 человек, и за каждым следят десятки людей. Кто посмелее, уже сейчас звонит.

О чем в принципе можно с ними говорить часами? Ведь их можно собирать небольшими группками, я с ними вечером и сам могу поговорить, если надо. Или Руфина. Но зачем с каждым беседовать индивидуально? На самом деле у Руфины для этого есть своя причина, и очень веская: в этих разговорах она чувствует себя не Золушкой, а настоящей Принцессой бизнеса. Она часами рассказывала звонившим истории, которые сама для себя придумала. А это очень опасная фигня, потому что если одну историю сотню раз повторить, то сам в неё поверишь. Руфина рассказывала им, как она в Баку учила космонавтов компьютерным навыкам, как она создала в Америке свой бизнес, как пригласила в свой бизнес Мишу, он парень неплохой, в Борланде работает и под её чутким руководством сможет себя еще показать…

С одной стороны, я понимаю: всякому человеку в глазах окружающих хочется выглядеть лучше. Но есть бизнес, есть общий интерес, есть договоренность, на которой стоит бизнес. Если договоренности больше нет, то и бизнеса тоже больше нет. Но самое чудовищное – Руфина сама верит в свои байки и начинает разговаривать со мной так, будто она осчастливила меня своим доверием, взяв в свой процветающий бизнес, а не я встретил её, когда она сидела на велфере и была рада 100 долларам в месяц наличностью из рук Золотарёва.

В чем разница между нашей школой и таким, к примеру, бизнесом, как продажа семечек стаканами из мешка? Если тебе не нравится партнер, вернул ему стакан и больше не торгуешь с ним из одного мешка. А в школе, кроме партнера, у тебя есть ещё десять человек студентов. Которые не просто деньги заплатили! Они смотрят на тебя, как на Моисея, который обязался вывести их из Египта с последующей оплатой от доходов в Земле Обетованной. Их-то куда девать?!

Конечно, сейчас я бы легко разрулил эту ситуацию так, что Руфина навсегда исчезла бы из моей жизни и студенты остались досмотрены. Но если бы тогда я был так умён, как сейчас, я был бы совсем другим человеком и наверняка не писал бы сейчас эти воспоминания. Тогда я смалодушничал и проглотил предательство Руфины. При этом на словах ей от меня досталось, и она малость попритихла. Ведь если мне в печенки влезть, я тоже могу сказать пару слов так, что ночь спать не будешь. Но до такого в тот раз не дошло.

Он учится на нашем втором, декабрьском, потоке. Ему на вид лет 45, но точно не скажу, поскольку он носит бороду. Оптик из Иркутска, физик, кандидат наук, разрабатывал каки-то мудреные кристаллы. В Америку он приплыл на яхте в начале девяностых: участвовал с товарищем в регате во Владивостоке или в его окрестностях и так приплыл. Получил политическое убежище. Он и живет на своей яхте, и работает в марине (стоянке яхт) – чистит и красит чужие яхты. Потом попадает к нам.

Начав рассылку резюме на вакансию тестировщика, Оптик с ходу получает приглашение на собеседование в компанию Майкрософт в Редмонде, штат Вашингтон. При этом и перелет, и гостиницу ему оплачивают. Прикольно!

Назначили ему собеседование на субботу, что случалось тогда частенько. А в четверг звонит Оптику агент по трудоустройству и предлагает пойти на собеседование в Адоб. Оптик отвечает: не уверен, у меня в Майкрософте сразу на двух проектах собеседование, так что скорее всего на следующей неделе я уже буду трудоустроен. Рекрутер снова ему перезванивает и предлагает: давай, ты сходишь в пятницу на собеседование в Адоб и если получишь от них предложение о работе, то в Майкрософт в субботу уже не полетишь. Оптик соглашается. Кто же полетит в другой штат, если рядом работа уже в руках?

Идет он в Адоб и получает с ходу предложение о работе за 25 долларов в час (по тем временам очень приличные деньги, как сейчас 40 долларов). Я его поздравляю и так, чисто для проформы, спрашиваю: «Так ты в Редмонд не собираешься?» Оказывается, собирается, поскольку для него Майкрософт – это святое и упускать такую возможность никак нельзя.

Летит он в Майкрософт, проходит собеседование в двух проектах и в одном получает предложение о работе на постоянную должность. Приступать к работе через месяц. Более того, он им рассказывает, что живет на яхте, а она подтекает и до Сиэтла своим ходом не дойдет. Так ему в договор вписывают перевозку яхты по суше на специальном погрузчике за счет компании!

С Оптиком не соскучишься. В понедельник он рассказывает мне эту историю с Майкрософтом, и я снова попадаю впросак со своим вопросом: «Так ты теперь месяц будешь отдыхать?» – «Ну что вы! – удивляется оптик. – Завтра я выхожу на работу в Адоб. Надо же хоть месяц потренироваться где-то. Неудобно в Майкрософт совсем сырым приходить».

Что-то случилось с рынком – в январе 1995 года спрос на тестировщиков рванул вверх. Да так, что за первые два месяца нового года не только две августовские группы устроились на работу, но и студенты из малочисленной декабрьской группы (те, кто не пошел на практику) за пару недель находили работу.

И тут, что называется, поперло! На смену вымученной декабрьской десятке набрались две полноценные группы по 15 человек. И какие группы! В связи с перебором желающих среди соискателей проводилось тестирование и собеседование. Подобрался народ помоложе, и были это всерьез истосковавшиеся по хорошему делу люди.

На душе у меня стало намного веселее, а то я уже начинал чувствовать себя местным Иваном Сусаниным. Но тот хоть вражескую силу в лес завел, а я – своих. Отлегло у меня от сердца. Никто, включая меня самого, не знал в начале пути, чем закончится наше предприятие в плане трудоустройства выпускников.

Тем, кто возвращался с практики, написать резюме было несложно, поскольку у них уже имелся реальный опыт работы, а длительным этот опыт в те годы ни у кого и не мог быть. Но как быть с теми, кто без практики сразу рвётся на рынок труда?

Я проводил допросы с пристрастием, пытаясь выудить из студентов что-то полезное из их прошлой жизни, что пригодилось бы в качестве переносимых навыков. Увы, мы выросли в другой культуре и резюме в СССР никогда не имели. Просто анкету заполняли при приеме на работу, и все. Основная проблема заключалась в том, чтобы свернутое действие развернуть и разложить на многочисленные составляющие. Даже сегодня, 20 лет спустя, ни русские, ни китайцы, ни индусы, которым я пишу резюме, не умеют этого делать. А тогда, да с учётом большевистского прошлого, вытянуть подробности прежней работы из наших ребят оказалось невозможно. Я принял правила игры и стал просто фантазировать на тему, что же такое этот человек мог делать в своей прошлой должности. Процесс перешел в другую плоскость. Я спрашивал: ты делал такое? Они отвечали «да» или «нет».

Вот типичный диалог:

Я: Вы в Кишиневе чем занимались?

Студент: Инженером работал.

Я: А где именно?

Студент: На заводе.

Я: На каком именно заводе?

Студент: Так, на телевизионном.

Я: А что вы там делали?

Студент: Так я же говорю, инженером работал!

Я: Я понял, инженером. А что именно вы там делали? Конкретно.

Студент: Ну, что все инженеры делают, то и я делал.

Я: В цеху работали или среди конструкторов?

Студент: В цеху.

Я: Что за цех?

Студент: Сборочный.

Я: Конвейер?

Студент: Конвейер, а на выходе выбраковываем.

На этом мы временно прерываемся, поскольку я уже собрал информацию, и я вписываю в его резюме десяток пунктов, как он боролся за качество выпускаемых телевизоров и что при этом делал. Если руку набить (а мне на безрыбье пришлось это сделать!), то состряпать резюме – наука нехитрая. Да и профессий, в большинстве своём, у наших студентов не так много. Процентов 80 из них были заняты всего в десятке профессий. Итак, с этим разобрались.

С рассылкой резюме сложнее. В те годы не было такого количества рекрутеров, как сейчас. Мой полный список включал менее 80 организаций, из которых на 15–20 приходился практически весь рынок. Остальные крохи подбирали и никакой роли не играли. Важно было при таких масштабах не подорвать доверия к нашему брату. Я с ужасом представлял себе, как каждый рекрутер за год получит в руки сотню резюме, написанных мной. А я, между прочим, тоже в стране всего ничего. И даже по русской литературе у меня в школе больше четверки не выходило. Поэтому я всех рекрутеров разделил на три категории: крутых, так себе и плохоньких. Каждому выходящему на рынок труда студенту я индивидуально выдавал список поделенных по-братски рекрутеров из всех трех категорий.

Еще практиковалась такая техника. Выпускник выходит на работу, а рекрутеры звонят ему потом еще месяцами. Причем многие запоздалые звонки идут с горящими вакансиями на руках. Поэтому тем, кто вышел на работу, я раздавал по паре-тройке резюме новичков, именно на случай таких звонков. Налетает озабоченный рекрутер, а ему говорят: знаешь, у меня сейчас проект на руках, но я тебе предложу Васю, он – то, что тебе надо, и как раз вчера освободился, даже резюме еще не рассылал. Срабатывало исключительно! Реферал от успешно работающего человека – это большой убеждающий фактор. Люди тусуются и дружат по категориям: успешные – с успешными, лузеры – с лузерами.

Наше предприятие разрасталось. Вскоре встал вопрос, куда пристраивать наших практикантов, которых становилось всё больше. Все мои личные каналы уже задействованы, больше возможностей не оставалось. И тут звонит мне один знакомый (тот самый, что с Гайдаром корешковал) и говорит: у них в компании планируют создать департмент по тестированию и для начала ищут менеджера. Давай, говорит, присылай своё резюме, срочно.

В Борланде было очень неплохо. Но там я пережил зиму, то есть сезон дождей. Это означало возвращаться домой в темноте по серпантину горной дороги со слепящим глаза встречным транспортом. Свет фар вылетает на тебя из-за поворота, то есть каждые пять-десять секунд будто пулеметная очередь шарашит по лобовому стеклу, а стекло покрыто мелкими каплями дождя, и каждая капля вспыхивает маленькой лампочкой. Дороги в темноте не видно совершенно, и ты думаешь: «Ну, блин, сегодня точно до дома не доеду без приключений!» Это утомляет, честно говоря.

Кроме того, после двух увольнений я носом учуял заранее, что скоро нас всех сократят. Это витало в воздухе. И действительно, разогнали наш проект через месяц после моего ухода. А тогда я успешно прошел два раунда собеседования и был принят менеджером. Не обошлось без приятного момента. На первом собеседовании я с семью другими менеджерами разговаривал, – это была большая компания, солидная. Когда мне назвали потом сумму моей будущей зарплаты, я просто опешил – за такие деньги я бы и время на них тратить не стал. Назвал свою сумму. После чего через неделю был приглашен к президенту компании. Он на меня с большим интересом посмотрел и сказал следующее: «Я бы никогда в жизни тебе столько не предложил, но случилось невероятное. Эти семеро, которые никогда, ни по одному вопросу, не могут прийти к консенсусу, пришли ко мне все сразу и сказали, что надо накинуть». Кстати, не так уж там много платили – под 60 тысяч с хорошими бенефитами. Зато я договорился, что приведу бесплатных практикантов, поскольку у компании планы большие, а бюджет совсем несерьезный. Они были очень рады – их именно бесплатность практикантов устраивала. Так что с марта-апреля 1995 года началась у меня совсем другая жизнь.

Руфина совершенно взбесила меня как-то раз своими местечковыми делами. Её попросили по знакомству принять на курсы без собеседования парня, который только что приехал. Она его зачислила, не сказав мне ни слова. Я из совка от этого блатмейстерского дерьма уехал. Это раз. Чему мы студентов учим? Это два. Что за двойные стандарты? И вообще, если мы партнеры, почему за моей спиной что-то происходит? Руфина струхнула. Конфликтовать со мной из-за совершенно постороннего человека ей было совершенно ни к чему. Вызвали этого парня на дополнительное собеседование и формально провели через ту же процедуру, что и всех остальных студентов.

У Руфины, надо сказать, от предвкушения чего-то большого в жизни сознание стало слегка просветляться. Меньше в ней стало суетливости, больше упорядоченности в действиях. Кроме того, теперь и звонков, и других разговоров стало на порядки больше. Ладно, пусть висит на телефоне, если ей это так приятно. Но и она уже не может терять по 2–3 часа на одного человека. Помимо всего, на нее муж стал наезжать, что она и дома все время болтает по телефону.

Потенциальным студентам начинаем назначать собрания, небольшими группами. Нам уже тесно и неуютно квартировать в «Джуйке», и мы снимаем офис в Лос-Альтос, в более чем приличном коммерческом здании на той самой бизнес-плазе, где по стечению обстоятельств сейчас находится наша школа. Мы снимаем громадную комнату, почти квадратную. Менеджер подарил оставленный кем-то просторный кубик, его мы размещаем в углу – для Руфины. Там у нее теперь офис. У нас уже все компьютеры новые. И помещение – не то, что прежний ободранный сарай.

Компания, куда я поступил менеджером (назовем ее «Таймер»), являлась частью большого концерна под названием American Brands. Чего только в этом концерне не производили, вплоть до табака, но нас это мало касалось. В нашей компании производились две линейки технологических продуктов: навороченные мыши и трекболы по 120–150 долларов за штуку (90 % годовых продаж приходились на 2 месяца перед Новым годом) и «Персональный менеджер» (календарь, записная книжка, расходы, звонки, аппойнтменты и так далее). Бренд ориентировался на выпуск продукции, предназначенной для менеджмента высшего звена, не для рядового покупателя. Ещё выпускались бумажные календари и гроссбухи в кожаных обложках, сумки для лэптопов, замки от умыкания «Маков». Прикольная обстановка. Сотрудники все практически только белые, ни афроамериканцев, ни азиатов. Расположена компания на полпути к Сан-Франциско, в городе Сан-Матео.

Первым делом мне позволили нанять двух тестировщиков из нашей службы технической поддержки. Один – совсем юный, лет 19–20 парень по имени Филипп (можно Филя), другому лет 28, зовут его Дэйв. Оба – замечательные ребята, продукты компании знают как свои пять пальцев. Филя называл себя resourceful – он постоянно тырил, что плохо лежит на этаже, и вскоре наша тест-лаборатория наполнилась мебелью, списанными, но ещё работающими компьютерами, полочками и т. п. добром.

Наши мыши имели пожизненную гарантию. Специально сделанный на заказ робот тестировал их на 10 миллионов щелчков по кнопочкам. А кнопочек было не две, а четыре. Их можно было программировать. Например, левая нижняя кнопка с одновременным нажатием на SHIFT шлет, куда надо, заранее положенный в нужное место пароль.

Ни в Борланде, ни в «Таймере» я не мог никому сказать: возьмите у меня на практику моих студентов, которых я в свободное время учу на стороне. Требовалось «лицо школы». Единственным остававшимся свободным было лицо Руфины. В Борланде я назначал ей протокольный аппойнтмент, она приходила, мы жали руки, она кивала головой, а я обговаривал детали. В «Таймере» повторилась та же история. На Руфину выполнение представительской функции произвело сильное впечатление. Она не только всем вокруг, но временами даже мне говорила, что здорова договариваться о практике для студентов и без неё всё бы рухнуло в тартарары.

Сначала я брал по пять практикантов на пару месяцев, потом дошло до десяти одновременно, в две смены. В школе нагрузка тоже сильно увеличилась, и я начал скрипеть, работая по 60–70 часов в неделю, включая субботы и воскресенья. Еще больше начала скрипеть моя жена. Дело начинало принимать невозможный оборот.

К преподаванию подключили Филю и Дэйва. Им пришлось особенно тяжело в моральном ключе. В «Таймере» они получали 12 долларов в час в службе техподдержки и 14 – за тестирование. В школе у них на глазах безъязыкие «чурки» взлетали за пару месяцев до 20–25 долларов за час. У ребят искры из глаз сыпались от удивления! Ладно, Филя, он без «вышки». А у Дэйва степень бакалавра по бизнесу! Но им понравилось преподавать – всё копейка лишняя в хозяйство.

Практика у меня под боком для выпускников была не просто практикой, а настоящим мастер-классом. У меня расхватывали выпускников просто из рук. Рекрутеры звонили, наводили справки, поскольку ребята в резюме ссылались на опыт работы в «Таймере». Пусть и бесплатной работы. А мы и не говорили рекрутерам, что работа была бесплатной. Никому это и в голову не придет, если сам им в рожу не ткнёшь. Я и резюме студентам прямо на работе сочинял – задерживался по вечерам, не в ущерб компании.

Он был моим практикантом. Невысокий, щуплый, волосы крашеные, лет 40, с Севера откуда-то, в строительстве там работал. Он даже что-то около-компьютерное в СССР закончил и, типа, был крут, хотя в этой области никогда раньше не работал и путался в элементарных вещах постоянно, но с достоинством.

Полярник комплексовал по поводу плохого, почти нулевого, английского. И не так его английский был плох, как он это себе внушил. Бывает такое. В принципе, он соображал хорошо, был упорным, доводил дело до конца, пусть и коряво. Как-то он мне скрипт на Майскрософт Тесте сдал и показал с гордостью: вот, работает! Я, когда посмотрел, что там внутри, оборжался до икоты, хорошо, что не при нем, ведь Полярник – мужчина ранимый, а я к нему хорошо относился. Он по жизни рассудительный и не сачок. Параллельно с учебой пиццу развозил, на жизнь зарабатывал.

Из-за этой пиццы я с начальством договорился, что мы станем Полярнику платить 15 долларов в час, из расчета 20 рабочих часов в неделю, чтобы он бросил развозить пиццу и сосредоточился на тестировании. (Полярник объяснял мне, что не может бросить пиццу, пока не начнет хоть что-то зарабатывать.) Но на деле он так и не бросил пиццу, продолжал развозить, что мне, честно говоря, не нравилось.

Тем временем, у нас уже накопилось пять-десять «трудных» студентов. Хорошие ребята, но не тянут, не понимают, не врубаются. А с первых трудоустроенных выпускников начинает капать по 250 долларов в месяц, чем дальше – тем больше. Появилось поле для маневра. Договорились с Руфиной, что на оставшиеся полставки мы Полярника возьмём вести тот же проект, что и в «Таймере», но на школьной территории. Заодно он в индивидуальном порядке будет подтягивать отстающих. Поскольку мы с Полярником очень много времени проводили в беседах, он пропитался моей философией, наслушался примеров из жизни. Если чего-то не понимал, звонил мне из школы прямо в офис, задавал вопросы. И он по-настоящему тащился, когда тяжелейший, без преувеличения, народ в итоге выходил на работу. Можно сказать, Полярник – мой воспитанник и помощник, мы с ним на одной волне. Вот только сам искать работу он боялся из-за английского, хотя на его глазах народ устраивался, будучи ничуть не сильнее его в плане владения языком.

Как-то он сказал интересную фразу о Руфине. Речь шла о какой-то ситуации в школьном офисе, где Полярник теперь проводил половину дня, и я его спросил, что по этому поводу думает Руфина. Он на меня посмотрел с ехидной улыбкой и ответил: «Мнение Руфины – это мнение последнего человека, с которым она говорила». Это действительно очень точная характеристика. Ни добавить, ни отнять!

С появлением собственного офиса, где можно в течение дня подтягивать отстающих, мы фактически имеем безотходное производство, nobody left behind. При этом добрая половина наших студентов, изголодавшихся по нормальным заработкам, идет на рынок без всякой практики. Мнения разделяются. Те, что проходили практику, утверждают, что без неё никогда бы работы не нашли. Те, кто вышли сразу на рынок, говорят, что нет смысла ту же работу делать бесплатно.

У Фили в нашей компании, в соседнем отделе, появляется любовь – нежная, хрупкая, очаровательная девочка лет 18-ти. Я с их этой любви чуть не влипаю по-крупному. Ее бывший ухажер – натуральный псих, с пистолетом ходит, неуравновешенный. Он ее преследует из-за того, что она теперь сошлась с Филей. Как-то раз любовь эта прибегает в нашу лабораторию со слезами, хватает меня за руку и говорит, что Филя пошел на паркинг с этим придурком отношения выяснять, а у того пистолет.

И настолько у меня ничего в мозгах в тот момент не было, кроме мысли «наших бьют!!!», что я помчался на паркинг, поручив девочке вызвать полицию. Пару минут я их разнимал, благо оба щуплые, а я тогда под сто кило весил. И смотрю на этого психа, чтобы он неожиданно не достал оружие. Страха не было совершенно. Идиотизм полный. Мне даже хотелось, чтобы он достал, тогда бы я ему оторвал и тут, и там. Сорок лет – ума нет! Но тут соколы с сиреной подлетели и его забрали, а с меня сняли протокол. Не оказалось у него, кстати, оружия при задержании.

Филя и Дэйв с тех пор ко мне стали как-то теплее относиться. У нас теперь мужская солидарность. Девочка всем растрепала про схватку. Наш менеджер по программированию, американец, пришел ко мне и пальцем у виска покрутил, но одобрительно. Филю все любили в компании, он как сын полка там был. И девочка у него тоже очень нашенская. Мы их в обиду не дадим!

Ребятам мы платили за преподавание по 25 долларов в час. А себе ничего не брали. Всё тратили. Руфина, как я уже говорил, была на велфере. Если бы она стала получать деньги, то ей бы велфер уменьшили. Сначала надо довести доходы до такой суммы, чтобы имело смысл от велфера совсем отказаться. Мне и вовсе деньги ни к чему, поскольку мы с женой и так хорошо зарабатываем.

Я – владелец бизнеса и свой преподавательский труд по часам оценивать не могу. По собранным задним числом деньгам, (а это меньше, чем нами было реально отработано, не всё удалось собрать), в итоге за первый год я получил тысяч 90, не беря ничего в течение этого самого года.

Быстрые деньги меня тогда совершенно не интересовали. За первые пару лет мы настолько привыкли обходиться самым минимумом, что выходили из этого состояния довольно долго. Как сказал один знакомый, приехавший за 10 лет до нас: «Зарабатывать, Миша, ты уже научился. Теперь учись «енжоить бабки». А как их «енжоить»? Пошли мы с ним и еще парой ребят в стриптиз-клуб. И доллара лишнего не жалко, но как-то неудобно его в чужие трусы совать.

Если говорить об общем векторе, без лишней детализации, то могу попытаться сравнить работу в советских учреждениях и в американских.

В СССР у всего населения страны был один наниматель – государство. В США на государство работают 25 % населения. Еще 50 % заняты в малом бизнесе. Оставшиеся 25 % работают на компании, большие и средние. Есть еще некоммерческие организации.

Работа в государственных компаниях и крупных корпорациях ближе по стилю к работе в СССР: большая структура, спихотехника, незаинтересованность в результатах труда, подсиживание и проч. Но, конечно, при всей внешней схожести есть фундаментальные различия. В США имеется несколько вещей, которые как воздух: ты их не замечаешь, но они повсюду:

• нет озлобленности, все мирно и чинно. Никто не орет, не машет монтировкой на дороге, не хватает за грудки. Отношения очень спокойные;

• американцы не принимают на себя лично производственные вопросы. Если человеку говорят, что что-то нужно переделать, то это его не ставит в положение униженного или обиженного, – обычный рабочий процесс. Никто не хочет никого унизить или оскорбить;

• в стране соблюдаются законы, и чем крупнее компания, тем круче ее накажут за нарушение прав сотрудника. Штрафуют буквально на миллионы. Поэтому отделы кадров следят, чтобы ни у кого не возникло повода судиться. Гасят в зародыше любой намек на конфликт. Судят не только за щипание задниц, но и за непродвижение по службе, этническую или любую другую дискриминацию, – десятки разных причин.

В небольших компаниях порядка и организованности меньше. Там больше всё зависит от конкретного босса или менеджера: и оплата, и атмосфера, и отношения между сотрудниками. В Калифорнии, например, в частном бизнесе ты можешь уволиться в любую секунду, но и тебя могут уволить в любой момент. Это позволяет менеджменту и владельцам компаний создавать и поддерживать определенную атмосферу наряду с обеспечением экономической эффективности.

Здесь в культуре есть понятие privacy – уважение личного пространства. На работе не принято лезть в твои семейные дела в отличие от СССР, где коллеги знали все о тебе, твоей семье и детях.

Уважение к закону тоже сказывается во всем. В СССР закон воспринимался как нечестная попытка государства что-то у тебя отнять. Действие в обход закона считалось даже делом чести и совести. Тут все наоборот. Никто не хочет нарушать закон, только отбросы общества. И это очень приятно. Жизнь кардинально преображается, когда не надо врать, юлить, ловчить, выкручиваться, подозревать всех и каждого.

В СССР система подозревала нас всех по определению. Если я задаю вопрос: «А можно я..?» – то первая мысль отвечающего: «В чем подвох?» Здесь подвоха никто не ждет. То, что Илья Ильф называл «страной непуганых идиотов».

Заехал я как-то за женой к ней на работу (её машина была на обслуживании). А у них на фирме порядок – ну, прямо армейский! Их менеджер Бен – отставной вояка, в НАСА раньше служил по тестированию самолетов. Я ему культурно выражаю своё восхищение, мол, приятно посмотреть, как у тебя народ тестирует! Бен с тоской смотрит на свою команду (которая, не поднимая голов, стучит по клавишам) и вздыхает.

– Да разве это тестирование?

– А как надо? – интересуюсь я.

Его глаза загораются.

– В НАСА мы знаешь, как тестировали? Понедельник тестируем. Вторник тестируем. Среду тестируем. Четверг тестируем… А в пятницу – на борт и взлетаем!!!

Филя и Дэйв вели в классе проект, но преподавать тестирование, кроме меня, было некому. Я вёл и ручное, и автоматическое. И резюме студентам сочинял, и что с ним делать, объяснял, и на вопросы многочисленные по ходу дела отвечал, а ещё консультировал тех, кто уже вышел на работу, им тоже надо было иногда помочь. Накапливалась чисто физическая усталость. Но мало этого.

Я придумал школу, создал её с нуля своими руками, от начала до конца разработал процесс, добился результата. А ко мне, в мою школу, в мой класс, приходят люди совершенно дезориентированные, пребывающие в абсолютной уверенности, что это бизнес Руфины, в который она то ли из жалости, то ли по случайности наняла кого-то там уроки вести. Я пытался объяснить Руфине, что так делать нехорошо. Но выяснилось, что она вообще не понимает, чего это я тут придумал и создал. Это все она сама! Руфина совершенно искренне так считала.

Доходит до полного идиотизма. На мою реплику: «Руфина, очнись, для тех, кто прошел через эту мясорубку, я – живая легенда!» – получаю совершенно искренний и тем самым еще более чудовищный ответ: «Кого я к доске поставлю, тот и будет для них живой легендой!»

Стало ясно, что история наша подошла к концу. Вопрос только в том, как будет поставлена финальная точка.

Я сказал жене, что с Руфиной у нас ничего не получится, надо открывать свою школу. Жена ответила, что никакой школы не надо, сил на неё нет. У нас уже есть всё, что нужно для жизни. Пусть Руфина выкупит мою долю и дальше как хочет, так и разбирается. Я согласился с женой. Сил на новые подвиги не было совершенно.

Повод для окончательного разрыва не заставил себя долго ждать. Но прежде чем я о нём расскажу, надо упомянуть, что к лету 1995 года, то есть через год после открытия наших курсов, в Сан-Франциско один за другим стали появляться какие-то копии нашего курса. Причем много и быстро. Каждый месяц добавлялось по одному-два. К концу года в русскоязычных газетах уже печаталось с пяток объявлений о наборе на курсы тестировщиков. Руфина жутко по этому поводу переживала – нас выдавливают из бизнеса конкуренты! Я смотрел на это так: из Сан-Франциско к нам еще нужно добраться, это не каждому под силу. То есть мы с города собираем самые сливки: оснащенных, мотивированных, осведомленных. Если проводить курсы в городе, то собрать желающих легко, но на работу там мало кто устроится, в то время как у нас трудоустройство выпускников практически 100 %. То есть наши конкуренты, конечно, поначалу соберут деньги с тех, кто нам все равно не интересен, а в бизнесе удержаться не смогут в силу крайне слабого результата. Но Руфина не понимала этого в упор. Каждого, кто за сотню баксов давал в газете объявление, она считала убийцей её собственного бизнеса. А конкурентам даже нанять в преподаватели было некого. Да и понимали они в предмете не больше Руфины, которая готова была брать деньги с каждого, кто был готов платить.

Руфина потребовала, чтобы мы увеличили набор. Можно было его и утроить, и упятерить: желающие сотнями записывались в лист ожидания. К сентябрю 1995 года у нас в записи стояло 250–300 человек. Когда я говорил Руфине, что нельзя брать на обучение больше людей, чем мы в состоянии потом трудоустроить, она истерила: пока люди деньги дают – их надо брать, а там видно будет! Что, типа, я зажрался, а ей двух малых детей поднимать.

Ежедневное пребывание в современном офисе, где при ней постоянно находился Полярник и с десяток студентов, создало у Руфины ощущение руководства оживленным бизнесом, большим хозяйством. Кроме того, со временем некоторые рекрутеры, знавшие о нашей школе, стали названивать сами и просить прислать кого-то. Так парочка студентов из подопечных Полярника получили работу. После чего Руфина возгордилась окончательно. Крыша у нее поехала ещё сильнее, если вообще можно сильнее оторваться от реальности, чем она уже оторвалась.

Однажды кто-то из студентов отказался дать ей своё резюме для рассылки, сославшись на мой список рекрутеров и инструкцию не выходить за его пределы. Руфина в истерике позвонила мне в офис и заявила, что я подрываю ее авторитет. Я спокойно ей объяснил, что есть процесс, она просто не в курсе его деталей. И что если впредь кто-то из рекрутеров будет просить резюме наших студентов, то надо со мной согласовать кандидатуру, поскольку я это тщательно координирую. Тут она мне и говорит: «Да я не хуже тебя этот процесс координирую и студентов на работу устраиваю!» Вот и отлично, говорю я. Значит, мне не придётся продавать мою долю в бизнесе постороннему человеку. Если ты согласна на 150 тысяч, то я тебе её продам. Она тут же соглашается, не торгуясь, и мы, повесив трубки, на некоторое время расстаемся почти друзьями. Произошло это в двадцатых числах июля 1995 года.

Проблема этой замечательной идиллии заключалась в том, что Руфина не имела в кармане 150 тысяч. А кредит в банке она, сидящая на велфере, никогда не получит. Оставалось брать с нее по частям. Пять лет по тридцать тысяч в год. Две с половиной тысячи в месяц. Это нормально, но насколько надежно? Чтобы брать частями, надо, чтобы Руфина оставалась платёжеспособной, то есть она должна остаться в бизнесе. Этот пункт вызывает у меня даже не сомнение, а полную уверенность в том, что Руфина не продержится в бизнесе в течение пяти лет, на которые мы договорились растянуть платежи. Получается, Руфине надо помогать, её надо поддерживать. В принципе я люблю вести уроки. А если не влом, и за нормальные деньги, то почему бы нет?

Но это не то же самое, что получать деньги просто так, из банка. Я сразу оговорил, что Руфина должна мне выплатить всю сумму вне зависимости от того, справится ли она с бизнесом. Как говорится, не уверен – не бери. Руфина согласилась, хотя это и казалось ей нечестным: за что она должна деньги, если бизнес накроется? Согласилась она только потому, что хотела от меня избавиться. А ещё потому, что верила искренне, что сама подняла и поставила бизнес на ноги. А я его тормозил, развернуться не давал, свёл все к тестированию вместо того, чтобы Visual Basic и C++ преподавать. И деньги уступал конкурентам вместо того, чтобы всё забирать себе. И в Сан-Франциско ничего открывать не хотел… Короче говоря, Руфина хотела от меня избавиться не меньше, чем я от нее.

На словах мы с Руфиной обговорили условия в очень миролюбивой обстановке. Договорились встретиться 10 августа вечером после работы и подписать документ о выкупе моей доли. Я не упоминал об этом раньше, но, кроме договора о партнерстве, у нас не было раньше никакой документации – всё на словах. Наш старый договор оговаривал лишь партнерство 50/50. Сейчас мы решили расписать все подробно, чтобы потом не возникло разночтений. Руфина сказала, что у нее есть знакомый американец, то ли адвокат, то ли студент-юрист, который поможет ей всё грамотно сформулировать. Сама она две строчки на английском могла писать два часа, так что мысль привлечь грамотного человека была вполне разумной.

Студентов, учащихся в двух группах, предупредили, что я отхожу от дел, но на них это никак не отразится, все занятия, которые я должен провести в их классах, я проведу. Студенты приняли это совершенно спокойно. Полная идиллия со всех сторон. Мир и покой.

Днем 10 августа Руфина позвонила мне на работу и сказала, что договор подготовлен в полном соответствии с нашей договоренностью и готов к подписанию…

По мере того, как затихает эмоциональная составляющая сделки (а сделка была эмоциональной с обеих сторон), я начинаю анализировать и взвешивать риски. И мне становятся очевидными два момента:

I. Пока Руфина выплачивает мне мои 2,500 в месяц, я (по условиям выхода из бизнеса) не могу с ней конкурировать, то есть не могу создавать никаких школ, учить на дому, работать по найму в другой школе. То бишь Руфина крайне заинтересована в том, чтобы я ей не мешал.

II. 30,000 в год – это десять студентов, то есть вообще ничто. Я могу один заработать эти деньги, обучая трёх человек у себя на дому и тратя на это один вечер в неделю. Даже при таком раскладе выходит большая сумма. А желающих – отбоя нет. То есть я ничем не рискую. Вместо того, чтобы помогать Руфине удержаться на плаву, я могу за то же время заработать больше.

Именно эти две фразы крутятся у меня в голове. Думаю, пушкинские строки остались недооцененными в плане точности описания русского характера вообще и характера русского бизнеса и русского истеблишмента в частности. Для самоощущения успешности им мало власти, денег, слуг, дворца… Необходимой составляющей положения «жизнь удалась» является для них вытирание ног о людей, возможность безнаказанно унижать, вести себя по-скотски, открывать дверь ногой: мне можно, я выше правил, я выше быдла и толпы!

Руфина, получая каждый месяц чек с велфера и пачку фудстемпов, при этом искренне верила в свою исключительность и свой бизнес-талант, каким бы безумием это ни казалось. Она верила, что может устраивать выпускников на работу. Еще больше она верила в то, что именно я препятствовал развитию бизнеса, и без меня она, наконец, развернется. Переживать ей совершенно не о чем. И деньги со студентов, кстати, можно брать не задним числом, а вперед.

Что я такого ценного делал-то? Резюме писал? Так их в файлах у нее уже полно, фамилию с адресом поменял, и готово новое резюме.

Уроки вел? Так можно того же Полярника к доске поставить или кого-то из выпускников – бывших программистов. Они за 25 долларов в час еще и «спасибо» скажут, что их пригласили. Они не выпендриваются, доли в бизнесе не требуют, не строят из себя великих теоретиков, блин.

Практику организовывал? Так ведь это же она сама со всеми компаниями договорилась! Да и без практики народ легко устраивается на работу, так что не вопрос.

За те две недели, прошедшие между нашей первой договоренностью по телефону о выкупе моей доли и 10-м августа, когда мы назначили встречу, чтобы подписать окончательный договор о разделе бизнеса, произошло одно событие, о котором мне стало известно гораздо позже. Но в целях соблюдения хронологии я расскажу о нем сейчас, хотя на тот момент ничего о нем не знал.

Итак, сижу я у себя на работе в «Таймере», ничего не подозревая, а Руфина в это время находится в нашем школьном офисе в Лос-Альтос. Мы только что договорились с ней по телефону о моем выходе из бизнеса, поэтому Руфина чувствует себя, с одной стороны, немного нервно, с другой – её распирает сладкое предчувствие открывающихся возможностей: уж теперь-то она развернется по-настоящему! И тут в офис приходят двое, буду их называть для определенности Чук и Гек.

Эти двое выглядят солидно, держат пальцы веером, потому что они бизнесмены, в натуре. У них своя газета в Сан-Франциско. Правда, она только начала издаваться, но не важно, – реклама своя и бесплатно. Заодно они решили открыть школу тестировщиков. Решили – значит сделали. Другое дело, что если начинать, то лучше купить готовый бизнес или войти в долю с хорошо поставленным бизнесом, чем начинать с нуля. Поэтому с кем-то или без кого-то, но на днях они открывают свою школу. Помещение уже присмотрели, компьютеры купят – не проблема, реклама собственная. То есть успех им обеспечен. Но если Руфина хочет к ним присоединиться, то они не возражают. Условия более чем честные: они обеспечивают помещение, компьютеры, рекламу, присматривают за процессом на месте, то есть в Сан-Франциско, а Руфина приводит студентов, организует учебный процесс так же, как и в Лос-Альтос, то есть преподавание, практику и трудоустройство. И поскольку партнеров теперь трое, ей по-честному за труды предлагают 1\3 от прибылей бизнеса.

И Руфина не была бы Руфиной, если бы она:

a) не перепугалась до полусмерти, что крутые бизнесмены обойдутся без нее,

b) не согласилась сразу же на все условия, не торгуясь!

Новым партнерам она сказала, что нас тут двое, но я как раз ухожу, так что она вполне легитимна и правомочна принимать решения.

(Тут кроется серьезная юридическая проблема. Нельзя скрывать поступившее со стороны предложение о партнерстве от действующего партнера и совладельца, ибо такое предложение резко меняет цену доли в бизнесе. На текущий момент я являлся ровно таким же совладельцем и партнером, как и Руфина, и сокрытие от меня бизнес-предложения являлось со стороны Руфины не только безнравственным, но и юридически серьезным преступлением. Случись судебное разбирательство, ни один суд не оправдал бы её.)

Чук и Гек, будучи людьми серьезными, говорят ей, что хотели бы увидеть наш договор о моём выходе из бизнеса, чтобы убедиться не только на словах в чистоте сделки. Таким образом, перед Руфиной встают две задачи: во-первых, скрыть от меня происходящее, во-вторых, скорее заполучить мою подпись под договором о выходе из партнерства. Как первое, так и второе совсем не сложно, если бы не одно «но»: не дай Бог, бизнес пойдет не так успешно, как ей хочется, она всё равно должна мне 150 тысяч.

Эта мысль не даёт Руфине покоя настолько, что она совершает роковой шаг. В предложенный мне на подпись документ, который, с её слов, составлен в полном соответствии с нашей договоренностью, она вносит совсем иную формулировку: я получаю в течение 5 лет 20 % от прибыли, но не более 30 тысяч в год. То есть, если денег в бизнесе нет, я ничего не получу. А есть деньги или нет, этого никто не узнает, их легко скрыть, особенно наличность, тем более при Руфининых талантах.

Со стороны Чука и Гека сама идея привлечь Руфину была провальной изначально. Если бы они это предложили мне, например, я бы им сказал то, что уже до этого говорил парочке таких же предпринимателей: ребята, если я захочу что-то сделать в Сан-Франциско, я сам сниму помещение, сам куплю компьютеры и не стану ни с кем делиться прибылью. Потому что 15–20 тысяч за аренду помещения и покупку компьютеров никак не тянут на 2/3 от бизнеса, где уже стоит очередь из 300 человек с тысячей долларов в руке и в три раза большей суммой, выплачиваемой в течение года после обучения.

Казалось бы, Чук и Гек совершили головокружительную сделку, получив за свои три копейки в сотню раз больше. Но в этом и заключалась проблема. Готовность Руфины на такую чудовищную несправедливость в распределении прибыли должна была озадачить элементарно разумных людей. Они могли бы сами себя спросить, зачем они нужны Руфине. Но, скорее всего, они точно так же, как она, не понимали, что школа – это ещё что-то, кроме помещения с компьютерами. Думаете, если у вас есть комната и в ней 20 компьютеров, то у вас есть школа и доход от нескончаемого потока студентов? Не обольщайтесь.

А пока суд да дело, в нашей жизни тоже грядут перемены. Мы с женой прикидываем, сколько налогов нужно заплатить при наших доходах, и понимаем, что так жить нельзя. Особенно в свете ожидаемых поступлений от выпускников, устраивающихся на работу. Мы начинаем подумывать о покупке дома. Связываемся с той самой риелторшей, китаяночкой, что когда – то помогла нам снять квартиру, а потом оформить покупку кондо. Она проинструктировала нас, что к чему, и мы начинаем сами что-то присматривать, поставив мысленно планку в 400 тысяч, что было по тем временам суммой предельной для людей с двумя хорошими зарплатами в семье.

Облазили весь Пало-Альто, но там за эти деньги продавались такие страшные сараи, что просто отвращение возникало. Пожаловались риелторше. Она посоветовала обратить внимание на Лос-Альтос. Правда, самые простенькие дома там стоят от 450 тысяч и выше, но выставленных на продажу лотов больше, да и вообще город лет на 15–20 позже застраивался, чем Пало-Альто, и там уже другой строительный стандарт. Да и нам Лос-Альтос удобнее во всех отношениях, поскольку дочь не хочет менять школу. Вы, говорит, дом покупайте, но так, чтобы школа осталась той же самой.

Ладно, начинаем шуровать по Лос-Альтос. Как это выглядит? Берешь газету, выписываешь адреса в выбранном ценовом диапазоне и объезжаешь по выходным, когда там open house. И тоже картина безрадостная: либо гаража нет, в спальню переделан, либо дом стоит на шумном перекрестке… Но как-то раз едем мы по улочке с одних смотрин на другие и видим табличку: дом открыт для просмотра. А у нас даже адреса этого нет в списке! Заходим и просто влюбляемся. То, что доктор прописал! Спрашиваем цену. – «Пятьсот тысяч». – «Уходим!» – говорит жена решительно.

По дороге я объясняю ей: «Послушай, лишние 50 тысяч – это всего пятерка сверху при 10-процентном даунпейменте. То есть вообще ничего!» (Даунпеймент – это часть покупной цены, которую платят наличными сразу в момент покупки дома. Остальная часть суммы выплачивается моргиджем или другим финансовым займом.) Но дадут ли нам моргидж?

Звоню Леше (который у себя весь институт связи принимал, он теперь моргидж-брокер), объясняю ситуацию. Лёша говорит: «Справимся, с учетом доходов от бизнеса». Он знает, как это показать в нужном ключе.

К 10 августа, когда запланирована встреча с Руфиной, мы заключаем сделку и готовимся к переезду в собственный дом примерно в октябре, пока все необходимые документы пройдут через банк и Title Company.

10 августа, вечером после работы, в половине восьмого или около того, я прихожу в школу. Идут занятия, и мы садимся в кубике Руфины. Она как-то неуклюже лебезит и причитает, что всё, как договаривались, остается только документ подписать. Принимаюсь читать подготовленный документ на полутора страницах. Читаю вслух, шепотком, не спеша. Руфина поддакивает после каждой фразы: «Вот видишь, я же говорила». Чувствуется, что происходит какое-то паскудство, это читается в лице и фигуре Руфины, в её причитаниях, но я ещё не понимаю, какое конкретно. Дохожу до строчек, где кардинально изувечена моя доля. И я начинаю понимать, почему Руфина так мерзко выглядит и так странно себя ведет: она обманывает! Сказала, что все написано в точном соответствии с нашей устной договоренностью, и солгала. Сознательно солгала, сволочь! Я готов придушить ее на месте. Но вместо этого говорю спокойно, как мне кажется: «Мы не так договаривались».

Руфина начинает заламывать руки и заливаться слезами о своих малолетних чадах, обобранных мною. Я говорю, что подписывать документ не буду, и встаю, чтобы уйти, устал очень. На что Руфина голосит с таким видом, будто я ее на большой дороге подстерег с вилами: «Правь текст документа, как тебе угодно!»

Я ручкой пишу сверху над строкой свой вариант, как должно быть, и рядом с правкой ставлю свои инициалы. «Нет, – говорит Руфина, – этого недостаточно. Мой адвокат сказал, что для того, чтобы он мог продолжить работу над этим документом, на нём должна быть твоя подпись, что ты согласен с изменениями и возражений не имеешь». Всеми фибрами души ощущаю подставу, но мне не нужно ничего сверх того, о чем мы с ней устно договорились. Я написал: «С изменениями согласен» – и поставил подпись.

В этот момент я ещё ничего не знал о новых партнерах Руфины, но уже тогда понимал: денег мне не видать. Это раз. Реальные обороты бизнеса я не узнаю никогда и проконтролировать не смогу. Это два. Руфина сделает все, чтобы мне не платить, и это ясно как божий день, – три.

Я пришел домой и рассказал все жене. Вместе мы пришли к выводу, что подписывать соглашение, в выполнение которого не верим, нет смысла. Около одиннадцати вечера я позвонил Руфине и сказал, что никакого окончательного документа мы подписывать не будем. Никакой договоренности о моем выходе из бизнеса у нас больше нет, я передумал. Она страшным голосом закричала что-то о моей неблагодарности, но я повесил трубку, и мы с женой пошли думать, как быть дальше.

В принципе нам от Руфины ничего не надо. Отбоя нет от желающих у нас учиться. В доме, который мы практически уже купили, есть здоровенный гараж на две большие машины, с отдельным входом с улицы и отдельным туалетом. Десять компьютеров там отлично встанут, еще и место останется. Больших оборотов нам не надо, а стольник за год мы, не напрягаясь, заработаем. Поэтому никаких обязательств о неконкуренции мы на себя не возьмём. С паршивой овцы, то есть с оставляемого Руфине бизнеса, нам бы шерсти клок: например, компенсацию за половину стоимости оставленного оборудования. За эти деньги мы сможем оборудовать на новом месте компьютерный класс.

Помочь нам с Руфиной договориться вызвался тот самый московский товарищ, жена которого училась вместе с женой Гайдара. Не хочу вдаваться в детали переговорного процесса. Тошно и мерзко было смотреть на эту подлую, насквозь лживую тетку. Обсудили детали, договорились, что Руфина подготовит новое соглашение, и разошлись. Условия нашего окончательного развода выглядели так:

• партнеры расходятся, и каждый из них ведет бизнес самостоятельно;

• никто из партнеров не может утверждать, что он продолжает тот бизнес, который они вели совместно;

• Руфина выплачивает Михаилу 50 % стоимости оборудования (по цене покупки);

• заработанные совместно отсроченные платежи, включая последнюю, незавершенную еще группу, будут поделены поровну;

• последняя группа будет доучена Михаилом;

• Руфина переводит аренду автомобиля на себя или третью сторону, чтобы он не числился на кредитной истории Михаила;

• Руфина производит сбор отсроченных платежей с совместно обученных студентов.

Я предлагал сбор денег поручить моей жене. Она очень организованный и аккуратный человек, у нее есть свободное время. Но Руфина в чудовищной истерике, не оставлявшей шансов на договоренность, вцепилась в сбор денег. Она боялась, что я воспользуюсь контактами с выпускниками, чтобы агитировать их в свою пользу. Более того, она хотела иметь доступ к выпускникам, чтобы рекламировать себя.

Единственное условие, которое оказалось выполненным, – это выплата мне 50 % стоимости оборудования. Она выписала мне чек тысяч на 15–16. Все остальные пункты Руфина демонстративно нарушила. Само соглашение так никогда и не было подготовлено. На мой вопрос, когда же мы его подпишем, Руфина разразилась истеричными воплями, что уже расторгла наш партнершип в сити-холле и никакого соглашения подписывать не собирается.

Мы покрасили в гараже стены, повесили лампы дневного света, застелили ковровым покрытием бетонный пол, купили столы, доску и заказали у вьетнамцев десять «писишек», соединенных в сеть. И наш компьютерный класс стал выглядеть очень даже прилично! В самом конце октября 1995 года начались занятия в моей «гаражной академии».

У меня сохранилась видеозапись, сделанная в декабре 1995 года по моему заказу для местного русскоязычного видеоканала «Отражение». Не знаю, посмотрел ли её тогда кто-нибудь. Я точно нет. Эта запись самая первая, самая древняя, можно сказать, в истории нашей школы. Классная комната ещё в гараже. Мы специально снимали так, чтобы было непонятно, что это гараж. А где я сам на фоне книжных полок, – это снималось уже в доме. Недавно я пересмотрел эту запись, в контексте рассказываемой истории. Грустно я там выгляжу, не моя энергетика, подкошен событиями.

Седой Беня, которого я пригласил сняться в этом видео, поначалу согласился. Но потом перезвонил и плачущим голосом попросил его освободить от этого мероприятия. Не хочу, говорит, чтобы Руфина на меня обиделась. Я тогда Бене сказал: «Об одном жалею, что ты у меня учился, а не у Руфины». Он даже не спорил и не оправдывался, просто жалобно скулил в трубку.

Я оставил раскрученный бизнес и ушел ни с чем. Мой единственный капитал составляли люди, знающие правду. В свою «гаражную академию» я пригласил двух девушек, и они согласились не только без колебаний, но с радостью. Они тоже есть на этом историческом видео.

Поскольку преподавать у Руфины ни в Сан-Франциско, ни в Лос-Альтос было некому, она перевела на полную ставку Полярника, наняла самовлюбленного Гогу, еще пару вчерашних выпускников. Набрали они три группы в Сан-Франциско (по 20–25 человек) и столько же в Лос-Альтос. Они бы и больше взяли, но не хватало производственных мощностей. Всё это мероприятие рекламировалось как «та самая школа» и ее филиал в Сан-Франциско. Первым делом новые партнеры кинули на тысячу долларов каждого из полутора сотен человек.

Меня трясло от бессилия и неспособности помешать этой омерзительной бойне. ГАДЫ!!! Циничные мерзавцы, отнимают у нищих последние копейки, которые люди отдают им в надежде вырваться из нищеты. Я не мог ни спать, ни сосредоточиться на чем-то другом.

Мне следовало просто переждать, отлежаться на дне, пока сойдет мутная пена. Руфину и сотоварищи должно было хватить на два выпуска. Пока учатся первые 6 групп, никто жаловаться не будет, поскольку студенты надеются получить работу. Им ведь не просто учебный процесс обещан, а трудоустройство! К моменту выпуска первых шести групп скандал ещё не разразится, поскольку народ ещё не разобрался, что «кина не будет». Но к моменту выпуска второго потока студентов результаты трудоустройства выпускников из первых шести групп будут такими чудовищными, что на этом свежесформированный партнершип прекратит своё существование. Тут к гадалке не ходи!

Однажды у меня зазвонил телефон. Мужской голос завел странный разговор, дословно он сказал: «У вас враги есть?» Я не сообразил, кто это говорит и что он такое несет. Звонившим оказался Чук. Они с Геком забили мне стрелку.

По объявлениям в газетах я уже понял, что у Руфины в Сан-Франциско есть какие-то партнеры, но деталей не знал. Чук предложил мне встретиться, поскольку есть проблемы. Мы с женой приехали в их офис на Гирибасовской. Присутствовали: Чук, его жена и Гек.

Чисто внешне Чук выглядел очень симпатичным мужиком лет сорока: стройный, можно даже сказать, видный мужчина с интеллигентной бородкой научного сотрудника. Его выдавала довольно примитивная речь. Он оказался спортсменом в прошлом. Борцом или кем-то вроде этого. Периодически, к месту и не к месту, Чук грозил разборками. Говорил, что за них пишется братва в Нью-Йорке. Косил под уголовника.

Жена Чука выглядела довольно миловидной и дружелюбной, больше о ней нечего сказать, поскольку она в беседе почти не участвовала.

Гек был постарше, лет пятидесяти. Худощавый, чернявый, очень немногословный. Слушал невероятно внимательно, впитывая каждое слово и движение. Судя по внешности, я бы решил, что раньше Гек у себя в Кишиневе заведовал каки-нибудь складом. Может, и срок отбывал. По лицу не скажешь, но было в нем что-то такое, что я бы не удивился, узнав, что отбывал. С тех пор я называл их для краткости «молдавские уголовники».

Чук и Гек в принципе не хотели ни с кем воевать. Они просто хотели понять ситуацию. Их «завела» Руфина, которая боялась и ненавидела меня параноидально.

В городе на остановках кто-то развесил листовки, предупреждающие о кидалове, с призывом не ходить никуда учиться, если лично не знаете тамошних выпускников. Без уточнений. Мне одну такую листовку студент из города привез, родственник Гека, кстати.

Для Руфины, которая лгала, будто в школе тестировщиков кого-то чему-то научила, эти листовки показались страшным посягательством на благополучие её малолетних детишек. Я оказался главным и единственным подозреваемым и зачинщиком. Поскольку, кроме меня, никто никого ничему в школе тестировщиков не научил, то моё авторство прокламаций было Руфине очевидно. А Чук и Гек уже от нее наслушались.

Войдя в их офис, мы здороваемся и решаем для знакомства обменяться своими версиями произошедшего. Я рассказываю им нашу с Руфиной историю. Они слушают внимательно, не перебивая, если не считать Чука с его угрозами. В качестве меры пресечения моих бесчинств долбанутый на голову атлет грозит мне, дословно, «ограничением свободы передвижения».

Затем Гек рассказывает, как они хотели открыть школу и как попали к Руфине. Они хотели по-честному купить её участие. Из этого рассказа я понимаю, что именно произошло за кулисами. А из моего рассказа они быстро соображают, что у Руфины на руках ничего нет. Но, оказывается, они на Руфину в долгосрочной перспективе и не рассчитывают. Им главное – запустить школу, а Руфина должна привести студентов. После этого её можно и послать.

Они пытаются привлечь меня в свою схему, рисуют план наступления. Я им объясняю, что планы эти несбыточны, так как нереально трудоустроить 300 выпускников в год, недоученных, без английского, без транспорта. Рынок труда не безразмерный, он столько не проглотит! Но они меня не понимают. Не соглашаются. Надо, говорят, чтобы рынок проглотил!

Чук с понтом рассказывает, что тут, в Сан-Франциско, нет русской комьюнити, поэтому они сюда нью-йоркской братвой командированы, чтобы её организовать. «Комьюнити – это как?» – интересуюсь. А так, говорит Чук, люди тебе бабло сами несут и ещё спасибо говорят. «Вот мы газету создали, сейчас школу раскрутим, а потом все бабло ваше будет наше!»

Выясняется, что как конкурент я им не интересен, потому что мне ничего в Сан-Франциско не нужно, а им ничего не нужно в Долине. Попутно выясняется, что они знают и крайне невысоко ценят Полярника. Он хоть и преподает у Чука и Гека в офисе, но тоже их сильно не любит (это я уже от него знаю). Старые между ними счеты какие-то, без деталей.

Если бы не дебильный атлет, мы могли бы даже остаться в хороших отношениях. Но из-за Чука не получилось. Не люблю, когда люди балуются уголовными угрозами. Правило самосохранения: увидел пьяного – отойди.

Ладно, с этими вроде разрулили без осложнений.

Пока мы дом выбирали и покупку оформляли, то думали только о том, как хотим этот дом. Но когда подошло вплотную к переезду, до нас стало доходить, во что нам это реально обойдется.

Наш кондо продать нельзя. То есть теоретически можно, конечно, но рецессия еще не закончилась, цены на недвижимость не выросли. При продаже надо риелторам заплатить 6 %, что от 130 тысяч составляет восемь с половиной. Есть еще и другие расходы. Таким образом, при продаже кондо мы не вернём себе ни цента из нашего даунпеймента в 10 тысяч. Просто бросим всё и уйдем, чтобы не платить моргидж.

Такой вариант нам не нравится. Лучше кондо сдавать! В этом случае нам придётся доплачивать ещё 200–400 долларов в месяц, поскольку доход от сдачи кондо в аренду на тот момент не окупает моргиджа за его покупку. Плюс в том, что моргидж за кондо потихоньку всё же выплачивается. А кондо нам нравится. Мы подумываем, что к моменту выхода на пенсию кредит за него будет полностью погашен и мы могли бы там жить.

Итак, решено: не продаем! Смысла нет. Но это увеличивает наши расходы, ведь нам ещё платить моргидж за купленный дом. Получается, как только мы переедем, мы останемся на пределе заработков, вообще без лишней копейки.

Конечно, должны подойти деньги с трудоустроенных выпускников. Но это только один год. А дальше что? Конечно, мы сами начнем учить народ в «гаражной академии». Но всё равно страшновато. Вот уж влезли в расход! Налогов меньше платим, а на жизнь не остается.

И тут почти одновременно происходят два замечательных события. Первое: жена с 35 долларов в час переходит на другой проект, там платят 50 долларов в час. Прибавка в пересчете на год составляет 30 тысяч или около того.

Второе: в «Таймере» идёт сокращение. Мои подопечные Филя и Дэйв уходят в НР на 30 долларов за час: не выдержали. За ними ушла половина службы техподдержки, целая ватага ребят, работавших за 13–14 долларов. В компании кризис, а я оказался одним из счастливчиков, потому что получал там мало, оставался только ради пристраивания на практику моих студентов.

В отличие от прошлых двух сокращений, когда я переживал и огорчался, тут мне стало очень легко на душе. Через неделю меня взяли в СуперМэйл на контракт в 40 долларов за час. В пересчёте за год это на 20 тысяч больше, чем я получал в «Таймере».

Итого, в течение недели-двух мы подскочили в доходах тысяч на 50 в год. И это только в зарплате, не в бизнесе. Прошлые и будущие доходы от школы никто не отменял. Выдохнули с облегчением.

Работу в СуперМэйле я подробно описал по свежим впечатлениям, в начале 2001 года. Поэтому просто привожу ниже опубликованный ранее текст.

Расставание с Руфиной было затяжным и крайне болезненным. Мне ещё предстояло доучить две «старые» группы, которым было обещано, что с моим уходом для них ничего не изменится. То есть после окончательного развода я ещё должен был приходить в офис к Руфине и вести там уроки. А значит, видеть ее и выслушивать упреки в коварстве и непорядочности.

Совершенно неожиданно для себя Руфина обнаружила, что многие студенты после моего ухода не видят смысла в продолжении учёбы. Концепция превращения в живую легенду каждого, кого она поставит к доске, не проникала в массы, скорее наоборот. Руфина даже не подозревала, что в глазах многих успех школы связан исключительно с моим участием, а не с участием той, которая отвечала на телефонные звонки и собирала деньги. Открытие оказалось болезненным.

Поняв, что многие студенты последней группы видят во мне гаранта их трудоустройства, Руфина объявила, что я не буду составлять им резюме и вообще заниматься трудоустройством. Устраивать их на работу будет она! Мои доводы её не убеждали.

– Хорошо, – сказал я. – Пусть студенты сами решат, кто из нас будет помогать им с трудоустройством. Люди платят деньги и имеют право выбирать.

– Нет! – закричала Руфина так, что стекла задрожали. – Они выбирать не будут!!!

– Послушай, – сказал я, – ведь они же работу не найдут. Ты же никогда этим не занималась.

Ответ был настолько примечательным, что я его выделяю жирным шрифтом:

– Пусть лучше они никогда не найдут работу, чем получат ее из твоих рук!

– Ну и зачем тогда я веду уроки в этой группе?

– Не знаю, – ответила Руфина.

Наш разговор происходил перед самым уроком.

– Хорошо, – сказал я, – чтобы не отменять урок, сегодня я его проведу. А дальше уж ты давай сама, как знаешь.

Впоследствии Руфина всем говорила, что я бросил недоученную группу. Негодяй, короче.

В классе я сказал студентам, что больше здесь не появлюсь, что это мой последний урок. Сказал, что Руфина хочет на них потренироваться, как надо помогать с поиском работы. Но поскольку я им уже дал свое слово, то от него не отказываюсь, обращайтесь, вот телефон. Половина группы потом обратилась ко мне в индивидуальном порядке с просьбой помочь с резюме и трудоустройством.

Перед самым отъездом из Москвы во сне мне явился Сам. Тогда я много литературы читал по иудаике. Видимо, ка-то срезонировало. Материализовался Он предо мной, хотя себя я во сне материальным не ощущал, скорее духовным. Сон – дело такое.

И говорит Он мне не сурово, но строго:

– В Америку, Миша, едешь! Будет тебе там миссия от Меня.

– Какая миссия? – говорю. – Помилуй, зачем?

Тут Он уже не просто строго, а как бы раздраженно прикрикнул:

– Там узнаешь какая!!!

И был таков.

С утра просыпаюсь и жене рассказываю: прикольно! Однако она как прикол ситуацию не воспринимает, говорит серьёзно: «Миша, нам миссий не нужно. Зачем нам миссии? Нам нужно на новом месте обустраиваться». – «Так я же Ему, – говорю, – так и сказал!» Но супруга призадумалась. И взяла с меня, кроме честного слова, для большей надежности ещё и расписку в том, что в США я никаких школ организовывать не буду.

Сон и есть сон. Тем более, я – материалист, от мистики очень далек. Но в то время, когда мы с Руфиной расставались, у меня было ощущение, что я в ответе за всех тех, кому могу помочь. Что если я могу им помочь, то и обязан!

Чувствовал я себя после предательства Руфины настолько больным и разбитым, что добрался до психотерапевта. Она меня сочувственно выслушала, взяла деньги. Легче мне не стало.

Через пару дней массажистка, разминая мне мышцы, сказала: «Опомнись, Миша, ты не спасатель. Ты просто учишь людей. Придут – учишь. Не придут – не учишь. Не бери на себя лишнее!» По дороге домой я думал, что она неправа. Я – спасатель! Если я не сделаю этого, если я не спасу этих людей, то больше некому. The buck stops right here!!!

Сегодня, много лет и много тысяч выпускников спустя, я уже не такой максималист. Мое дело предложить, не навязывая и не уговаривая. В конце концов, далеко не все евреи ушли с Моисеем из Египта. Но его миссия и не заключалась в том, чтобы вывести всех до единого. Наверное, и моя скромнее по масштабам, чем казалось в далеком 1995-м.