Американские горки. На виражах эмиграции

Глава 6. Школа тестировщиков. Процесс пошел

Первую группу я отбирал очень тщательно. Во-первых, потому что учебный план был заметно расширен, усложнен. Во-вторых, я понимал, что через пару месяцев, к моменту первого выпуска в моей «гаражной академии», рынок вакансий будет полностью парализован толпой очумевших людей, не имеющих ни малейшего понятия о профессии тестировщика, с чудовищными резюме. Предстояла фундаментальная дискредитация русских инженеров как класса.

(Собственно, так и произошло, и нам пару лет понадобилось, чтобы рынок вернулся в прежнее состояние. Но уже с самого начала было понятно, что всё к этому идет.)

Поэтому я не мог рисковать. Счастье еще, что половина, если не больше, выпускников Руфины и ее новых партнеров оказалась настолько деморализована, что просто не дошла до рынка.

Мои первые «гаражные» ученики… Васюта – украинец, учитель истории из Днепропетровска. В начале девяностых он учился у меня машинописи в Корейском центре. Васюта в числе первых прилетел в Сан-Франциско новым рейсом «Аэрофлота» через Владивосток и Анкоридж. Получил политическое убежище, привез жену с детьми, работал на стройке, освоил английский за эти годы. Он, конечно, косноязычен, но он и по-русски так же говорит, он вообще немногословен. Технически слабоват, но светлейший парень, рвется в бой, и он мне симпатичен.

Среди еврейских беженцев-интеллектуалов, наполнивших мой гараж, Васюта выглядит слегка потерянным. Но не хнычет и не комплексует, а рвется в бой: ему детей кормить надо!

Ещё в середине курса он начинает рассылать резюме и через неделю получает предложение о работе в IBM за 35 долларов в час. Интеллектуалы, до того смаковавшие тонкие нюансы автоматизации тестирования и поиски работы другими людьми, узнав об этом, тихо обалдевают и задумываются о жизни.

В группе настрой хороший, деловой. Но почти всех охватывает мандраж перед тем, как сделать первый шаг, пусть даже в очень нужном и правильном направлении. Народ начинает поскуливать: я боюсь, я не могу! И тут кто-то из тех, что поспокойнее, язвительно говорит: «А Васюта может?» Васюта превращается в невероятный мотивирующий фактор для всех остальных. Он близко не был так развит и рафинирован, как большинство студентов группы. Но он был мотивирован и активно двигался в направлении цели. А успех – это не сколько причин ты нашел, чтобы ничего не делать, а то, что ты шел вперед, несмотря на веские причины не идти.

Среди моих студентов – очень славная женщина лет 30 с небольшим, из Кишинева, кандидат наук, занималась методикой преподавания русского языка в молдавских школах. Тихая, немногословная, с приятной улыбкой, очень точно выражается. Тёплый человек, – один раз увидишь, и сразу кажется, что давно ее знаешь. Ей очень трогательно и заботливо помогал муж-программист, который считал, что без Юникса жизни нет. Он ее дома на Юникс натаскивал. Она очень быстро вышла на работу, большая умница!

Были ещё брат и сестра с Украины. Обоим лет по сорок, я думаю. Хорошие ребята. А у нас было заведено: когда кто-то выходил на работу, мы его всем гаражом поздравляли, вместе ликовали, а счастливчик называл сумму своей зарплаты для мотивации остальных. Сестра, получив предложение о работе, сумму не сказала. Я спросил её при всех, но она уклонилась от ответа. Потом подошла ко мне в перерыве и объяснила: «Понимаете, предложили мне 25 долларов в час. Но брату я сказала, что 18, потому что его жена получает 22 доллара. И если она узнает, что я получаю больше, то расстроится. А врать при всех, что мне предложили 18, я не хочу».

Как-то раз в гараж пришел мужчина лет 45, бывший советский программист на «Фортране» и «Паскале». А тут он на велфере и не может найти работу. Кто-то ему посоветовал подойти ко мне, поговорить.

Вообще поговорить о жизни идёт довольно большой поток людей, и теперь с ними говорю я, а не Руфина, как было раньше. Чувствовал я себя как Лев Толстой из песни, исполняемой нищими по подмосковным электричкам:

Роль Ясной Поляны выполнял наш гараж. Славяне оставались славянами, а вместо негров приходили евреи различных мастей, в том числе и этот программист. Улыбчивый, интеллигентный, мягкий, подбитый по жизни, остро ощущающий свою сиюминутную никчемность. Я ему предложил посидеть пару уроков сбоку, на стульчике, присмотреться и определить, насколько это ему интересно. Но он хорошо рубил в автоматизации, и его посадили прямо в первый ряд к студентам, чтобы помогал им отлаживать скрипты. Ему понравилось – лицо счастливое, глаза засветились. Я ему говорю: «Давай, подхватывай и иди работать. Я с тебя даже денег не возьму, поскольку не за что. Это как хорошего человека сигаретой угостить, с деньгами никак не связано».

Но не пошло у него. Вот незадача! Как-то раз я дал классу творческое задание: написать автоматический тест, который выполняет некоторую понятную вполне задачу. Он сел за клавиатуру, подзывает меня и спрашивает: «Миша, что вы хотите, чтобы я закодировал?» – «Абсолютно ничего, – говорю. – Хочу, чтобы вы написали автоматический тест, который проверяет вот эту функцию». Он опять за свое: «Вы меня тестированием не грузите. Просто скажите, какой код нужно написать?» – «Да нет же! – говорю. – Профессия тестировщика в том и заключается, что мы код не пишем, а тестируем. Код – это уже вторично. Как только ты понимаешь, что делаешь, то код уже не проблема».

Так мы с ним раза три по кругу прошли. Я ему не сказал, какой код писать, и он больше не пришел. Может, обиделся? Я не в курсе.

Лет через пять я его встретил в Сан-Франциско на улице. Он шел мне навстречу – в той же китайской куртёшке из тонкой светлой плащевки, несчастный и жалкий в фигуре, в осанке, во взгляде. Заметив меня, перешел на другую сторону улицы.

Хотя интернета ещё не существует, но шило в мешке не утаишь, и информация о том, что происходит у Руфины и ее партнеров, изустно передаваемая по цепочке через вторые-третьи-четвертые руки, доходит до меня.

Сразу после нашего расставания Руфина нашла сразу двух новых партнеров из технарей, чтобы вели уроки за 10 % доли в бизнесе каждому. Один из них, парень лет 20, до эмиграции проучился один семестр в Одесском педе. Нет, не стал он живой легендой, не оправдал юный одессит надежд кавказской бизнес-вумен.

Круглых идиотов на свете не так много. Когда тебя обучает профессии человек, который сам по этой профессии не работает, но с гордостью говорит: «Миша об этом говорит так», – и далее цитирует записанный на моём уроке конспект, мало кто из студентов в таком случае почувствует себя комфортно. Полярнику, который злоупотреблял на уроках ссылками в мой адрес, запретили это делать. Руфина думает, что это я плету козни у нее за спиной и настраиваю против неё общественность. Но мне не до того. Да и возможностей таких нет, при всем желании.

У нас с Руфиной было человек 60–70 выпускников. У них есть близкие друзья и родственники, – это уже несколько сотен человек. Не спрячешься от них и ничего не утаишь. Достаточно одного осведомленного человека, чтобы через неделю все три группы начали в кулуарах обсуждать, что тут не обошлось без кидалова. Деморализующих факторов полно: практика нулевая (не около нуля, а чистый ноль), с трудоустройством ситуация аналогичная.

Даже когда Руфине звонили рекрутеры (а она имела с пяток таких звонков), то она не отправляла резюме тех студентов, которые учились в Сан-Франциско. Логика понятна: в Са-Франциско у неё всего треть в бизнесе, и выкинуть могут в любой момент. Так какой смысл надрываться? То есть Руфина в очередной раз кидает и студентов, и своих новых партнеров. Это же не у них двое несчастных детей, которых надо кормить, а у неё!

В понимании бизнесменов от пиццы и велфера процесс трудоустройства сводится к тому, чтобы просто от балды вписать в резюме лет пять опыта. Дальше ты рассылаешь резюме, от собеседования к собеседованию набираешься опыта, и в какой-то момент тебя наймут на работу.

Не хочу сказать, что такая модель совсем не работает. Но чтобы в ней всё сработало, абсолютно необходимы два условиях, которые не были соблюдены:

Человек с таким резюме должен быть от природы очень способным и гибким, а это может успешно делать один человек из 10–20.

Это можно делать только в одиночку, не группой, и тем более, не толпой.

Пока я работал в «Таймере» и частенько давал references (рекомендации) практикантам, мне довелось задружиться с большим количеством рекрутеров. Многих я знал раньше по собственному поиску работы. Часто возникали откровенные разговоры. И сразу несколько рекрутеров мне сказали, что 80 % резюме соискателей на вакансию тестировщика – это резюме русских. А на тот момент это были только наши с Руфиной выпускники, других тогда ещё не было. Конечно, рынок за год вырос, но не настолько, чтобы можно было незаметно удесятерить количество русских тестировщиков.

Как-то, за полгода до описываемых событий, произошла у меня такая беседа со знакомым рекрутером:

– Майкл, а почему у всех русских резюме похожи?

Мне даже обидно стало: а я-то сижу, стараюсь их разнообразить!

– Так-то они хороши сами по себе («Ну, то-то!»), но как будто одним человеком написаны.

Отвечаю:

– Понимаешь, Билли, у нас в СССР резюме не было. Там только Employment Application заполняют. Мы приезжаем в США без резюме. А тут есть один сервис, где нам всем за 50 долларов составляют резюме.

– И тебе, Майкл, тоже там сделали?

(«Вот, блин!»)

– Конечно, самое первое сделали там. А дальше я уже сам обновляю.

И вот теперь эти самые резюме из файлов, оставшихся у Руфины, копируются и размножаются полуграмотными «бизнесменами», рассылаются методом ковровых бомбардировок по рекрутерам и компаниям, и весь рынок ими изгажен.

Как я и предполагал, еще на один набор Руфине хватает студентов, хотя и не без труда удаётся их собрать: доверия нет, его надо оправдать трудоустройством. Что до учебного процесса, там полная катастрофа, и, слушая похвальбы о прошлых заслугах, люди начинают шептаться, что это просто Руфинина выдумка.

И вот тут, на втором выпуске, им пришлось испить чашу позора и унижений до самого донышка. Гнев и ненависть обманутых студентов, чудовищные по остроте и накалу, обрушились на головы тех, кто заварил это кидалово. В итоге уже весной Чук и Гек вышвырнули Руфину и вышли к народу с новым маркетинговым ходом: «Мы изгнали обманувшую всех Руфину, и теперь у нас новая эффективная программа, – все к нам!» Чук и Гек, кстати, всем рассказывали, что они со мной – лучшие друзья, просто не разлей вода кореша.

Руфину вынесло из бизнеса под фанфары. Но история на этом не заканчивается, не так всё быстро происходит в жизни.

Руфина и ее партнеры, конечно, доминировали количественно в тот момент на русской QA-улице. Это произошло по одной простой причине: они лгали, что у них «та самая школа», которую я в течение года, преодолевая сопротивление Руфины, вытягивал своим горбом. Без обмана им бы не собрать и 10 % того количества студентов, которое им удалось облапошить.

Как я могу об этом судить? Очень просто: одновременно с ними в Сан-Франциско работали ещё с пяток аналогичных «учебных заведений». Одно из них, хоть и не блиставшее огромными успехами, создала очень приличная и профессиональная женщина, руководитель небольшого русского консалтинга. Я лично знаком с хозяйкой – это порядочнейший и очень симпатичный человек. «Недоуспех» предприятия объясняю только тем, что в Сан-Франциско контингент учащихся очень слабый. Те, кто вынужден учиться в городе, на порядок слабее, чем их соседи, которые могут за час доехать на машине в Лос-Альтос. Естественный отбор, ничего не поделаешь.

Остальные школьные антрепренеры были такими же жуликоватыми ловчилами, как Руфина с ее партнерами. Никакой разницы. Они, правда, не могли сказать «мы та самая знаменитая школа». Зато они говорили: «Мы этим давно занимаемся, намного раньше начинали, чем та, не такая уже и знаменитая, школа».

Вот подлинная история тех лет: приходят ко мне поговорить два славных мужика лет под сорок, может, чуть старше. Они влипли: заплатили какому-то аферисту по 4 тысячи за курс, вперед, естественно. Им дали программу курса по тестированию (они показывают мне распечатку программы, списанной с нашей, вплоть до запятых). Но реально их учили только Visual Basic – студент какой-то приходил. Он другого ничего не знает, а Visual Basic даже в программе курса нет. По количеству часов им тоже много недодали. А теперь им говорят, чтобы шли, искали работу. Но тестирования они так и не знают! Труба, короче, полная.

Они потребовали вернуть им деньги. Хозяин «школы» послал их подальше. Тогда они наняли адвоката, сразу 6 студентов. Скорее всего у «бизнесмена» и нет такой суммы на руках, но наверняка они не знают. Хозяин вообще-то давно владеет мебельным магазином. Этим ребятам он сказал, что в бизнесе по обучению тестировщиков он давным-давно, у него масса работающих выпускников. Хотите с ними поговорить? Давайте по 50 долларов за одного собеседника, и вам устроят телефонный разговор с ними. Люди работают, времени тратить задаром не могут.

Тут я почти взорвался: да как же вы, здоровенные мужики сорокалетние, в этот самый момент не поняли, что вас разводят как последних лохов? «Затмение нашло, – говорят. – Сами все понимаем. Миша, помоги!»

А чем я могу помочь-то? Оказывается, адвокат надоумил их найти специалиста, который может в суде подтвердить, что их на самом деле учили не тому. Мы, говорят, тебя отвезем в Сан-Франциско и обратно, только согласись выступить на суде. Нельзя такой сволочи дать уйти от ответственности!

Интересным для меня оказался разговор с их адвокатом, симпатичным американцем. Его этот случай задел на личном уровне. Есть адвокаты, для которых главное – борьба между добром и злом, а не только бабло. Тут я выяснил очень интересный с законодательной стороны факт, о котором до того понятия не имел: оказывается, если школа работает без лицензии, то никаких прав у нее нет. Деньги должны быть полностью возвращены студенту по первому требованию. Более того, если конфликт не разрешен в досудебном порядке и доходит до суда, то сумма ответственности «школы» удваивается. То есть, если наш мебельный предприниматель переступит порог зала судебных заседаний (а мы туда как раз и движемся всей гурьбой), то он заплатит вдвое. До этого дело не дошло. Хозяин «школы» выписал чек на имя адвокатской конторы, не заходя в зал. Сказал, что больше никогда не будет связываться с «неблагодарной жидовней», которая не ценит истинной о ней заботы.

Вот почему я утверждаю, что без упоминания о той самой школе ни под какую ложь собрать больше 6–8 студентов невозможно. А это ровно в 10 раз меньше того, что наши герои собрали в Сан-Франциско. И ещё столько же они собрали в Лос-Альтосе. Я Чуку и Геку на нашей стрелке сценарий будущего развития событий до микрона описал. Возможно, как программа-минимум их и это устраивало. 150 тысяч с бизнеса за полгода – не так уж и плохо, если сидишь на велфере (как Чук) или торгуешь пиццей (как Гек).

В «Ералаше» показывали когда-то сюжет про мальчика, который приехал из Индии, где прожил с родителями несколько лет. Приводят новичка в класс, а он в чалме, под индуса. Ему ребята кнопок насыпали на стул, он садится – и ничего, не реагирует. Говорит, что дело в чалме. Тогда другой мальчик, растолкав детей, хватает чалму, напяливает себе на голову, плюхается задом на кнопки и орет от боли. «Извините, – говорит новичок и вынимает из штанов сковородку, – без этого чалма не работает!»

Я считаю этот сюжет прекрасной иллюстрацией механизмов человеческого самообмана и организованного жульничества. Человек несет деньги «за чалму», веря, что сейчас все его проблемы улетучатся. Ан нет! Чалма не работает без сковородки. А про сковородку никто и не знал.

Более того, проблема сковородки даже не в проходимцах, дурящих наивных простачков. В действительности, люди сами не желают знать про сковородку. Им проще верить в чалму, сковородка только усложняет принятие решения. Для того, чтобы голова включилась и задумалась о сковородке, зачем она нужна, сначала задница должна сесть на кнопки. И чем крепче сядет, тем больше шансов на приток полезных мыслей в голову.

Многим тогда хотелось верить, что тестирование ПО – это и есть ответ на все жизненные вопросы. Надо просто выучиться тестированию, и будет все: деньги, работа, бенефиты, устроенная американская жизнь… Как выучиться? А хоть как: на курсы пойди, сам учи по книжке, репетитора найми… Увы, просто чалмы (изучения software quality assurance) недостаточно. Шанс прорваться один на сотню.

Все люди, которые хотят сменить профессию (да и в любом другом начинании), делятся на две категории: те, кто имеет в штанах сковородку, и те, кто ходит в чалме с неприкрытой задницей в поисках приключений на оную. И приключения эти, как пчелиный рой, неистово жужжа, несутся к заветной цели.

Когда я раньше, шутя, объяснял в русском мужском студенческом коллективе, как работают requirements (требования), то приводил в пример загадку, подхваченную в молодые годы в ЦКБ связи: «Жужжит, летает, в ж… не попадает. Что это такое? – Отгадка: советский аппарат для попадания в ж…» Потом мы начинали разбираться с постановкой задачи.

– «Попадает» – это как трактовать? Касание? В радиусе одного метра? Одного километра?

– А должно устройство летать? Или скакать, или зигзагом приближаться?

– А жужжать должно? Или свистеть тихонько? Или вообще молчком?

Закон притяжения приключений на свою пятую точку формулируется очень просто: приключения движутся в направлении тела с чалмой на голове и неприкрытой (сковородкой) задницей.

Тем временем, на местности ширится процесс поиска новых моделей чалмы и сковородки.

– Чук и Гек избавляются от Руфины.

– Руфина избавляется от третьего мужа. Теперь у нее новая судьба: Жорик, четвертый муж, чтобы все они были здоровы.

Жорик только что приехал с Восточного побережья, где работал в сфере строительства, и имеет сбережения. Он пришел учиться к Руфине и пал жертвой женских чар. Объединившись, Жорик и Руфина избавляются от двух так не ставших живыми легендами партнеров-десятипроцентщиков. Те и не возражают, учить все равно некого, а 10 % от пустого места в карман не положишь.

У Жорика видение бизнеса шире. Он хочет вообще уйти с русского рынка, что просто, поскольку это уже произошло вне зависимости от его желаний. Он хочет разворачиваться на англоязычной аудитории. Поэтому старое неблагозвучное название «Альфа Тест Инструмента) дарят Чуку и Геку, а у Руфины и Жорика появляется вполне американское название: «Stanford Plus Technology College». Так и рекламируются. В рекламе обещают 90 % трудоустройство.

Среди русских пенсионеров ползут слухи, что ловкая Руфина пристроилась как-то при Стэнфорде. Наивный народ! Стэнфорд – это чалма, сковородка теперь – мудрый Жорик.

Кроме Руфины, в первый год нашей учебной деятельности я стал объектом нападок со стороны социальных работников Сан-Францисской Jewish Vocational Services. В условиях рецессии мы устраивали новичков, почти не владеющих английским (недочеловеков, по их понятиям), на почти вдвое более высокооплачиваемую работу, чем имели они сами. Каждый день ко мне в гараж приходили поговорить всё новые люди, и почти все рассказывали, кто и что в Jewish Vocational Services про нас говорит.

Психологически их неприятие понятно. Наши довольно высокие результаты трудоустройства подчеркивали их собственную неспособность помочь людям. Кому такое приятно?

Особенно отличился в обгаживании нашей программы некий Дэвид, который был выпускником Стэнфорда. (Видимо, из не самых удачных. Сужу не по тому, что он получал гроши, тысяч 22–23 в год. Есть люди, которые просто любят помогать другим! Но Дэвид не любил никому помогать. Он ненавидел и тех, кто нуждался в его помощи, и тех, кто им реально помогал.) Но такой он был в команде не один.

Так вот, через месяц-другой после нашего с Руфиной развода звонят мне из JVS, приглашают приехать в Са-Франциско и провести презентацию школы. Они, собственно, все школы приглашают, потому что есть фонды, из которых можно клиентам-беженцам дарить по тысяче долларов на обучение. Но для этого школа должна быть ими одобрена. То есть они хотят посмотреть на все школы сразу (а их штук семь к этому моменту) и решить, какие из них одобрить.

Я знал всех восьмерых присутствующих со стороны JVS. Знал, что два из них настроены нейтрально, а остальных трясет от злобы и ненависти. И я совершенно не зависел от их денег, никак. Но не пойти было нельзя: нескольким моим ребятам очень не помешала бы тысяча от JVS, которую могли либо дать, либо не дать. Из-за ребят я должен быть пойти, даже зная, что мне наверняка откажут. И я пошел, потому что был единственным человеком, который на тот момент уже имел полсотни трудоустроенных выпускников. (Неустроенность «недочеловеков» соцработников как раз не задевала.)

Я говорил легко и уверенно, с улыбкой отвечал на все их вопросы. Они по очереди что-то спрашивали, предварительно представившись. И каждое имя ассоциировалось в моей памяти с целым ведром помоев, которыми этот милый парень или девушка нас поливали. Дэвид из Стэнфорда едва сдерживал раздражение. Бедолага!

Разумеется, отказали только мне. Все остальные школы получили их одобрение и финансовую поддержку.

И вот уже мы плавно оказались в 1996 году. Рецессия сошла на нет. Весной, пока ещё медленно, поползли вверх цены на недвижимость.

Проработав 4 месяца в Лотусе, я ушел в интернетовский стартап. Меня разыскал и позвал к себе в команду мой бывший менеджер из Борланда, англичанин Саймон. Для определенности, будем называть компанию БигВижн. Я вышел туда в конце февраля. В апреле пошел в паблик Нетскейп, первая интернет-компания, которая смогла это сделать. Мы были вторыми. В июле 1996 БигВижн вышел в паблик по семь долларов за акцию. Через четыре года цена акции достигла 750 долларов. Акции выросли более чем в сто раз. Президент компании стал миллиардером и человеком года среди китайцев (он и был китайцем, эмигрант в первом поколении). Молодой мужик лет 35.

Офис компании находился в Лос-Альтосе, в 15 минутах пешком от моего недавно купленного дома. Сверхурочно мы редко работали. Там было хорошо во всех отношениях. Я попал на тестирование веб-приложений, что мне очень по душе. Со мной работал Солженицын – мой самый первый, ещё доруфининский, превращенец в тестировщика. Помните, я говорил, что обкатал свою методику переобучения на жене и ещё двух парнях из Москвы? Солженицын был одним из тех двух. Теперь он помогал мне вести занятия в гараже. Серьезный парень, в Москве программистом работал в молодости.

Помню, сижу у него на самом первом уроке, осуществляю методический надзор, так сказать. Солженицын представился, рассказал о себе, о правилах работы с домашним заданием, о серьезном отношении к делу. И вдруг, очень спокойно и строго, произнес: «Если вы будете эти правила нарушать, то произойдет самое страшное…» Народ замер. Да и я, честно сказать, напрягся. А он продолжает: «Вы потеряете моё расположение». Большая умница, в самый корень смотрит!

Теперь мы и вовсе в одной компании работаем. Ну, бывает ли в жизни большая лафа?

Как-то раз с Солженицыным вышла смешная ситуация. Он получил одновременно два предложения о работе за одни и те же деньги: из Визы и из Информикса. Но в Визе тогда был дресс-код: надо на работу ходить в костюме и галстуке. При параде, короче. Солженицын им и говорит: «Ребята, надо бы накинуть. Мне придется из-за вас пару костюмов купить. Контракт всего на 6 месяцев, а после мне их девать совершенно некуда». В Визе возмутились, и Солженицын ушел в Информикс. А через год в Визе для инженеров дрес-код отменили: трудно стало людей нанимать. С Солженицыным вообще не соскучишься! Время было такое, когда педагоги и выпускники на одном рынке конкурировали за одни и те же вакансии. Однажды Солженицын пришел на собеседование, а там автоматизация, его конек. Менеджер его спрашивает (а тогда менеджеры редко понимали суть, так как слишком молодая была отрасль): «Сколько времени у вас займет, чтобы выдать первый автоматический тест-кейс?» Солженицын смотрит на продукт, начинает прикидывать структуру проекта: библиотеки надо написать, error handling, framework… «Ну, – говорит, – за месяц справимся». – «А сколько вы хотите?» – задаёт менеджер другой вопрос. «Полтинник в час, – говорит, – положишь – и по рукам».

После Солженицына заходит вчерашний выпускник, который знает самые азы. Менеджер задает ему те же вопросы. Парень даже удивляется немного: ну, сколько нужно времени на тест-кейс? Минут 5–10 максимум, что там делать-то? А что до денег, то 25 баксов нормально будет.

«Слышь, – говорит ему менеджер, – тут один мужик бородатый до тебя приходил, вообще ничего делать не умеет! Говорит, что месяц ему нужен на первый тест-кейс и 50 баксов за час». И оба понимающе ржут.

В каждом населенном пункте США есть свой сит-холл и свои правила. В частности, есть такое понятие как зонирование: где что в городе можно и что нельзя. Это относится и к строительству, и к бизнесу.

Существует много видов бизнеса, которым разрешается заниматься на дому (residential zoning). Но и в этом случае есть ограничения на масштабы движения людей и транспорта, на одновременное количество посетителей.

С лицензированием бизнеса в отведенных для этого местах (commercial zoning) тоже есть свои правила. Есть лицензирование на городском уровне. Есть лицензирование по видам деятельности. У начинающего предпринимателя, который не представляет, выстоит ли он в бизнесе год или нет, зачастую присутствует некоторый пофигизм: если выстоим, то оформлю лицензию, а сейчас кто меня тронет? С меня и взять нечего.

И это правда. Но этот тип мышления не традиционно американский, я бы сказал. Американец законопослушен и всё делает по правилам, если знает правила. А у нового или относительно нового эмигранта, кроме отсутствия врожденного уважения к правилам, отсутствует ещё элементарное представление о существовании правил. Особенно если учесть, что не было тогда интернета, форумов, грамотных советчиков и прочего…

Если посмотреть на наши собственные действия, то окажется, что всё, что можно было нарушить, мы нарушили просто по неведению. Наша школа не имела лицензии до 1996 года. У нас не было городской лицензии, пока мы в «Джуйке» арендовали сарай. Не было и не могло быть разрешения городских властей на проведение учебных занятий в моем гараже.

До меня довольно быстро стало доходить, что в гараже я что-то делаю не так. Помню, как в 11 вечера, когда многие уже спят, из моего гаража вываливает на улицу толпа в 10 человек. Все громко болтают, курят. Облако табачного дыма движется в темноте в направлении, заданном ветерком. Если на пути у кого-то открыто окно, это уже серьезно. Потом начинают хлопать двери автомобилей. Потом заводятся 10 моторов, потом они, урча, уносят своих седоков восвояси… Полиция не приезжала, но соседи интересовались, к какой именно конфессии мы принадлежим и почему проводим молебны так часто.

Примерно месяц я занимался поиском подходящего помещения. И наконец 1 мая 1996 года мы въехали в наш офис в Маунтин-Вью, где будем работать до ноября 2010 года. Ещё через несколько месяцев мы получили лицензию от штата.

Ещё хочу заметить, что власти не пытаются бизнес прихлопнуть за нарушение правил лицензирования, за исключением случаев, когда это угрожает здоровью или жизни людей. А так, наоборот, власти пытаются нелегитимный пока, но нормальный по сути бизнес привести в соответствие с законодательством. Если обнаружится кто-то без лицензии, ему пишут письмо с объяснением, что к чему, дают срок на получение лицензии, помогают легитимизоваться. Если кто-то настаивает, что ему можно не по правилам работать, то меры пресечения у них есть в арсенале, но это скорее исключение. Нет такой задачи – запрещать или вышибать.

Опыт с возможными вариантами оплаты курса был довольно разнообразен. В основе моего видения лежало привитое с детства убеждение, что такие вещи, как образование и здравоохранение, должны быть общедоступны.

Применительно к школе тестировщиков в начале пути я рассуждал так: каким негодяем надо быть, чтобы лишить человека шансов на кардинальное изменение его жизни к лучшему, и только потому, что сейчас у него нет денег! Он потом рассчитается, когда у него будет доход. А если не будет дохода, так и рассчитываться ему не за что. Нельзя брать с человека деньги, не дав ему то, за что он готов был их платить.

Рассуждение само по себе, на первый взгляд, неплохое. Я и сегодня с ним вполне согласился бы, но только с одним уточнением, важность которого тогда я совершенно не понимал: этот человек должен сам взять на себя неотвратимые (это очень важное слово) обязательства, как будто он что-то берет взаймы!

Опять же, у людей меняются планы. Если я, например, возьму в кредит телевизор и он у меня два года простоит в коробке, я его даже ни разу не включу – ну, вышло так, – мне кто-то вернет за него деньги? Нет. Это справедливо? Да, потому что я сам его не включал. Никто мне не обещал вернуть деньги в течение двух лет, если телевизор останется нераспакованным. Если бы я вернул его в установленный гарантией срок, тогда конечно. Но гарантия мной уже оплачена. То есть и гарантийный ремонт, и гарантийный возврат включены в стоимость телевизора и предоплачены.

Надо сказать, что из 70 студентов, которых мы выучили и трудоустроили в долг совместно с Руфиной, если не все, то почти все без проблем смогли рассчитаться с нами. Тысяч 30 пропали, но около 25 из них пропали не потому, что кто-то уклонялся от оплаты, а из-за патологической неспособности Руфины довести любое дело, даже совершенно элементарное, до конца. Она просто бросила этим заниматься. А до того некоторые наши бывшие студенты перестали платить, потому что на присылаемых им счетах сумма долга не уменьшалась по мере того, как они делали платежи.

В гараже я брал половину стоимости курса, то есть две тысячи долларов, но уже вперед. Сил на сбор денег задним числом у меня не хватало. Не нравится, не покупай! Я уже мог позволить себе эту сумму брать вперед.

Затем мы сняли помещение. Студентов теперь можно набирать сколько угодно, к этому времени поле боя полностью очищено и от Руфины, и от ее партнеров. Те, кто не мог доехать до нас из Сан-Франциско и кто вообще не говорил по-английски, могли от безысходности пойти к Чуку с Геком или к десятку таких же крохотных классиков по 5–6 человек. Но это была не наша аудитория. Мы из всей этой истории вышли в хорошей форме. Мало того, у меня брали неограниченное количество выпускников (до 30 человек одновременно доходило!) в громадную компанию Компак по 5 долларов за час, с неограниченными сверхурочными. Вот тебе и первая работа, и производственная практика.

Поскольку теперь мы снимаем офис – это расход. Поскольку в офисе теперь есть постоянный сотрудник – это тоже расход. Поскольку надо нанимать приглашенных преподавателей (что, как легко догадаться, тоже расход), я уже не могу брать половину прежней цены даже вперед. Не получается так! Подождать могу, а совсем не брать – нет.

Тогда я решаю брать половину вперед и половину задним числом, после трудоустройства. Все по-честному. Если за 6 месяцев после окончания курсов человек не нашел работы, он ничего не должен, даже если нашел работу на следующий день.

Но тут подкралась проблемка с совершенно неожиданной стороны: контингент за год изменился кардинально. Если первые 70 человек были людьми отчаянными, крайне мотивированными на борьбу за выживание, то сейчас у нас уже совершенно другая публика. Часть из них заранее программирует себя на неудачу и предпочитает идти к нам именно потому, что случись неудача – цена её вдвое ниже. Но, как мы с вами понимаем, при таком подходе и вероятность неудачи у них на порядок выше. То есть с них задним числом ничего не получить. Они не ищут работу вообще или пошлют пару резюме, но трубку уже не снимают. Странный народ, но именно этих мы невольно начинаем к себе притягивать.

Вторая категория, которых мы не хотим еще сильнее, но они к нам тянутся со страшной силой, – это убежденные проходимцы, которые рассчитывают не заплатить после трудоустройства. Уклонение от оплаты происходит в разных формах. Например, помню одну женщину, которая после окончания курса ещё 6 месяцев повторяла курс несколько раз с другими группами, но работу не искала. На следующий день по истечении 6 месяцев она разослала резюме и через неделю вышла на работу. Так вот, она искренне была убеждена, что ничего школе не должна!

Тут мы имеем дело с очень тонкими, но реальными критериями: кто должен платить и кто не должен? Что считать датой окончания курса? Как проверить, искал ли человек работу и не смог найти или вообще не искал? Если он вообще не искал, то должен ли он оплатить курсы или не должен?

Короче говоря, мы с этой схемой намучились основательно и поняли: так нельзя, ибо задним числом мы собираем только четверть от того, что реально заработали. Мало этого, так люди, которые нас обманывают, нас же и не любят! Это понятный психологический феномен: если человек сознательно у меня крадет, ему необходимо моральное оправдание. У хорошего человека красть очень плохо, а у плохого красть – уже не так плохо и даже вовсе нормально.

Пришел как-то студент (он уже работал, но похаживал в класс), отозвал меня в сторонку и, предварительно попросив на него не ссылаться, рассказал, что сегодня вышла на работу одна особа из наших выпускников и она попросила его не рассказывать, что она вышла на работу. Объяснила, что хочет сделать вид, будто с момента окончания курсов до её трудоустройства прошло больше 6 месяцев. Время было рабочее, я позвонил этой особе на домашний телефон и оставил сообщение на автоответчике, радостно поздравил ее с выходом на работу. Через пару часов она перезвонила, поблагодарила за поздравления и спросила, когда начинать платежи.

В принципе, если есть такая возможность, надо помогать людям и мозгами поскорее перемещаться в новую жизнь, не только телом.

Таким образом, социалистическое мировоззрение в своей экстремальной форме меня покинуло, но не окончательно. Сделали так: платишь все деньги вперед, благо уже не рецессия, работа есть, и деньги есть у людей. А если за 6 месяцев работы не нашел, то мы тебе вернем. Но теперь на твоей совести – доказать, что ты работу действительно ищешь. Для этого раз в месяц мы проводим семинар по поиску работы, где каждый отчитывается, как и что он сделал, чтобы трудоустроиться. Два семинара пропустил – извини. Окончанием курса считается дата прекращения посещения занятий, а не формальная дата окончания того или иного класса. За три года работы по этой схеме мы сделали возвраты 5 студентам. Действительно, не получилось у ребят, бывает. Никаких вопросов или дебатов, – вернули тут же.

А потом произошел обвал интернет-бума, и наша схема снова оказалась непригодной. Если человек не может найти работу из-за того, что ее просто нет, тогда что делать? Школа виновата, что рынок обвалился, пока ты в классе 4 месяца был? Нет, конечно. Но у тебя в контракте написано, что оплата только в случае нахождения работы. И ты действительно искал, но не нашел…

В итоге десять лет экспериментов по сочетанию социализма (то есть безответственности) и капитализма (то есть ответственности) привели к полной победе развитого капитализма: всё на твою ответственность, но в рамках установленных штатом правил. То есть в этом конкретном аспекте функционирования мы слились с местными учебными заведениями и перестали быть «русской» школой.

В только что снятый новый офис нужна копировальная машина. Мы не стали её покупать, а взяли в лизинг, то есть в долгосрочную аренду. Если машина пять лет у нас простоит, то станет нашей собственностью. А нам необходимо размножать материалы в большом количестве, поэтому маленькая машинка не годится, нужна офисного уровня, то есть довольно громоздкий и тяжеленный агрегат.

Приходит грузовичок с копировальной машиной. С ним – двое работников, которые должны машину поднять в наш офис и собрать. Потом придет наладчик и всё запустит. Спустили они машину с грузовичка, пользуясь вертикальным подъемником, не вручную. Пошли искать наш офис, и тут только до них дошло, что мы находимся на втором этаже. Они вошли, головой покачали: нет, говорят, в другой раз приедем, на второй этаж нам её не поднять, нужна специальная тележка, которая по ступенькам ходит. «Погодите, ребята!» – говорю я им. Захожу в класс, привожу оттуда десяток парней, которые хватают эту железку и в одну секунду её на второй этаж затаскивают.

Приходит через пару дней хозяин сервисной компании – интеллигентный американец лет сорока, худощавый. Смотрит на меня с укоризной и говорит: «Почто же ты, парень, всю свою будущую жизнь в этой стране вот так на кон ставишь своими рискованными действиями? А если, упаси Господь, кто-то на этом деле инвалидом станет или еще чего похуже? Неужели ты даже не подумал, что творишь?» А мне, честно сказать, даже в голову такое не пришло. Мы в ЦКБ и не такое сами грузили-разгружали.

Эта компания и сейчас нас обслуживает. 15 лет спустя мы переезжали в новый офис, и хозяин снова лично устанавливал нам новую систему. Я ему ту историю напомнил. Он говорит: «А я о ней и не забывал. С тех пор каждому новому сотруднику рассказывал эту историю, чтобы в случае, когда при доставке они нарвутся на такого, как ты, то не позволяли самодеятельность».

Здание, в которое мы переехали, представляет собой офис-кондоминиум из 14 офисов. То есть у каждого офиса – свой владелец. Два этажа, общая площадь здания – 14 тысяч квадратных футов. Мы снимаем площадь 800 квадратных футов: классная комната на 15 посадочных мест, офис, прихожая. Стоит нам это удовольствие два с половиной доллара за квадратный фут в месяц. Плюс электричество. Плюс телефон.

На момент нашего переезда половина офисов в здании пустует. Vacancy Rate на офисные помещения – 40 %. Рецессия на излете, но спрос на помещения пока не растёт. В 2000 году, через четыре года, мы снова будем искать помещение. Тогда свободных офисов будет всего 1 % по цене от 5 до 7 долларов за квадратный фут.

Из четырнадцати офисов в здании двенадцать принадлежат одному владельцу, инвестору. Назовем его Джим. Ему лет за 70, долгое время работал риелтором, сейчас на пенсии. У него несколько таких зданий, и, чтобы не скучать, он сам их сдает в аренду и сам присматривает за техническим состоянием, для этого у него есть пара рабочих.

Очень удобная особенность нашего лизинга: мы можем в любой момент расторгнуть аренду, у нас нет обязательств снимать помещение пять лет, как обычно предусмотрено контрактом. Правда, и владелец не связан пятилетним сроком на стоимость аренды помещения и может в любой момент повысить цену. Не совсем в любой, а раз в году, в годовщину контракта.

Кроме нас в здании размещаются турагентство, пара маленьких компьютерных консалтингов, дантист, акушерский сервис по вызову. Есть парковка для машин на 40 мест, нам всем хватает. Во всяком случае поначалу. Да и занятия мы проводим по вечерам, с семи до одиннадцати, в это время весь паркинг пустой.

Школьной лицензии на этот момент у нас еще нет, но скоро появится. Поэтому в сити-холле мы регистрируемся как технический консалтинг, – это наша корпоративная лицензия от штата Калифорния. Мы с женой инкорпорировались пару лет назад, для получения контрактов на тестирование, нас об этом попросили. Соответственно операции по обучению идут под этой корпорацией.

Вот несколько хохмочек из жизни студентов, записанных мною ранее.

Кто сказал, что анекдоты кто-то специально сочиняет? Их рождает сама жизнь. В подтверждение тому несколько реальных историй, подсмотренных мною в классной комнате. Имена участников событий по понятным причинам изменены.

После переезда в нормальный офис – а случилось это 1 мая 1996 года – количество студентов начинает расти. Самая серьезная проблема – преподаватели. С общетехническими дисциплинами (а мы устроили двухмесячное подготовительное отделение для тех, кто прежде компьютера в глаза не видел) еще не так страшно. Но с обучением тестированию пока довольно сложно – мало людей с опытом, пригласить некого.

Кроме того, у нас теперь проходят дневные занятия на подготовительном отделении. Надо бы и профессии днем обучать тоже, но сейчас это никак невозможно. Встаёт вопрос о том, что мне нужно уходить с работы, чтобы полностью заниматься школой. Выхода нет, всё к этому идет, это только вопрос времени. На это ещё влияют мои позиции с акциями компании, которые должны рвануть вверх, но ещё не рванули.

В итоге я уволился в ноябре 1996 года. Это позволило мне не только вести занятия днем, но и уделять больше времени студентам.

Теперь я каждому, индивидуально под его резюме, наговариваю на аудиокассету историю жизни. Фактически это ответы на вопросы: «Расскажите о себе. Что вас привело в эту профессию? Как вы себя видите через пять лет?» И еще по проектам, более технический разговор. Всего разговор минут на сорок пять, на час. У меня ребята его наизусть заучивали. Кому-то я по-русски наговаривал, другим по-английски. Как попросят, так и делал. Некоторые мне потом говорили, что в машине каждый день запись прослушивали. Впрочем, были такие, которые весь курс записывали на кассеты.

Как-то мне рассказали, что одна студентка сделала полный конспект моих лекций с этих аудиозаписей. Я попросил её показать. Начал читать и чуть со стыда не сгорел. Там серьезный технический материал весь пересыпан шутками-прибаутками. Такое читать невозможно, – воспринимается только на слух.

Я специально к этой студентке пришел домой, чтобы посмотреть её конспект. Дома было двое детей. Не успел я пару фраз сказать, как дети на меня набросились, как на родного. Оказалось, их мама – наша студентка, – чтобы одну мою фразу с кассеты записать, прокручивала ее вслух раз по десять. И мой голос стал для детей как бы частью среды их дома.

Очень интересными и увлеченными педагогами мы потихоньку тоже обрастали. При всей второстепенности этого момента в нашем деле я в принципе гордился тем, что среди наших педагогов процент людей с учеными степенями выше, чем в любом американском университете.

Как-то раз пришел поговорить один мужчина. Он собрал все русские газеты и по одной обходил все школы, которые там давали свою рекламу. Начал он с Сан-Франциско, поэтому до нас добрался в самом конце. Походил, поговорил с педагогами, со мной и говорит: «У вас московская школа».

Я призадумался. Действительно, не сто процентов, но на восемьдесят педагоги были из Москвы. Но были еще из Питера, из Одессы, из Минска и Киева тоже.

В том же 1996 году, летом, я дал объявления в нескольких индийских журналах – хотел вести занятия на английском языке. Дело пошло довольно легко. Многие студенты из стран СНГ тоже хотели учиться на английском. Особенно те, кто в языке был слабоват, хотели обучаться профессии на том языке, на котором потом собеседование проходить. Но было много людей с приличным английским, которые собеседования не боялись, но хотели учиться на родном языке. И книги наши, и все остальные материалы все равно на английском, но объяснения им хотелось получать по-русски.

Году в 1998 к нам в офис пришли двое, муж и жена, Саша и Эсфирь. В прошлом они работали на гомельском телевидении. Саша был оператором высшей категории, а Эсфирь – режиссером высшей категории. Поначалу, приехав в США, они думали, что здесь им вернуться к прежней профессии не удастся, и занялись бизнесом. Они владели двумя магазинами на большой бизнес-плазе, и шла как-то жизнь. Но тут на их плазе затеяли ремонт с реконструкцией и выселением. А Саша и Эсфирь к этому времени обжились в стране, избавились от страхов первоначальной адаптации и подумали: надо бы заново начать делать то, что они любят: кино!

Они пришли к нам с таким предложением: они нам по символической цене сделают фильм на 25 минут. (Мы также оплачиваем его прокат по WMNB, спутниковому русскоязычному каналу, на всю страну.) Нам – реклама, а им для раскрутки важно собрать качественное портфолио. Так и договорились. Мы зарабатывали хорошо, и даже если от этой рекламы не последует никакой финансовой отдачи, то наши родители этот канал смотрят целый день. И в тех домах, где они живут, все пенсионеры русское вещание сутками не выключают. Им будет приятно.

Сделали фильм, прокрутили его по телевизору. Наверное, несколько человек в итоге приехали к нам учиться по программе для приезжих. Но было много звонков и разговоров. Какие-то московские знакомые нас опознали в разных уголках страны и позвонили потрепаться. Было забавно.

Через год я подумал, что надо это мероприятие повторить, и спросил, возьмутся ли Эсфирь и Саша за новый сюжет. У них за год бизнес хорошо пошел. Они уже делают фильмы со свадеб и других торжеств. И режиссуру, и съемку, и монтаж – все очень качественно. На русском сегменте рынка специалистов такого уровня нет. Мы договорились, и в 1999 году вышел второй сюжет о нашей школе.

Вот реальное описание моего рабочего дня в ту пору. Запись сделана 12 лет назад, но, перечитав, могу подтвердить, что она вполне отражает наши тогдашние реалии.

Ровно в десять утра я подошел к двери моего кабинета, расположенного в офисе школы, держа ключ в руке. Мне пришлось поспешить – за дверью звонил телефон.

Звонила Лана из Ванкувера. Лана – одна из наших лучших студенток. После шести лет, проведенных в Израиле, ее семья переехала в канадский Ванкувер. Через неделю после переезда Лана оставила детей на мужа и отправилась к нам на учебу. Её английский в то время был, что называется, на нуле.

Училась Лана самоотверженно и достигла необычных для студента высот, но дальше с ней произошло то, что подкосило уже многих: она закомплексовала на незнании языка. Обычно в таком случае человек задает себе и всем вокруг сакраментальный вопрос: «Как я могу искать работу, если не владею английским языком?»

После этого возможны разные варианты развития сюжета. Но успешный, то есть ведущий к получению работы, вариант выглядит довольно просто: надо выучить то, что необходимо для получения работы, а именно: вызубрить своё резюме, рассказ о себе, рассказ о местах предыдущей работы, что и как ты там делал, почему поменял работу, какую работу хочешь получить и почему. Дальше надо звонить по агентствам, ходить на ярмарки вакансий, на собеседования. Через месяц-другой выяснится, что ты вполне достаточно владеешь английским, чтобы получить работу. Это не умозрительная схема. Это – реальный жизненный опыт десятков людей, через который они прошли на моих глазах.

Короче говоря, несмотря на мои попытки внушить Лане, что действовать надо именно так, как я описал выше, она вернулась в Ванкувер и отправилась на курсы английского языка. Сейчас она звонила мне, чтобы уточнить некоторые моменты её резюме, так как она, наконец, пришла к мысли, что пора приступать к поиску работы.

Пришла она к этой мысли не оттого, что овладела языком. Просто в Ванкувере спрос на тестировщиков оказался невелик. После того, как несколько наших выпускников выскочили на работу в течение двух-трех недель, началось если не паломничество, то постоянное присутствие канадцев в нашей школе (кстати, все они как один переехали из Израиля). То есть из чисто рыночных соображений засиживаться Лане было нельзя.

Лана зачитывает мне вслух некоторые фразы из её резюме. Мне становится физически не по себе. Практически каждое слово переврано до неузнаваемости. Аdvertisement она произносит как «эдвертисмент», typical как «тайпикал». Я ответил на ее вопросы, но не удержался и спросил, как ей удалось за несколько месяцев, так и не научиться правильно произносить слова из собственного резюме. Лана не поняла, о чем речь. Она со свойственной ей добросовестностью ходит на курсы английского языка и чувствует явный прогресс. Видимо, считает она, ей нужно больше времени. Ох, уж эта наша страсть к изобретению велосипеда!

Сегодня в школе у меня нет уроков ни утром, ни вечером. То есть весь день состоит из сплошных аппойнтментов. В основном я составляю резюме или наговариваю на магнитофон, что и как надо говорить на собеседовании по конкретному резюме. Бывает, кто-то захочет поговорить, прежде чем записаться на курсы. Бывает, приходят из компаний или агентств поговорить о практике.

Сегодня день начинается с двух очень похожих встреч. Исаак приехал из Колорадо. Он знаком с несколькими нашими выпускниками. Исааку за 50, он получил серьезную травму на работе, за его переобучение платит штат, профессия тестировщика для него внове. Исаак – человек серьезный и обстоятельный. Примерно раз в неделю он приходит с новыми вопросами по резюме: «А что, если?.. А если меня спросят о…, что я должен сказать? Я написал тест-план, посмотрите, всё ли в порядке, и дайте ваши замечания».

Второй разговор с Мишей. Он из Ванкувера, куда переехал из Израиля. В Израиле за несколько лет Миша дослужился до завуча школы, что для нового репатрианта можно рассматривать как головокружительную карьеру. Ему тоже около 50 лет. Очень дотошный и обстоятельный мужчина. Несколько его ванкуверских друзей учились у нас раньше и быстро нашли работу. Миша умом понимает, что выучиться на тестировщика и найти работу вполне реально, но червь сомнения его гложет, и это хорошо заметно со стороны.

Идёт обычная работа. Я отвечаю на вопросы по существу и стараюсь приободрить собеседника, что не менее важно. Случалось мне порой беседовать с такими оптимистами, которых приходится немного приближать к реальности, хотя это все равно редко помогает. Да может, и к лучшему! Полуграмотный оптимист имеет в сто раз больше шансов найти работу, чем упавший духом отличник.

Следующий – Саша. Молодой парень лет 25, из Уфы. Окончил Уфимский университет по специальности «преподаватель английского». Приехал в Америку по туристической визе. Проучился у нас четыре месяца и пошел искать работу. Несмотря на гуманитарное образование, Саша обладает ярким техническим дарованием. У него очень нестандартное мышление. При таких талантах ему бы ещё иметь разрешение на работу! Но его как раз и нет. Сейчас многие компании охотно спонсируют рабочие визы (Н1В виза), но далеко не все. Мы договариваемся, что если найдется наниматель, который не захочет оформлять визу, то спонсором выступит наша компания, что уже не раз случалось. Саша уже ходит на собеседования, но его ситуация не совсем стандартная, его спрашивают об иммиграционном статусе, о процессуальных тонкостях найма через третью организацию. Около часа мы тратим на эти вопросы. Пользуясь случаем, я ещё раз «гоняю» его по резюме.

Звонок. Это Триша. Она работает в агентстве, которое занимается, в частности, профессиональной реабилитацией людей, получивших травмы на производстве.

Полгода назад Триша прислала к нам учиться Харбанса – индуса, ранее работавшего механиком по обслуживанию станков с ЧПУ. В него отлетела какая-то болванка, и вот уже три года ему делают операцию за операцией. Что-то с ключицей и, видимо, не только с ней. Харбанс – славный дядька, неторопливый и жизнерадостный. Он отправился на практику в компанию, но тут выяснилось, что после двух-трех часов активного пользования компьютерной «мышкой» у него начинаются сильные боли в области шеи. Насколько я понимаю, он сидит в неудобной позе, и мышцы руки находятся в постоянном напряжении. Это напряжение распространяется на плечо, а потом на мышцы шеи. На прошлой неделе он пришел совсем подавленным и сказал, что его посылают на освидетельствование, чтобы выяснить, не противопоказано ли ему вообще пользоваться «мышкой».

Сейчас Триша позвонила мне сказать, что Харбанса направили в специальную лабораторию, где конструируют «мыши» для людей с различными физическими проблемами. Там есть и такие «мыши», например, что управляются коленкой или стопой. Если Харбансу подберут что-то подходящее, то мы продолжим наши совместные усилия.

Стук в дверь. Входит Алик – очень симпатичный парень лет 30, с Камчатки. Работал на рыболовецком судне. Приехал по гостевой визе, пытается найти себя в Америке. Очень сочно рассказывает о рыбной ловле, о бочках с лососевой икрой и почем это можно приобрести у камчадалов.

Алик представляет собой любопытное сочетание абсолютно русского человека с яркой семитской внешностью, неизвестно как ему доставшейся. Я пытаюсь склонить его позаниматься с кем-то индивидуально, чтобы выучиться на программиста. Тогда получить рабочую визу будет намного легче. Но единственный человек, которого я могу рекомендовать, сможет приступить к занятиям не раньше, чем через полтора месяца. Алик всерьез задумывается о профессии тестировщика. Я советую ему посетить несколько уроков, чтобы определиться. Плюс ко всему он живет в Сан-Франциско, машины пока не имеет. Видимо, и с английским не все гладко.

Звонок из Бостона. Анатолий видел сюжет о нашей школе по телевидению. Несколько раз звонил раньше. Я пытался отговорить его от приезда на учебу в Калифорнию, поскольку в Бостоне есть несколько хороших школ, где готовят программистов. Но Анатолий настаивает. Во-первых, он хочет стать именно тестировщиком, так как опасается не потянуть профессию программиста. Во-вторых, он давно думает о переезде в Калифорнию.

Начинаем придумывать, как его поселить недалеко от школы. По цене ему лучше снимать комнату вместе с кем-то. У нас сейчас учится трое студентов из Канады. Через три недели они уедут, и их квартира освободится. Возникают два вопроса: 1) где жить Анатолию эти три недели? 2) где ему найти соседей, чтобы снимать квартиру совместно? Вскоре к нам должны приехать несколько человек из Орегона, Сан-Диего и Вашингтона. Пытаюсь свести их вместе, чтобы они договорились о времени приезда и условиях съема жилья. С тремя мужчинами еще не так сложно. Тяжелее, если народ разнополый.

В дверь просовывает голову Джим. Он владелец половины здания, где расположена школа. Мы арендуем половину его владений. Я уже догадываюсь, что Джим хочет сказать: соседи по зданию опять жалуются, что наши студенты разбрасывают окурки где ни попадя.

Начало этой эпопеи было очень забавным. Полтора года назад Джим пришел и спросил: «Почему весь ваш участок замусорен окурками?» Я ему отвечаю: «Неплохо бы урну поставить, а то ведь при всем желании окурки выбрасывать некуда». А он мне с возмущением отвечает: «Но ведь ваши студенты видят, что урны нет! Значит, им надо пойти туда, где есть урна, например, в квартале отсюда. И там ею воспользоваться!» – «Cultural differences, – пояснил я ему. – Они не могут понять, что до урны надо идти целый квартал».

Урну поставили. Но оказалось, что и несколько шагов не каждый может сделать. Те окурки, что остались лежать на асфальте, дворник периодически подметает. Но те, что упали в траву, собрать уже невозможно. Соседи, особенно турагентство, жалуются, что мы им отпугиваем клиентов.

На этот раз у Джима другая проблема: «Почему ваши студенты, когда ходят в туалет, забывают ключ в двери? И даже иногда оставляют его на ночь? В туалет могут проникнуть посторонние. Женщины из других офисов боятся заходить в туалет, вдруг их там кто-то поджидает». – «Не беспокойтесь, – говорю, – это дело поправимое. Сейчас всюду – и в школе, и в туалете – развесим объявления на русском языке. Не будут ли женщины обеспокоены, увидев объявления на непонятном языке?» – «Не знаю, – говорит Джим, – на всякий случай я их предупрежу».

«Счастливый человек!» – думаю я, глядя ему вслед. У меня перед глазами, как наяву, встает профтехучилище в Казани, где я побывал в командировке лет 15 назад. Там пол в туалете, от самой входной двери, был покрыт по щиколотку… Догадайтесь чем. Привидится же такое!

Захожу в интернет, чтобы проверить почту. Получил письмо из Женевы, из самой Швейцарии. Руководитель проекта спрашивает, не пришлют ли ему пару практикантов. Его приятель из Саннивейла очень рекомендовал нашу школу.

В голове у меня возникает тысяча и одна проблема. Сколько стоит перелет и кто за него заплатит? Сколько стоит жильё в Швейцарии и хватит ли на это тех денег, что платят практикантам? Нужно ли им разрешение на работу? Как быть, если у практикантов нет американского гражданства, а есть российское или израильское? На какой срок рассчитана практика? И пошло-поехало…

Сочиняю подробный ответ. Чем это всё закончится?

Следующий аппойнтмент с Сергеем. Он окончил курс месяц назад и пришел посоветоваться о том, как лучше искать работу.

– Какие проблемы? – спрашиваю я его.

– Надо что-то подправить в резюме.

Смотрю на резюме – выглядит оно очень солидно, и никаких явных проколов в нем не видно.

– Почему вы считаете, что надо менять резюме?

– Никто мне не перезванивает, – говорит Сергей.

Начинаем ставить диагноз.

– Сколько резюме вы отправили за этот месяц?

– Пять.

– Почему не сто пять?

– Хочу проверить, работает ли резюме? – отвечает он.

Странно… Вроде бы на уроках мы много раз говорили на эту тему. Придется повторять индивидуально.

По сравнению с тем, как это происходило пару лет назад, в процессе поиска работы появилось два новых элемента. Во-первых, резюме в сегодняшних условиях работает статистически. То есть для того, чтобы понять, насколько оно хорошо или плохо, нужно его отправить в десятки агентств и компаний. Во-вторых, тот, кто ищет работу, не может ждать, пока ему позвонят и станут уговаривать выйти на работу. Послать резюме недостаточно. Надо самому позвонить и переговорить с тем, кто подыскивает людей на ту или иную должность. Конечно, есть специалисты, которых просто рвут на части, но, как правило, это не только что закончившие школу выпускники.

Сергей вроде бы соглашается. Но видно, что это не то, что ему хотелось бы услышать.

Звонок. Это Жорик. Он уже несколько лет работает. Звонит не часто, но всегда по одному и тому же вопросу: «Нет ли у вас в школе симпатичной одинокой женщины лет 30–35?»

Вопрос этот может звучать в разных вариантах. Например: «Ваша школа участвует в русской ярмарке, которая скоро состоится в «Джуйке?» – «Участвует, а что?» – «Можно, я приду, посижу за вашим столиком? А если подойдет кака-нибудь женщина лет 30–35, вы меня с ней познакомите?» – «Хорошо, – говорю, – а что, если она замужем?» – «Тогда спросим, есть ли у неё незамужняя подруга? Мы же не с улицы. Сидим организованно, на культурном мероприятии…»

Ещё звонок. Это Валентина. Она уже год работает тестировщиком. Под Новый год они с мужем купили дом. «Приходите в гости, – приглашает. – У нас на участке скоро клубника поспеет. Это вам не из магазина – пальчики оближете».

Мы клубнику очень уважаем, объясняю я, но со временем туго. Мы ужасно затюканные.

– А мы не затюканные? – говорит Валентина. – Встаешь в пять утра, хватаешь лопату и на огород. Потом на работе сидишь целый день. Приходишь домой – опять за лопату. И так до самой ночи. У меня вон уже и радикулит прорезался. Теперь муж в одиночку копает.

– Да сколько же там у вас земли-то? Колхозное поле, что ли?

– Поле не поле, а восемь соток. Причем сплошная непаханая целина – застрелишься её лопатить.

– Так может, её просто травкой засеять? – высказываю я наивное предположение.

– Куда ж тут травкой заниматься, когда в магазинах не продукты, а отрава сплошная? Так что не валяйте дурака, приходите в гости. Клубника краснеть начинает.

Хочу домой… Надо еще к завтрашним урокам кое-что посмотреть. Завтра у меня четыре часа занятий утром и четыре часа вечером. В перерыве надо сделать пару резюме и перезвонить десятку человек. И клубники с грядки тоже хочется. Магазинная клубника на вкус стала отличаться от морковки чисто символически. А времени не хватает не только на клубнику.

Ладно, доживем до вторника, а там разберемся!..

Как-то раз (тогда мы только-только переехали из Сан-Франциско в Маунтин-Вью) звонит телефон. На одном конце моя жена, а на другом молодая женщина Лора, которая только что переехала с мужем из Лос-Анджелеса. Её муж получил работу в одной из компаний Долины, и вот они на новом месте ищут новых и старых друзей. Мой номер телефона ей дали в «Джуйке», где кто-то назвал мое имя. Лора настаивает, что в девятом классе я был ее бойфрендом.

Начинается уточнение деталей:

– А вы откуда?

– Из Москвы. И он из Москвы.

– А где вы жили в Москве?

– На Октябрьском Поле.

Да, вроде сходится. Моей жене всё это не очень нравится. Но тут выясняется, что бойфренд Лоры был двоечником.

– Это не тот, – говорит жена, – мой был отличником.

– Ну, надо же! – огорчается Лора. – А я думала, мы будем дружить, а то мы никого тут не знаем.

– Это не беда, – говорит жена. – Дружите с нами!

Так и подружились.

У Лоры в Лос-Анджелесе осталась замужняя сестра с ребенком. Когда я начал обучать тестировщиков, Лора пристально за этим наблюдала, и вскоре из Лос-Анджелеса приехал к нам учиться Лорин свояк, муж её сестры, Прораб.

Волею судеб Прораб оказался моим первым иногородним студентом и одновременно хорошим товарищем на долгие годы.

Профессия тестировщика давалась ему нелегко. Но у парня характер легкий, неунывающий. Плюс и в общении человек он очень приятный. Взял его знакомый менеджер сначала на полставки, за 11 долларов в час. Потом на полную ставку. Потом накинули до 13 долларов в час. Потом его должность переросла в постоянную. А потом стал Прораб крутым тестировщиком, в серьезных компаниях работал и сейчас продолжает работать по этой профессии, а ему уже за шестьдесят.

Сидим мы как-то с Прорабом в корейской бане, паримся. Прораб рассказывает, что старый московский приятель переслал ему его собственные письма, написанные в первый год после окончания института, когда ему довелось строить здание райкома партии где-то в Якутии. И показывает мне прямо в парной эти письма, которым лет уже под тридцать. А письма просто бесподобные – не оторваться! Описание природы, охота в тайге и все в таком роде. Интересно, что разговорная речь у Прораба вовсе не на таком уровне, чтобы его можно было заподозрить в написании приличной прозы.

Он свои литературные подвиги опубликовал на одном форуме, потом принялся дальше живописать свои приключения и охватил большой период времени. Стал Прораб народным писателем. А началось все с писем в корейской бане. Потом он решил издать книжку, нашел издательство, а там ему говорят: «Ты из интернета убери, а то книжку никто не купит». Он и убрал. И нет больше народного писателя – остался просто тестировщик. А я ему тогда еще говорил: «Ты, Прораб, хочешь стать вровень с Пушкиным, и это неверный ход. Вот скажи, кто полезет в интернет читать Пушкина? А тебя читают».

85–90 % приходят учиться в наш класс по рекомендациям бывших студентов. Остальные нашли нас через интернет. У каждого свой путь. У меня – свой. Даже с тремя сотнями выпускников в год (а в 90-е годы бывало и по 500) мы имеем дело с законом больших чисел.

Обязательно кто-то будет недоволен, и ничего с этим поделать нельзя. Один мой студент о таких ситуациях сказал: «Подари ему свою машину – скажет, что не того цвета». Есть такие люди.

Он может быть недоволен, что не смог пройти 5–10 собеседований. Что на практике его никто не учил, как в школе. Что практика была бесплатной. Что на практике мало платили. Что не оставили работать по окончании практики. Что он бы и без всякой школы сам всему научился, хотя сам он ничего в собственной жизни никогда не сделал. Кому-то не нравится, что я – еврей, кому-то мой «мерседес» или «лексус». Пусть они сами разбираются со своими проблемами, а я буду со своими. Тогда есть шанс их решить.

Никто из нас не может контролировать других людей. Но мы имеем возможность сосредоточиться на своих действиях и постараться так работать, чтобы не подавать кому-то повода для иллюзий, что он может тут получить. Но это помогает, только если человек ищет ответ на вопрос. Если же он верит во что-то (собственную непогрешимость, что ему все должны и проч.), то с верой бороться бесполезно.

В 90-е годы у «Джуйки» в Пало-Альто был большой грузовик и при нем – водитель на постоянной ставке, из русских эмигрантов. Наверное, этот грузовик гоняли по самым разным нуждам, но была у него одна замечательная функция – развозить дареные вещи по новичкам.

Вещи – это одежда, мебель, телевизоры, самая разная аппаратура, посуда, торшеры, картины на стену и всякая другая всячина, попадающая в «Джуйку» при скорбных обстоятельствах. Когда умирает пожилой человек, живет ли он в субсидированной или обычной квартире, жилье это нужно быстро освободить. Естественно, для этого необходимо вывезти из квартиры всё, что не забрали родственники. А это практически вся обстановка, за исключением дорогих картин, хрусталя, столового серебра и чего-то особо ценного. Для беженской эмиграции 90-х «джуйкин» грузовик представлялся чем-то сказочным, почти как сани Деда Мороза.

Те вещи, которые никто не взял, «Джуйка» отдает в благотворительный магазин секонд-хенд, их тут целая сеть – «Goodwill» называется.

Понятно, что водитель в одиночку не может освободить целую квартиру. Поэтому с ним едут волонтеры – молодые ребята покрепче, за помощь им разрешается взять из вещей всё, что захотят (не злоупотребляя, конечно). Иногда с ними едут родственники и сами новички-переселенцы, если есть силушка молодецкая.

Однажды, когда мы ожидали приезда в США на ПМЖ наших друзей, я позвонил в «Джуйку» и попросил дать нам знать, когда будет что-то подходящее. За месяц до их приезда мне перезвонили и сказали, что есть очень хорошая квартира (в смысле обстановки), но забирать вещи надо завтра. Так что всё это хозяйство ещё месяц дожидалось новых владельцев у меня в гараже.

Однажды по нашей родственной цепочке в США приехали новые переселенцы, родственники. Нам выделили объект для потрошения, но туда следовало прибыть к трем часам дня. А ребята только что приехали, и с утра мы повезли их в недорогой магазин, где всё отдают со скидкой 25–35 %, на базовый шоппинг. Парень увидел там вина по полтора доллара за бутылку (обычно такое вино стоит 4–5 долларов) и две бутылки себе в корзину положил – отметить вечером переезд и новоселье. Но мне было неловко видеть, как он тратит свои копеечки на вино. Я сказал, что дам ему на это замечательное мероприятие пару бутылок из своих запасов. Вообще я не люблю, когда деньги на ерунду тратят прежде, чем начать их зарабатывать. Сделали мы покупки, вернулись в квартиру наших родственников, разгрузились там и пошли на дело, то есть брать квартиру.

Видимо, покойный был большим жизнелюбом – жил стильно. Мебель у него с финтифлюшками, одежда ковбойская: замша с бахромой, сапоги тисненой кожи с каблуками. Его 80-летний брат вытаскивает откуда-то из каптерки ящик с бутылками вина. «Вино кошерное?» – интересуюсь я, абсолютно в шутку. Брат покойного очень загрустил и сокрушенно-виновато замотал головой: нет, мол, не кошерное. Я его успокаиваю: «Не волнуйтесь, мы сами над ним помолимся, и всё будет в порядке». Он обрадовался – то ли шутке, то ли тому, что вино заберут и помещение от него освободится.

Вернувшись с погрузочно-разгрузочных работ, мы затащили в квартиру родственников всё, что было получено в этой акции. Ящик с вином я внёс последним. Открыл коробку – ни фига себе!!! Там вина по 60–80 долларов за бутылку! Говорил же, что покойный был большим жизнелюбом. Родственник бутылочки аккуратно в кухонный шкаф расставляет и говорит мне с довольной улыбкой: «Здорово получилось. А могли бы потратить три доллара на те две бутылки!»

Взяли у нас в приличную компанию трех практикантов тестировать антивирусный софт. И всё бы ничего, но одного практиканта посадили заражать компьютер вирусами из «ящика Пандоры», чтобы потом было что тестировать – ловит антивирусник эту бяку или не ловит? Представьте себе, существуют некачественные вирусы, которые плохо переносятся с носителя на компьютер. Но есть методы, позволяющие заставить даже такой ленивый вирус переместиться по назначению. Говоря шершавым языком резюме, человека посадили создавать Test Environment.

Не знаю, как уж у него такое вышло (хотя, понятно, бардак у них там творился в компании), но вместо одного компьютера заражению подвергся весь корпоративный нетворк. Свалили вину на практиканта и с той поры перестали брать новых.

Те, кто думают, что любая компания возьмет на бесплатную практику сколько угодно практикантов, сильно заблуждаются. Многие не возьмут даже бесплатно – от греха подальше.

Приходит ко мне как-то начальница отдела кадров гигантской японской компании, которая производит фотоаппараты, принтеры и сканеры. На тот момент как раз входили в моду all-in-one – «всё в одном корпусе», еще и факс в придачу. И проливает кадровичка бальзам на моё сердце, спрашивая, не перепадет ли ей славных русских практикантов-тестировщиков от наших щедрот.

– О чем разговор?! Конечно! – говорю. – А раньше-то вы практикантов где брали?

– Раньше, – говорит она, – брали в сити-колледже.

– А чем теперь не подходит сити-колледж? Случилось что?

– Понимаете, – кадровичка немного мнется, – наша компания выполняет госзаказы. Мы обязаны выполнять требования для того, чтобы соответствовать статусу Equal Opportunities Employer, (то есть никого не дискриминировать при найме, и не только).

– А что? Есть проблемы?

– Да. У нас белых не хватает.

Какие-то странные люди постоянно приходят ко мне с разными предложениями по бизнесу. Самый распространенный вариант начинается со слов «хочу открыть филиал вашей школы в Сан-Франциско (город может меняться). Я сниму помещение, поставлю компьютеры, а вы соберете народ, и будем вместе учить». С этими просто. Десять минут – и всего делов.

Иногда какие-то люди из России приезжают в поисках каналов для отмывания денег.

– Администрация Новосибирской области выделила 10 миллионов долларов на повышение квалификации безработных. Мы их будем к вам привозить. Сколько курс стоит, 4 тысячи? Нормально. Мы вам перечисляем 10, а вы нам 6 шлёте обратно на счет в американском банке, номер мы дадим.

– А зачем нужны тестировщики в Новосибирской области?

– Да какая им разница, что учить? Там чему ни учи, работы никакой нет.

Тут приходит еще один, и такую страшную аферу предлагает, что хоть из страны после этого уезжай.

– Понимаете, – говорю я, – мы в бизнесе уже пять лет. Нас тут каждая собака знает. Если я так поступлю, то мне тут больше не подняться никогда.

У него глаза озаряются восторженным сиянием.

– Пять лет! – он подскакивает на стуле. – Самое время кинуть!!!

Было мне года 22–23, сидел я в ЦКБ связи за столом, работал и никого не трогал. Идёт мимо престарелая, в сущности, худющая деваха лет 27 и говорит с вызовом:

– Ну что, вундеркинд физматшкольный, загадку отгадаешь?

И уходить, главное, не собирается.

– Что там за загадка? – интересуюсь я.

Она охотно излагает суть вопроса:

– Слово из трех букв.

«Опять!» – с тоской подумалось мне.

– Первая буква слова – это вторая буква слова УХО.

«Ну, точно, к бабке-гадалке не ходи!»

– Вторая буква этого слова – это первая буква слова УХО.

– Я сразу понял.

– А тре-е-етья буква этого слова… Это последняя буква слова…й!

Деваха смотрит на меня с победным видом и отчаливает к своему порту приписки в соседней лаборатории.

Эту историю я вспоминаю каждый раз, выходя к доске. В нашем модном инструменте автоматического тестирования под названием Microsoft Test есть одна функция, без которой ничего сделать нельзя. Мы ее, соответственно, изучаем очень детально. Я выхожу к доске, пишу название функции и в скобочках показываю, что принимает она три аргумента: «Функция WFndWndC возвращает handle от окна. Она принимает три аргумента».

ПЕРВЫЙ аргумент этой функции – это title окна.

ВТОРОЙ аргумент этой функции – это класс этого окна.

А ТРЕ-Е-Е-ТИЙ АРГУМЕНТ этой функции – это… (внутренняя борьба за непроизнесение) … флажки, которые уточняют параметры окна!

Был у нас один выпускник. Взяли его на работу за 25 долларов в час, и именно на автоматизацию. Часто так бывает: чего ты совершенно не знаешь, на то и берут. Ничего страшного, конечно, разберешься на месте, когда приспичит.

Вышел он на работу, пишет скрипт по правилам, а эта сама функция WFndWndC ему вместо handle (числа, приписанного окну операционной системой в момент создания) возвращает кадухес, то есть ничего хорошего, а если быть совсем точным, то просто ноль. Что значит: «не могу найти того, что ты ищешь».

Человек пять по телефону целыми днями инструктируют его, как поймать окно. Хотя, конечно, ничего там нет необычного, кроме орфографической ошибки в написании. Так вот, он три дня этот handle отлавливал и, наконец, отловил! Дорого это обошлось компании, если задуматься. Но рад человек невероятно. Приходит в школу – светится весь, что твой первомайский салют.

Я подумал, что надо нам учредить медаль или почетный знак – «За взятие Хэндла».

Поскольку я руковожу поисками работы нескольких сотен человек в год, у меня накапливается не то чтобы опыт, а скорее крик души, наподобие: «Англичане ружья кирпичом не чистят!» И хочется мне этим криком поделиться исключительно в практическом плане, с советами и рекомендациями. Сколько таких методических рекомендаций я отмахал в бытность старшим научным сотрудником по методам быстрого обучения!

Плечо раззудилось, и порыв разрядился в статью. Я ее предложил в частную русскую газету – бесплатно, естественно. Просто чтобы опубликовали.

Надо сказать, что частные издания, не субсидированные со стороны, постоянно берут рекламные статьи с публикацией платного объявления. Иногда сама статья идет как реклама, и рекламодатель за нее платит. Я не вижу проблемы заплатить за рекламу, но статья не носила рекламного характера. В ней говорилось о специфике прохождения собеседования выходцами из СССР. Я ее так и назвал: «Русские проблемы американского собеседования».

Хозяйка газеты говорит мне: «Опубликуем, не проблема, с вас 200 долларов – и всего делов». Мне 200 долларов не жалко, но за державу обидно. За что же, спрашиваю, 200 долларов, если нет ни рекламы, ни объявления.

– Да ладно вам! – говорит она снисходительно. – Вы не обеднеете.

Не обеднею, но у меня обалденный материал, из-за которого люди захотят в следующий раз купить твою газету, где, кроме перепечаток из российского и украинского интернета, нет ничего своего, абсолютно.

Звоню в ту газету, которую «Джуйка всем подписчикам бесплатно рассылает, «Новая жизнь» называется. Они там очень придирчивы, серьезно относятся к своему делу. Три штатных сотрудника вычитывают всё до буковки, до запятулечки. Но они рады: совершенно нет местного материала.

Статья выходит и имеет успех. Звонят в газету, звонят мне в офис, у людей много вопросов. И я начинаю в каждом номере (благо газета всего раз в месяц выходит, 11 выпусков в год) публиковать статью за статьей: о работе, о профессии тестировщика, о путешествиях, о веселых случаях на уроках (эти – самые любимые). На разных сборищах ко мне начинают подходить люди и обсуждать тот или иной материал. Если раньше я был широко известен в узких кругах, то теперь круг расширился.

Статьи я вывешиваю на сайте школы. На них начинают отзываться читатели из России и других стран СНГ. Всего я опубликовал их около семидесяти.

Приходит как-то бедный еврей к богатому и просит его научить, как разбогатеть? Богатый еврей соглашается и говорит:

– Для начала поищи и найди в своём доме листочки бумаги, которые с одной стороны исписаны, а с другой чистые.

– А зачем?

– Хороший вопрос! Мы сделаем из них тетрадку для учета расходов. Без учета расходов непонятно, где можно сэкономить.

– Если это так важно, то я могу купить новую тетрадку.

– Вот! – огорченно разводит руками богатый еврей. – Вот с этого всё и начинается!!!

Прораб, приехавший учиться из Лос-Анджелеса, как-то говорит мне: «Миша, ты даже не представляешь, сколько народу в Лос-Анджелесе пошло бы к тебе учиться! Тут людей непристроенных море, а там их просто океан».

В плане открытия филиалов и отделений на тот момент меня беспокоил только перегрев местного рынка. Если открывать филиал в Сан-Франциско или Фримонте, например, то все эти люди затем окажутся на том же рынке вакансий, что и наши студенты из Маунтин-Вью. То есть, нет никакого смысла это делать. Но если речь об отдаленном рынке, не пересекающемся с нашим, то почему бы нет? Нужно только, чтобы там, на месте, был правильный народ, который бы занимался школой, и нас не дискредитировал.

И, представьте себе, у Прораба оказались такие люди в Лос-Анджелесе! Два брата из Гомеля. Один – помоложе – программист. Только что приехал, английский почти на нуле, не может найти работу, зато может освоить и преподавать тестирование. Тем более, что мы можем его у себя отстажировать. Второй брат – постарше – кандидат наук, не может найти работу по специальности и чем-то второстепенным занимается. Очень честный и приличный человек. Надо с ним переговорить, может, заинтересуется.

Переговорили, договорились. Дали объявление вместе с моей статьей в лос-анджелесских русских газетах, по местному русскоязычному телевидению реклама прошла. Я приехал в Лос-Анджелес на несколько дней, чтобы провести собеседование и общее собрание для заинтересовавшихся. Прораб тоже приехал и выступил на презентации с рассказом о своих приключениях. Желающих поступить на курсы оказалось слишком много. Многие уже знали про нас от знакомых, живущих в Силиконовой долине.

Я провел отборочное собеседование с желающими учиться. Помню женщину, лет этак хорошо за пятьдесят, с нулевым английским. Она просто навзрыд рыдала, когда я сказал, что не могу ее взять, поскольку она не сможет искать работу. Была она очень интеллигентной, я бы даже сказал, аристократической внешности.

Гриша – старший из братьев – исполнял обязанности менеджера. Он снял помещение где-то в районе West Hollywood, эпицентре тамошней русской жизни. Купили компьютеры на собранный со студентов аванс, организовали две группы, и понеслось!

Довольно быстро выяснилось, что контингент в Лос-Анджелесе по настрою сильно отличается от нашего. Думаю, открой я в тот момент отделение в Сан-Франциско (а было это весной 1996 года), то картина была бы очень схожей. Многие студенты ожидали, что им принесут что-то на блюдечке, и сами сильно напрягаться не хотели. Вот те на! Расклад между «бодрыми» и «квёлыми» примерно 50 на 50. «Бодрые» по окончании курса массово поехали в Долину и пошли на практику в Компак (я за них договорился). Кое-кто в Долине затем остался, остальные вернулись в Лос-Анджелес. Практически все тут же нашли работу, как в Северной, так и в Южной Калифорнии. Кто не мог приехать на практику, но искал работу на месте, тоже находили её. Но половина выпускников не отослала ни одного резюме. Кстати, все резюме я делал в телефонном диалоге, своей рукой.

Ещё я снимал видео в своем классе и отсылал им кассеты для выравнивания уровня преподавания. Одного из наших самых лучших выпускников, поработавшего в Компаке, я откомандировал в Лос-Анджелес для усиления связи между двумя нашими центрами. Сам пару раз туда приезжал, чтобы какие-то занятия провести.

Потом мы сделали еще один набор. Картина к лучшему не поменялась. Встал принципиальный вопрос: нужно ли нам отделение с пятидесятипроцентным, в лучшем случае, трудоустройством? Ответ: нет, не нужно. Это не тот результат, ради которого стоит тратить силы.

Гриша, его жена и его брат вскоре нашли работу тестировщиков, настолько их все это пробрало. Некоторые из наших выпускников стали потом очень успешными репетиторами. Я к ним частенько народ направлял, когда мне звонили из Лос-Анджелеса. Да и тут, на месте, у меня часто спрашивают, где можно подучиться родственникам, живущим в Лос-Анджелесе.

Филиал просуществовал с полгода или чуть больше. И зарекся я с той поры отделения на стороне открывать.

На иммиграционных форумах часто вспыхивают дискуссии по очень распространенному сценарию. Например, аргумент: «Отмазался от службы в армии, дал взятку в военкомате. Как можно жить в такой стране?» Контраргумент: «Вот только не надо ерунду говорить, в Америке тоже взятки берут». Замените аргумент на любой другой, и дальше развернется такая же точно дискуссия.

То же и c вопросом об иждивенчестве, распространенном среди русской эмиграции и выросших здесь американцах. В каждом из обществ, в каждой из стран есть любые пороки: иждивенчество, воровство, коррупция, чиновничий произвол, убийства, наркомания, педофилия… Список можно продолжить. Сам факт наличия порока не имеет абсолютно никакого значения без его количественного выражения и без учета того, был ли человек принужден жить среди порока или сам сознательно выбрал такую жизнь.

В общем и целом американское общество исторически культивирует в людях веру в себя, в свою самодостаточность, способность достигнуть любых поставленных целей. Это открытое общество, где каждый может подняться с самых низов до самых высот. Ему не только никто не мешает, ему всячески помогают.

В тоталитарном обществе человек, естественно, рассуждает иначе: меня лишили возможности добиться всего самому, тогда вы меня и обеспечивайте!

В США вы сами решаете, как вам быть, где жить, по какой профессии работать, с кем общаться. И среди наших соотечественников есть невероятно много симпатичнейших и честнейших людей, во всех отношениях замечательных. Я многократно слышал из интервью российских артистов, что публика на концертах в Пало-Альто совершенно невероятная. Я с этим согласен абсолютно. От публики в Сан-Франциско мы отличаемся очень и очень сильно. Выбирайте!

Во времена функционирования лос-анджелесского филиала я записывал для тамошних студентов видеоуроки по автоматизации тестирования. Не специальное видео, а просто то, что происходило на моих уроках. А на них сидела очень упертая женщина, которая никак не врубалась в один фундаментальный момент, необходимый для автоматизации.

Всё, что пользователь Windows видит на экране, – это окошко. Кнопка – окошко. Картинка – окошко. Текстовое поле – окошко, и надпись с объяснением, для чего это поле, – тоже окошко. Это еще понятно. Идем дальше!

Когда программист создает диалог-бокс, то каждое окошко в нем имеет неизменное ID – число, приписанное намертво в момент создания этого интерфейса. Если миллион пользователей откроют на своих компьютерах, например, Notepad, откроют в нем диалог «Save As» («Сохранить как»), то у всех пользователей кнопка «Save» («Сохранить») будет иметь одно и то же ID. Продолжаем накручивать…

Вот конкретная операционная система на конкретном компьютере: в тот самый момент, когда отрисовывалась на экране кнопка «Save» в диалоге «Save As», кнопка эта получила уникальный (в пределах своей операционной системы) номер под названием handle. Когда окошко закроется, handle (то есть номерок этот) вернется в систему и будет выдан другому открывающемуся окошку.

Вот, собственно, и вся хохмочка. Обычно студенты легко проскакивают этот момент, и мы начинаем с ID и handle работать в скриптах. Но во время видеосъемки упорная женщина отказалась понимать разницу между этими двумя числами! Мне пришлось лицедействовать и изворачиваться, пока не возникло шуточное объяснение: «ID – это как родинка, всегда с тобой, а handle – это как прыщик, то есть, то нет!» Женщина успокоилась, и урок пошел своим ходом.

Это видео я отправил в Лос-Анджелес вместе с другими и забыл о нем. Через какое-то время звонит из Лос-Анджелеса студентка и слегка скандалит: почему там никто из преподавателей не может объяснить понятно? «Я после Гришиных объяснений думала, что я тупая! А оказалось, что нет, не тупая! Когда на вашем видео я услыхала про прыщик и родинку, то сразу всё поняла!»

Есть эпохальная история про недостойное поведение Зайца во время субботника в лесу. Она важна для понимания моей роли в учебном процессе, а особенно в процессе поиска работы. Она даже как-то перекликается с прыщиком и родинкой: объясняет простым языком сложные отношения.

Итак, история…

Субботник в лесу. Звери собрались и заняты делом. Медведь (Миша, это мой образ) за старшего, с красной повязкой на рукаве ходит. Вдруг к нему сразу несколько зверюшек возмущенных подлетают и наперебой галдят: «Заяц! Заяц! Миша, ты только посмотри!» Встревоженный Медведь идет разбираться.

Видит такую картину: сидит на пеньке Заяц в очень странном обмундировании. Он одет в презервативы. Они у него на передних лапах, на задних, на туловище. Короче, всюду. Медведь произносит сакраментальную, ключевую фразу: «ТЫ ЧТО ЖЕ ЭТО, КОСОЙ, НАШ СУББОТНИК ПОЗОРИШЬ?» У всех отклоняющихся от прямого курса, есть отмазка. И у Зайца она тоже есть: «Сами же вчера говорили: в х…вой одежде приходить!!!»

Прораб был нашим самым первым студентом, приехавшим издалека. Вслед за ним потянулись по одному люди из других краев, по наводке местных жителей. Очень интересно наблюдать за тем, как они себя ведут по возвращении домой.

Сначала приехал парень из канадского Ванкувера. Его жена – сестра одной из первых моих выпускниц. Способный парень, очень правильный по жизни, организованный. Вернулся он домой и тут же нашел работу. Проходит неделя – на его место едут сразу трое. У парня было много знакомых, всем им интересно, как это люди перепрыгивают в другую профессию. С чего бы? Он радостно со всеми делится. За последующие года четыре к нам из Ванкувера приедут сорок человек. И все они в принципе растут от одного корня.

Вскоре приехал к нам парень из Денвера, Колорадо. Тоже нормальный мужик, быстро соображает, основательный такой, лет сорок с небольшим. Возвращается он домой и сходу на приличную зарплату выскакивает. Все за него радуются. Я думал, что теперь из Колорадо к нам народ зачастит. Нет, месяца два уже прошло, а никого не вижу.

Тут он как-то позвонил посоветоваться по работе. Я его спросил, не удивляется ли народ, как это он так лихо поменял профессию. – Очень, говорит, удивляются, с расспросами пристают постоянно. «Ну, а ты что им говоришь?» – «Я уклоняюсь от ответа. Зачем мне нужно, чтобы другие люди знали, что и как?»

География расширялась. Из Лос-Анджелеса к нам потянулась вереница армянских мальчиков и девочек, совсем детвора – лет по 19–20. Очень дружные, жизнерадостные и доброжелательные. Селились ребята кучно вокруг школы. Тусовка создалась нешуточная – сотни людей на пятачке. Из Англии приехал парень, из Израиля, из Голландии. Из многих штатов приезжали. Из Флориды были две девочки молодые, подружки-риелторы. Из Аризоны.

Но и разъезжались студенты тоже. По стране поднимался спрос на тестировщиков, а предложение за пределами Долины было просто на нуле. Уезжали в Нью-Йорк, Сиэтл, Портленд, Оранж Каунти и Сан-Диего.

Санёк приехал откуда-то из России, точнее не скажу. Знаю только, что он участвовал в войне в Абхазии. Добровольцем пошел, на идейной почве. А потом разочаровался и приехал в США. Как приехал? Не спрашивайте, не знаю.

Жил он в Лос-Анджелесе, пока не решил к нам перебраться на учебу. Поучился, начал искать работу. И наняли его какие-то консалтеры на 35 долларов в час под будущий проект. И посадили на скамью запасных.

Сидит он дома и ждет вызова на проект. Вызова нет, а чеки на зарплату приходят регулярно. Но Санек – парень динамичный, сидеть без дела устал и в какой-то момент, то есть через три месяца, затосковал и пришел в офис спросить, почему его никуда не направляют. Консалтеры ахнули и тут же его уволили.

Говорю ему: «Ты, Санек, политическую близорукость проявил. Надо было найти еще один проект и получать две зарплаты!» На следующем проекте Санек чувствовал себя намного увереннее. Все-таки три месяца опыта! А опыт не пропьешь и в карман не спрячешь.

Бабушка Голденберг привела к нам своего внучка семнадцати лет. Он даже школу толком не закончил, у него эквивалент хай-скул диплома: GED. Глазки потухшие, штаны спущенные с ширинкой у колен. Не наш типаж совершенно. Но у мальчика есть история: отец умер 10 лет назад, а мать, которой сейчас сороковник, выходит замуж. И чувствует он себя позабытым и позаброшенным. Надо мальчика спасать.

Естественно, денег у них нет, поэтому договорились за тысячу долларов его отучить и пристроить. Хотя, сказать по правде, я плохо представлял, как это произойдет, с учетом подавленности и юного возраста. 500 долларов бабушка внесла вперед, а оставшиеся 500 обещала донести в момент завершения курса.

Учился мальчик вяло. Приходил аккуратно, но участия в процессе на лице не наблюдалось. В классе сидит телом, а мозгами он где-то еще. С горем пополам закончил он курс и пришел ко мне делать резюме на практику. Я обычно обрезюмляемого раскручиваю, расшевеливаю и открываю разговорами о жизни, о том, о сем. Мне нужно, чтобы нарисовался образ какой-то. А дальше этот образ описать на бумаге – уже дело техники.

Слово за слово, выясняется, что парень – страстный геймер. Ещё не подозревая, к чему это приведет, я придвинул к себе клавиатуру и предложил ему перечислить игры, в которые он хорошо играет. Вышло четыре полных строчки! Я присвистнул. И, что любопытно, когда он игры перечислял, глазки у него засветились и парень оживился. Опаньки! Вот он, образ-то!!!

Я бегом к Софии, моей правой руке и мастеру художественного пристраивания выпускников. Рассказываю про геймера. Она тоже загорается. «Знаешь, – говорит, – у нас одна выпускница работает в компании, где делают игры». Тут же при мне ей звонит. Начинает издалека, но быстро приближается к цели: рассказывает про вундеркинда. Выпускница сомневается, – она там всего лишь временный консультант, повлиять ни на что не может.

– А кто там у вас менеджер? – интересуется София.

– Натан Голдсмит, – говорит девочка.

– А он еврей?

– А я не знаю.

– Давай-ка мне его номер телефона.

София звонит менеджеру. Это мужчина лет под 50, пребывающий в поисках смысла жизни, как оказалось.

– Слушай, Натан, ты часом не еврей?

– Еврей, а что?

– Если еврей, то скажи: ты знаешь, что такое мицва (богоугодное дело в иудаизме)? Или тебе объяснить?

– Знаю, а что?

– Слушай сюда… Еврейский мальчик, геймер, сирота…

И рассказывает ему всю эту историю с папой и мамой и с увлечением играми. Натан словно ждал этого момента всю свою жизнь.

– Это теперь мой мальчик, – говорит он Софии с чувством. – Я его у тебя забираю. Положим ему для начала 18 долларов за час, а там посмотрим. И я добьюсь, чтобы он колледж закончил, негоже так по жизни болтаться с GED.

Произошло всё это с космической скоростью. Бабушка Голденберг позвонила на следующий день Софии и очень ее благодарила. Под конец она сказала:

– Я так рада, так рада! Там за нами 500 долларов осталось, так уже Бог с ними, я думаю! Чтоб вы мне все были здоровы!!!

Мальчика я встретил через три года, он пришел подправить резюме. Тут я присвистнул во второй раз. Он уже в трех очень серьезных геймерских компаниях поработал. У него сейчас больше, чем 30 долларов за час. Приехал он на яркокрасной convertible тачке, был в ослепительно белоснежной майке, с толстенной золотой цепью на груди. Ширинка осталась на том же, исключающем резвый бег, месте. Но абсолютно никакой в нем не было подавленности или тоски. Живой такой парнище, уверенный в себе и одновременно скромный. Держится с достоинством.

Приятно, черт побери!!!

У Софии яркая одесская манера ведения разговора, её невозможно ни скопировать, ни просто повторить. Например, звонит София менеджеру, который у нас берет практикантов.

– Лёва? – говорит она встревоженным голосом.

– Что случилось?

– Как что случилось? Ваша компания на Крэгс-листе повесила объявление, что нанимает практикантов-тестировщиков. И это в то время, когда я тебя так люблю!

Во времена массовой практики в Компаке, то есть летом 1996 года, приходит ко мне одна возмущенная практикантка с жалобой.

– Миша, меня Мотя на… послал.

– А почему?

– Так в том-то и дело, что вообще без всякой причины. Я только спросила: «Не знаешь, который час?» А он меня с ходу послал. Иди ты, говорит, на…

Встречаю вечером обидчика, – он продолжает добирать вечерами какие-то классы.

– Слушай, ты правда её так прямо и послал? А почему?

– Миша, ты не представляешь, как она меня достала! Каждый день, понимаешь, КАЖДЫЙ, подходит ко мне с каким-то безобидным вопросом, а потом затевает разговор на полчаса и всего меня своим негативом так измочаливает, что уже и жить не хочется.

– Так вот, вчера она спрашивает: «Который час?», но я-то знаю, что дальше будет. Ну и сказал ей: «А пошла бы ты на…!»

– И?

– И?

За относительно короткий промежуток времени я насмотрелся очень много жизненных историй и перипетий, подчас совершенно невероятных. Буквально за пять-шесть лет, с 1995 по 2000 год, когда обвалился интернет-бум и школа сошла почти в ноль. Среди прочего – конфликты и полный распад семей, родственных и дружеских отношений. Сначала я упрощенно объяснял это тем, что многие не в состоянии пережить чужой успех: завидуют, чувствуют себя уязвленными. Потом я стал видеть более тонкие детали.

Отношения начинают портиться зачастую не в тот момент, когда человек чего-то в жизни добился, а раньше, когда он начал двигаться в выбранном направлении, к достойной и высокой цели. Само движение уже успех. И даже на такой начальной стадии этот успех раздражает других людей. Когда ты раздражаешь откровенных неудачников, это понять относительно легко. Но ты начинаешь раздражать и людей, казалось бы, вполне благополучных.

Почему? Как может их задеть то, что кто-то с велфера или со стройки пошел учиться на айтишника или медсестру? Еще как может! И причина очень веская. Баррикада проходит не только и не столько между тем, у кого чт-то есть, и тем, у кого ничего нет. Настоящая бетонная стена неприятия, с колючей проволокой, пулеметами, ДОТами и ДЗОТами, разделяет тех, кто что-то делает, чтобы добиться большего, и тех, кто ничего не делает. Кто не пошевелит пальцем для того, чтобы изменить собственную жизнь к лучшему, никогда не простит того, кто покинул их ряды.

Казалось бы, да и Бог с ними. Какое мне дело до тех людей, которые не хотят, чтобы я добился успеха? И это логично, правда? К сожалению, не всегда. По ту сторону баррикад могут оказаться самые лучшие друзья и ближайшие родственники. И они совсем не обязательно говорят тебе, что они тебя ненавидят. Наоборот, они тебя любят, они тебе желают добра. Кто, если не они, никогда не видевшие Солнца, расскажут тебе, как хорошо жить в жирной навозной куче? Какое невероятное количество судеб встало на прикол именно в этом месте!

Была у меня студентка одна – одесситка, лет 26, замужем. Муж на такси работает, приносит 40 тысяч в год наличкой и чувствует себя крутым мачо, кормильцем. Тут она к нам на курсы поступила, и начались конфликты в семье: не надо тебе вообще работать, сиди дома! К концу курса она подала на развод. Решительная оказалось девочка. Я её еще переспросил: «Ты уверена, что хочешь развестись?» И потом долго с разных сторон обдумывал-передумывал её ответ: «Зачем мне муж, который меня по жизни тянет назад?»

Через год встретил ее в русском ресторане вместе с интеллигентным бородатым хлюпиком-американцем. Нежная такая парочка, ручка в ручке, взгляды томные. Я ее отозвал: «Кто такой?» – «Это мой менеджер, – говорит. – Вы даже не представляете, какой он хороший!»

И чего это я не представляю-то?

Знакомые как-то прислали женщину лет так, скажем, за пятьдесят, чтобы я ей резюме полирнул. Они её на дому подучили, а с резюме не были уверены. Надо помочь человеку. Муж-тиран, затравил совсем, а она в магазине работает за 11 долларов в час, уйти от него не может, материально очень зависима.

Приходит эта дама в мой офис. Высокая, как стрела, прямая, коса русая в хороший кулак толщиной. Ну, мы под резюме ведем мирную беседу. Я, в частности, выясняю, как она попала в США. Оказывается, было ей 46 лет, жила она в Питере, никого, можно сказать, не трогала. А до этого её подруга вышла замуж за американца и нагрянула через пару лет в гости с мужем и братом мужа. Вот этот самый брат мужа подруги втюрился в нее с ходу и прицепился: выходи за меня замуж, и всё!

– А сколько ему лет было? – спрашиваю я.

– Ему в тот момент было 60.

– Слушай, между нами (я в свои 45 лет в будущее смотрел с тревогой), а как он в 60 лет, мог что-то?

– Ой, сволочь такая, по три раза в день!

Я и сегодня не понимаю – а чего он сволочь?

Привезли в деревню пилораму.

– У-у-у, блин! – сказали мужики.

И принесли веточку. Пилорама – вжиг! – и распилила.

– У-у-у, блин, – сказали мужики.

И принесли полено. Пилорама – вжиг-вжиг! – и распилила.

– У-у-у, блин, – сказали мужики.

И принесли толстенное бревно. Пилорама – жу-у-у-у! – и распилила.

– У-у-у, блин, – сказали мужики.

И принесли железобетонную балку. Пилорама – хрясь! – и сломалась.

– То-то, блин! – сказали мужики.

Первые лет десять американской жизни у нас троих, включая дочь, в какие-то моменты возникает ощущение, что ты находишься во сне, что всё вокруг нереально, что сейчас что-то дрогнет перед глазами и мы окажемся там, откуда приехали. Но это не более, чем на одно мгновение. Потом все становится на свои места: мы в реале. Жизнь продолжается.

Я уже рассказывал, что, когда мы жили в Сан-Франциско, дочь однажды пришла из школы, находящейся в 10 минутах пешком от нашего дома, и говорит: «Знаешь, иду я из школы и думаю: «Я СЕЙЧАС ИДУ ПО АМЕРИКАНСКОЙ ЗЕМЛЕ!» Поймут ли это чувство те, кто живут в других странах? Но среди эмигрантов нашего призыва этим никого не удивишь.

У меня обычно такое ощущение возникает во время езды по 280-му хайвею. В Силиконовой долине основных хайвеев два: 280-й и 101-й.

101-й в плане открывающегося вида очень индустриальный: здания компаний, гостиницы, ангары НАСА, иногда совсем не радующие взор складские постройки, равнина с виднеющимися на западе холмами. 280-й хайвей идет параллельно 101-му, но ближе к океану. До океана из Долины рукой подать, 20 минут, если ехать по дороге. Но дорога всего одна, и до нее тоже надо добраться. От нашего офиса в Маунтин-Вью на машине до океана минут 40 максимум.

Океан холодный, ибо вдоль берега проходит холодное течение. Близость к океану и высота гор, отделяющих данную местность от океана, определяют микроклимат. Сан-Франциско, например, стоит на открытом берегу, там нет гор. Сан-Матео стоит на расстоянии, но горы там низкие, и там прохладнее, чем в Маунтин-Вью, где разделяющие горы покруче. Ещё теплее градуса на 4 по Цельсию в Сан-Хосе, который и от океана стоит подальше и горами отделен более крутыми. Вот так, за час, пока доедешь по 280-му хайвею от Сан-Франциско до Сан-Хосе, насмотришься восхитительных видов и прочувствуешь несколько климатических зон.

Дорога идет не прямо вдоль подножия гор, отделяющих Долину от океана, а на небольшом расстоянии, – так гораздо лучше наслаждаться видами. И дорога не прямая, как стрела, а совсем наоборот, – она изобилует поворотами. Новый поворот – новый вид. Нет вокруг индустриального пейзажа, а есть горы и холмы, застроенные шикарными усадьбами. Еще есть холмы с пасущимися на них стадами очень породистых коров. Для красоты. Если хочешь купить такой холм, то берешь на себя обязательство выпасать на нем стадо – чтобы люди радовались красоте и мирной идиллии.

Я своими глазами видел тихоокеанское побережье американского континента от Аляски до Южной Мексики. Практически в любом месте глаза разбегаются от красот и ты напитываешься мощной энергетикой Великого океана.

Как-то в неформальном разговоре за чашкой кофе стильный мужчина, итальянец-рекрутер, мне с чувством говорил: «Пойми, Майкл, долина не может быть дешевым местом. Тут уникальное совпадение двух факторов: это лучшее в мире место для работы – раз, и тут лучший в мире климат – это два». И я с ним согласился безоговорочно. Но от себя добавил: «И нигде больше новый эмигрант не будет чувствовать себя таким своим, местным, как тут, – это три». И он тоже не стал возражать.

Еще одна особенность Калифорнии – тут практически нет комаров. Я в молодые годы был в двух экстремальных комариных ситуациях: в тайге на Белом море, точнее, в Кандалакшском заповеднике (рядом), в стройотряде. В другой раз рыбачил в плавнях на Кубань-реке, при самом ее впадении в Азовское море. По сравнению с этим ужасом комариный писк в Подмосковье – это детский лепет, но тоже неприятно, когда тело зудит.

В лесах Калифорнии комар – редкость большая. Если где и можно встретить писклявого, то у воды. Течет ручей в овраге, спустишься к самой воде – вот там они есть, здоровенные такие.

Еще Долина – это сочетание океана и гор, включая снежные горы, с катанием на лыжах и снегоходах. Это сочетание индустриального и курортного если не в одном квартале, то на смехотворном расстоянии: 30 минут на машине – и ты будто на другой планете. А еще есть Винная долина в полутора часах езды, где сотни виноделен. А еще тут десятки больших и малых парков в горах, очень благоустроенных. И тропы-троп-тропы… Мало того, что ухоженные, они еще и с туалетами, столиками-скамеечками для перекуса. А в туалете, который бесплатный, еще и туалетная бумага бесплатная и всегда в наличии. И очереди нет. Здесь совершенно теряет смысл знакомое с детства обращение к любителю пения: «С таким голосом только сидеть в туалете и кричать «занято!»

В начале пути нам было катастрофически сложно с преподавателями. Хорошо, что к ведению занятий подключился Солженицын, а то бы я совсем пропал. Но на подходе были очень талантливые люди из наших выпускников. Им просто нужно было годик-два поработать в индустрии. Так что со временем нам стало проще находить достойных преподавателей. Но и потребность в педагогах возрастала с каждым годом.

В конце 1996 года, когда я как раз собрался увольняться из БигВижн, чтобы полностью сосредоточиться на школе, Солженицын решил, что хочет иметь свою школу. Тяжелый был момент. Это не параноидальная Руфина, неспособная написать за два часа письмо размером в одну строчку. Это человек способный и знающий. Более того, я сам собственноручно ввел его в бизнес, познакомил с десятками людей, которые ему доверяют и испытывают признательность за перемены в своей жизни.

Тут есть о чем призадуматься. Какие у меня отношения с теми, кого я приглашаю преподавать? Действительно ли я хочу самый цвет – людей, способных самостоятельно собирать и полностью отрабатывать группы студентов? Или я хочу кого-то менее крутого, менее амбициозного, но и менее талантливого?

Такое развитие событий мне не нравилось совершенно, но я понимал, что это не более чем моя проблема. Солженицын ничего плохого не сделал. Через 6–7 месяцев ему стало невмоготу тащить на себе все остальные аспекты, связанные с собственной школой, и он эту деятельность прикрыл. А я справился со своими проблемами и смог снова пригласить Солженицына к нам, на что он согласился. И я очень доволен, что всё так хорошо разрешилось.

Еще один нюанс, важный для меня в тот момент: я не могу иметь преподавателя, который учит еще где-то, кроме нашей школы. Особенно во враждебном нам или просто низкосортном учреждении. Участие такого педагога в нашей программе используется как аргумент против нас: «Да зачем вам учиться в той школе? Вот, у нас работают те же преподаватели, а вам к дому ближе». Не все из тех, с кем пришлось на эту тему объясняться, поняли меня правильно, но выбора у меня нет. Таковы правила игры.

В те годы в контракте со студентами был прописан пункт, запрещающий им в течение первого года работы преподавать на стороне и заниматься репетиторством на дому. Мне не конкуренция их была страшна, а унавоживание рынка низкокачественным продуктом, что на всех нас влияло негативно.

Так получалось, что все эти мелкие школки и курсики в Сан-Франциско, продолжающие возникать по несколько штук каждый год на тамошнем безрыбье (отсутствии хотя бы одной действительно приличной школы), тупо копировали наш процесс и просто нанимали наших вчерашних выпускников вести занятия. Это был мой учебный план, мои пособия, задачи и упражнения из моего конспекта, – ни одна извилина ни в одной голове не пошевелилась, чтобы добавить что-то свое.

Первый год в Маунтин-Вью был самым сложным в плане преподавания. Вначале были только мы с Солженицыным. Потом на почасовую должность пришла женщина, совмещающая наши часы с почасовой работой в сити-колледже. Постепенно она перешла к нам на постоянную работу. Потом мы сделали несколько рабочих виз преподавателям. К 2000 году у нас уже было 5 штатных педагогов и два десятка почасовиков. Всех, кого мы нанимали на постоянную работу, вне зависимости от преподаваемого ими предмета, я обязывал пройти все наши курсы, чтобы индоктринироваться в философию нашей школы. Иначе они не смогут стать ее органичной частью.

Попадались иногда такие преподаватели, которые чувствовали себя как бы подарком школе и не хотели ни во что вливаться: «Я свое дело знаю!» Этих приходилось заменять на более адекватных, рассуждающих «Чем я могу быть полезен?», а не «Скажите спасибо, что я вообще…» Всё чаще стали приходить желающие вести занятия. Иногда очень классные – то, что надо. Иногда просто желающие заработать денег (этого недостаточно). Порой совершенно неадекватные. Иногда казалось, что и вовсе сумасшедшие.

За чистоту площадки идет постоянная борьба, поскольку охотников пачкать много, и все время появляются новые. Только про нас вышел первый видеосюжет на канале WMNB, как в течение двух недель по стране объявилось полтора десятка школ по тестированию ПО, преимущественно в Нь-Йорке и его окрестностях, где уже много разных компьютерных курсов и курсиков. И что интересно, все объявили себя нашими филиалами: так легче набирать студентов.

Мне пришлось всех обзвонить и строго пригрозить судебным преследованием. Подействовало очень отрезвляюще. В рекламных объявлениях я стал добавлять: «Школа не имеет филиалов за пределами Силиконовой долины». Но что делать, когда подобное происходит не далеко, а рядом, прямо на нашем пятачке?

За редчайшим исключением, практически все местные борцы за перековку населения в тестировщиков лгали, будто это они первыми всё придумали и начали. Постоянная вонь неслась со стороны Руфины, которая договорилась до того, что будто она пригласила меня в свой бизнес, но увидев, насколько я бездарен и ни на что не годен, выгнала взашей. Более того, если позвонить ей в офис и спросить: «Это Портнов Компьютер Скул?» – то ответ будет: «Да-да, конечно, это та самая школа. Приходите, записывайтесь».

Приходилось как-то нейтрализовать тех, кто сознательно или по глупости норовил устроить очередное кидалово на местности. Надо сказать, что некоторые люди, которые дома не смогли добиться ничего значительного в своей профессии, в эмиграции приходили к мысли, что здесь, кроме них, нет никого, с кем можно конкурировать или хотя бы считаться. Журналист из районной газеты чувствовал себя как минимум Достоевским. Младший научный сотрудник педагогического НИИ второй категории вдруг приходил к мысли, что педагогическая наука до него вообще не вырастала из пеленок. Естественно, мыслями о собственном величии они делились на страницах той прессы, которая предоставляла им такую возможность. Все это было бы совершенно безобидно, если бы этим бредом из людей не начинали вышибать копейку, доллар, сотню долларов, тысячу… Больше – лучше.

Я все время пытался сам для себя понять: что есть приличная профессиональная эмигрантская школа? Что это? Помещение с компьютерами? Нет, конечно. А что?

И тут случилась оказия: мне пришлось публично пройтись по одному бизнесмену и одновременно педагогу-новатору из новоприбывших. Вашему вниманию предлагается публикация конца 1997 года, где я сам для себя сформулировал понятие «мастер – человек, из чьих рук новичок принимает профессию».

В 1994–1996 годах к нам шли учиться неустроенные люди. Большинство из них на велфере или перебиваются заработками в такси, на пицце, на уборке помещений. На дворе рецессия, цены на недвижимость низкие, банковский процент тоже. Самое время покупать квартиру или дом, но для этого нужны две вещи: даунпеймент и стабильный доход. Иначе банк не даст лоан (кредит).

И вот тут выясняется: наши, казалось бы, еще вчера «униженные и оскорбленные» – без языка, без профессии, без машины и без опыта вождения на родине, многие не понимавшие на прикладном уровне, что мыться и менять рубашку надо ежедневно, – идут и покупают дома. И какие дома!!! И в каких прекрасных местах!!!

«Ничего себе!» – сказали те, кто еще вчера относил себя к категории хорошо устроенных. И пошел к нам совершенно потрясающий народ: вполне адаптированные люди, с приличным английским и опытом работы в американских офисах. Самая массовая категория – бухгалтеры всех сортов и мастей и с небольшим окладом долларов 15–18 в час. Их невероятно много, и после нашего курса их разбирают на рынке, как горячие сосиски в обед на Манхеттене.

Далее идут девочки из турагентств. Я в неоплатном долгу перед десятком русских турагентств, которые мы сильно потрепали, – не специально, конечно. Работницы турагентств обладают феноменальным набором качеств: быстрый ум, очень приличные компьютерные навыки, бесценный опыт общения с людьми. Это наши звезды первой величины. Как они одеты!!! А прически!!! А каблучки и всякие такие принадлежности туалета!!! И выражение лица, и улыбка, и наклон головы придают человеку вид серьезного работника приличной компании на приличной должности. Они понимают тебя раньше, чем ты успеваешь дойти до середины фразы. Они умеют слушать так, что не хочется идти домой, а хочется сесть напротив и говорить-говорить-говорить.

Еще одна категория – строители, особенно паркетчики и гранитчики, и водители грузовиков. К сорока годам у них начинаются проблемы со здоровьем – согнуться, разогнуться.

Детвора пошла косяком, лет по 18–20 ребятня. Их тоже легко разбирают – просто за молодость, светлые головы, неприхотливость и жизнерадостность. Программисты-кобольщики – у этих проблемы с работой. Где какой кризис – мы первые в курсе, потому что оттуда идет народ к нам на переобучение.

Помню молодую красавицу-индуску лет 34 по имени Видия. Она не просто красивая – у нее докторская степень по микробиологии. Ее глаза светятся таким тонким интеллектом и одновременно женственностью, – ребята, это надо видеть! Она пришла с тортиком – это наша традиция, в иной день бывает по пять-семь тортов, – и зашла ко мне сказать спасибо. Начала говорить: «Я 15 лет жизни потратила на то, чтобы сделать карьеру в микробиологии» (тут у нее глаза покраснели и наполнились влагой). «Моя самая большая зарплата не превышала 48–50 тысяч» (тут слезы уже покатились по щекам). «И после 4-х месяцев учебы по вечерам, в совершенно новой профессии, мне на старт дали 75 тысяч!» (Тут она утыкается мне в левое плечо и ревет, ласточка, навзрыд несколько секунд.) Плечо у меня мокрое. Она быстро берет себя в руки, извиняется за проявление слабости и уходит.

Их много у нас таких, со слезами, на переломе судьбы. Я частенько встречаю кого-то из выпускников на разных сборищах. И через одного, после радостного возгласа «МИША!!!» и последующих объятий, они вспоминают, через что им пришлось в жизни пройти, через какую боль, унижение, безнадегу. Об этом даже вспоминать без слез не каждый может.

Еще один поток студентов, точнее студенток, – это русские жены американцев. В Твери действует отделение местного брачного агентства LifeTime Partners. У нас училась жена владельца компании. Они организуют поездки американских холостяков в Тверь – там много невест. Создатель компании на вопрос: «Почему Тверь?» – мне ответил: «Нельзя везти невест из столичных и портовых городов, они не настроены серьезно на брак».

Девчонки просто загляденье. Когда они едут в Америку, то уже и сами знают, и мужья их знают, что тверские девочки – не роскошь, а добытчицы. Их сразу к нам определяют на учебу. Все с высшим образованием. Почти обо всех, если сказать красавицы, – ничего не сказать. Они еще умницы, старательные и действительно настроены на создание семьи. Возраст у них преимущественно в диапазоне 22–24 года. Все без исключения очень успешны в нашем понимании – быстро устраиваются на работу.

Проблема в их мужиках. Похоже, многие американцы, которые женятся таким образом, не вполне адекватны. В среднем они на 20 лет старше своих тверских избранниц. Я с одним разговорился-разоткровенничался, – они со мной очень доверительно разговаривают, как с доктором. Я его спрашиваю: «А ты не боишься, что она грин-карту получит через 2 года и уйдет?» Он говорит: «А чего мне бояться? Я другую через два года привезу».

Получают эти мужики, как правило, немного, тысяч 40 в год или около того. Их юные подруги на старт зарабатывают больше. Американцев это, надо сказать, совершенно не раздражает, скорее радует: хороший дил. Есть такие, что своих девочек поколачивают. Есть такие девчонки (их совсем немного), что не только терпят побои, но даже принимают это как должное.

Одно очаровательное создание из тверских, чудоребенок лет 19-ти, с не менее очаровательным 35-летним мужем-американцем, который с ней носится, как с деточкой, спрашивает меня как-то: «Знаете, Михаил, мне тут предложение о работе сделали на 55 тысяч, я не знаю, принять или отказаться?»

– А почему бы не принять?

– Так девочкам в нашей группе по 65 и больше дают.

– Это правда, но девочкам в группе по 35 лет и они все с высшим образованием.

– Так что? Советуете принять?

– Ну, конечно! Представь, сколько ты будешь получать в 35, если в 19 начнешь с 55 тысяч!

Пару слов хочу сказать о мрачных, подозрительных, скулящих, ноющих, гадящих, портящих настроение окружающим. Поначалу, в силу отсутствия жизненного опыта, я смотрел на таких людей без опаски, считая, что люди меняются и ничего страшного в этом нет. Я очень заблуждался. От таких надо избавляться, и чем раньше, тем лучше. Это раковая опухоль, разрушающая, убивающая все вокруг. Эти мрачные энергетические вампиры высасывают силы из других людей. Если в группе на 15 человек такой один – проблемы нет. Если двое, то половина группы никогда не начнет искать работу. Если трое – то начнут ее искать всего 3–4 человека.

Когда до меня это дошло, процесс отсева стал очень простым: мы с первой секунды выслеживаем тех, кто занимается такими делами. Отдаем ему в руки его деньги и прощаемся. Никто из них никогда не спорил, не сопротивлялся и не пытался ничего доказать.

В нашем деле у студента есть только один способ не быть успешным – не дойти до конца, бросить. Кто не бросил

– обязательно пришел к цели. Лишних два месяца заняло? Кого это волнует в таком деле, как смена профессии? А если даже на 4 месяца больше, то что, это трагедия, что ли?

Хочу сказать всем, кто это читает: если вы позволяете кому-то портить вам настроение негативом, вы сами заколачиваете гвозди в крышку собственного гроба. Гоните их взашей из вашей жизни, на пушечный выстрел к себе не подпускайте.

К слову, я читал как-то в те годы статистику причин увольнений сотрудников. Так вот, свыше 70 % были уволены

– не сокращены, а именно уволены! – за negative attitude (отрицательное отношение).

В преодолении полосы жизненных неудач самое сложное – это признать, что причина в тебе самом. Если ты смог прийти в эту точку, то кризис миновал и дальше дело пойдет на поправку. Особенно трудно это дается в эмиграции. И это вдвойне странно, поскольку многие из нас приезжают в страну, о которой не имеют ни малейшего представления, с уже сложившейся картинкой, как они будут в ней жить:

– Я буду делать бизнес.

– Я буду ремонтировать машины.

– Я выучусь на МБА и буду работать в хорошей компании.

– Я сразу куплю дом во Флориде, у пляжа, и сэкономлю на ренте.

– Я поеду туда, где все дешево, там легче.

– Я поеду туда, где все дорого и где высокие зарплаты.

– Я буду менеджером по продаже услуг сотовой связи.

– Мне друзья в первое время помогут с жильем.

– Я не говорю по-английски, но я хороший специалист и быстро найду работу по строительству мостов…

По сути, ни с чем важным нам расставаться не нужно, поскольку ничего реального в этих фантазиях нет. Но от этого не становится легче, ибо это наши иллюзии, наши неоправдавшиеся надежды, наш свет в конце тоннеля. И какими бы абсурдными они ни выглядели со стороны или просто по истечении времени, но здесь и сейчас нам кажется, что отказаться от них – это отказаться от части себя. Это очень и очень трудный барьер для многих. И что скажут соседи по подъезду в Конотопе?

Один из факторов, который усугубляет ситуацию, – это свойственный подавляющему большинству людей своего рода двойной стандарт: себя мы судим по намерениям, но других людей мы судим по результату. Если бы мы могли себя судить тоже по результату, то от завиральных саморазрушительных иллюзий мы отказались бы намного раньше и намного легче. Но мы прощаем себе отсутствие результата, оправдывая себя благими намерениями. Мы же хотели как лучше!

Один из принципов успешной адаптации – не искать себе оправданий. Это так просто, это так удобно – всегда иметь, на кого свалить неудачи. Всегда найдётся причина, почему мы не смогли. Это путь в никуда! Налево пойдешь, направо пойдешь… Оправдание найдешь – никуда не придешь, будешь ходить по кругу и примагничивать к себе таких же благонамеренных неудачников, которые в собственной жизни не виноваты.

Мы не имеем возможности контролировать других людей. Но мы можем и обязаны контролировать себя самих. И как только мы вместо поиска ответа на вопрос «кто виноват?» переключимся на вопрос «что я лично могу сделать, чтобы изменить ситуацию?» – произойдет чудо. Решения посыплются, как из рога изобилия. Толпа симпатичных людей, желающих тебе помочь, возникнет чудодейственным образом из окружающего пространства, и все разрешится само собой. Просто от правильной постановки вопроса.

А пройдет несколько лет, и от смеха будет живот надрываться, когда вспомнишь, от какой ерунды еще не так давно хотелось повеситься или выть по-волчьи от безнадеги и тоски.

Новый эмигрант едет в Америку. Ему на родине ребята рассказали, что в Америке работать вообще не надо: страна такая богатая, что деньги просто лежат на земле, только наклоняйся и подбирай, и вся работа.

Выходит парень из самолета и идет по коридору туда, где багаж выдают. Несколько шагов сделал, видит: на полу бумажка пятидолларовая лежит. Он за ней инстинктивно потянулся было, чтобы поднять. Но одернул себя, выпрямился и пошел дальше за багажом. «Ну чего я, действительно, в первый же день должен начинать работать?»

На одном озере жила стая больших добрых белых птиц. Пришла осень, и стая собралась улетать на юг. К стае больших добрых белых птиц прилетела маленькая бедненькая птичка и сказала:

– Ага! Вы улетаете на юг, а мне придется здесь мерзнуть?

– Не расстраивайся, – сказали большие добрые белые птицы. – Мы возьмем тебя с собой.

– Ага! – сказала маленькая бедненькая птичка. – У вас вон какие большие клювики, вам легко добывать еду, а я буду голодать?

– Мы будем кормить тебя в дороге.

– Ага! – сказала маленькая бедненькая птичка. – У вас вон какие большие крылья, а я буду уставать в пути?

– Мы будем нести тебя на себе, когда ты устанешь, – сказали большие добрые белые птицы.

– Ага! – сказала маленькая бедненькая птичка.

– Да пошла ты… – сказали большие добрые белые птицы и улетели на юг.

Брайтон. Стоят два неустроенных русских эмигранта, глазеют по сторонам, тоскуют. Один из них показывает пальцем на местного бомжа, собирающего милостыню в бумажный стакан от пепси-колы.

– Эх, Лёва, – говорит, – мне бы его английский! Даже не представляю, как у меня все в жизни было бы классно!

Тут рядом с ними тормозит лимузин и водитель что-то у них спрашивает по-английски, но что – непонятно. Оба разводят руками, и лимузин едет дальше.

– Ну что, Сёма? Помог ему хороший английский?

Как я уже рассказывал раньше, в сентябре 1995 года Руфина отказалась подписывать достигнутое соглашение и выполнять абсолютно все его пункты, за исключением выплаты моей половины от стоимости оборудования. То есть юридически Руфина ведет некую бизнес-деятельность, где я технически являюсь 50 % совладельцем.

После того, как Чук и Гек вытолкали Руфину взашей, она вышла замуж за творческого человека Жорика, который начал все с нуля, если можно считать нулем ведение бизнеса под именем Стэнфорда. Им не удалось долго косить под Стэнфорд, возникли, надо полагать, неприятности. Пришлось в названии заменить слово «Стэнфорд» на «Софтвер».

Жорик, надо сказать, проявил себя деловым мужиком и шаг за шагом наладил какой-то учебный процесс на китайцах и индусах. Потом они снова попытались привлечь русских, но со временем логика развития Жорика привела к аккредитации школы. То есть учить надо дольше, брать больше – 6 тысяч, а не 3–4, как у нас. Отсюда и студентов с гулькин нос, в основном уволенные, за переобучение которых казна платит. Но поскольку Жорик – человек деятельный, то малочисленность студентов он компенсирует открытием отделений – дошло до пяти по штату. Молодец в общем.

Полностью отстраненная от какого-либо участия в процессе, Руфина тоже довольна: она ходит с видом большой начальницы и всем рассказывает, как она все замечательно устроила. Жорик не возражает, поскольку она его жена, пусть балаболит, вреда с этого нет.

Но Руфина, как вы помните, взяла на себя сбор денег с наших общих студентов и провалила это так же позорно, как и все остальное. Там оставалось тысяч 30, их надо было просто аккуратно собрать. Я неоднократно порывался довести это дело до конца, и в какой-то момент Руфина вроде как согласилась передать мне все документы. Но то, что она мне передала, оказалось филькиной грамотой, из которой невозможно понять, кто и сколько должен. Это была какая-то чудовищная свалка информации.

Сейчас я думаю, что Руфина действительно не имела более аккуратных записей в силу общей недееспособности. Но тогда мне казалось, что она просто ленится потратить пять минут и собрать всю информацию вместе.

Более того, Руфина утверждала, что у меня и так есть все необходимые записи, я просто над ней издеваюсь. Но у меня никаких записей не было. В очередной телефонной беседе я попытался убедить её, что не смогу ничего собрать, пока она не даст мне полную информацию. Истеричная Руфина начала закипать. Тут Жорик вырвал у неё из рук трубку и хамским тоном заорал, что они ничего мне больше не дадут и что если мне не нравится, то я могу отправляться в суд.

Ах, Жорик, лучше тебе этого не говорить! Потому что мне таки пришлось обратиться в суд. И не по поводу каких-то там зажатых Руфиной файлов. Уж если идти в суд, то чтобы разрешить окончательно весь комплекс нерешенных вопросов.

На иммиграционных форумах часто можно видеть советы, по поводу и без, обращаться за справедливостью в суд. Это говорят люди, которые у себя на родине не видели независимого суда и привыкли думать, что в отечественных судах нет справедливости, а только корысть и взяточничество. И они думают, что в американском суде справедливость торжествует. Это глубочайшее заблуждение! Торжество справедливости реализуется только у братвы, когда судят «по понятиям». В американском же суде торжествует Закон. И меньше всего Закон имеет отношение к вашему или моему представлению о справедливости.

Это мое вступление призвано остудить горячие головы искателей абстрактной правды в суде – там её нет. Давайте вместо этого посмотрим, как развивались наши отношения в рамках судебного иска.

Никакой разницы между реально происходящими событиями и картинкой, нарисованной нашим воображением, сознание не видит. Выдумка так же реальна, как и реальность. Ложь, тысячекратно повторенная пропагандой, так же реальна, как если бы я сам был её очевидцем. Почему Ленин из всех искусств важнейшим считал кино? Не радио, не театр, не газету? Массовая обработка сознания образами. Не словом, хотя и слово рождает образы, а именно картинкой – в лоб, напрямую. Если миллион человек прослушает радиопьесу об Александре Невском, то у них перед глазами будет миллион образов князя. А если им кино показать, то у всех сложится один и тот же образ!

Сами понятия «ложь» и «правда» в сознании одного человека относительны. Если взять ложь, и самому многократно её повторить, то начинаешь в неё верить. Самое интересное, что и твои собеседники, которым ты чистую ложь несёшь с искренней верой в ее правдивость, тоже начинают в неё верить.

Смотрите, как интересно. Два разных человека говорят слово в слово одни и те же фразы. Совершенно неважно, правду ли они говорят. Но одному поверят миллионы, а другому не поверит никто. Потому что есть еще невербальная коммуникация. Она состоит не только из улыбки, прищура, моргания глаз или просто гнусного выражения физиономии (непонятно, почему видно, что гнусной). Невербальное общение происходит, даже когда мы не видим собеседника. Если человек говорит убежденно, мы поверим ему скорее, чем тому, кто те же слова говорит неискренне.

Помню, как в нескольких компаниях нас, тестировщиков и программистов, строго предупреждали не жаловаться на наш продукт людям из отделов маркетинга и сбыта. Они постоянно исподволь интересуются качеством: не верят, что им говорят правду. Но если они не верят в продукт, то и продавать его не могут. Кто тебе поверит, если ты сам себе не веришь?

Это я написал для того, чтобы вы лучше поняли степень негодования и возмущения Руфины после моего обращения в суд. Она-то искренне считала себя благодетельницей новых эмигрантов, первооткрывателем путей, программистом с космических проектов, честнейшим и порядочнейшим человеком. Она так ярко представляла всё это в своем воображении, что никакая объективная, то есть не созданная ее фантазией, реальность не имела шанса на существование. Вокруг нее был круг людей, которые, слушая Руфину, искренне верили каждому ее слову. А других людей в ее окружении быть не могло.

Руфина до глубины души оскорбилась тем, что я чем-то недоволен. Она мне ничего не должна. Бизнес мы не закрыли? Как не закрыли? А вот подписанная неблагодарным негодяем бумага с условиями моего выхода. Та самая, которую она ложью у меня выманила, чтобы кинуть Чука и Гека.

Руфина не брезговала никакой ложью, никаким лжесвидетельством даже под присягой, просто потому, что она свято верила в этот момент, что говорит чистую правду. Может, я и утрирую, конечно. Безусловно, она частенько сознавала, что поступает подло. Но при этом она свято верила в свою непорочность. В этом сомнений у меня нет. Вот такая живая натура с живым воображением.

Мои претензии по бизнесу были не так страшны, как казалось Руфине. Ни один суд не дал бы мне 50 % от того, что она заработала за почти четыре года. Но за наш первый совместный год вполне могли присудить.

У меня был шикарный адвокат Джонни – американский итальянец, весельчак и большая умница. Первым делом он через суд запросил с Руфины документацию по бизнесу. Конфиденциально, конечно, это не публичная информация. Документы были нужны ему только для того, чтобы выяснить количество студентов, сколько они заплатили, на что эти деньги пошли. Без этого невозможно сформулировать конкретную сумму претензий. Бедная Руфина! Не знаю, какие страхи ее разбирали, но она не предоставила ничего. На том основании, что все документы за 4 года деятельности погибли – намокли в сейфе, стоящем у нее в гараже (так как в офисе места нет), во время протечки трубы, когда гараж затопило. Электронных записей тоже нет – ну, вот такой бизнес, четыре года работает, а нет концов. Все концы в воду!

Как я понимаю, они не хотели и не могли предъявить документы еще и потому, что наружу вылезло бы много других нарушений, да таких, в сравнении с которыми мои скромные претензии показались бы просто комариным укусом. Когда за тобой приходит строгий дядя Сэм, становится уже не до шуток.

Мне на этом процессе было необычайно легко и просто: я говорил правду, только правду и ничего, кроме правды. Это невероятная мощь и сила – видеть, как извиваются под ударами правды позеленевшие от лжи Руфина и ее Жорик. Я читал протоколы показаний, снятых с Руфины. Показания прерывались слезами. Кроме безоговорочной лжи и апелляций к собственной святости, там не было больше ничего.

Даже если принять, что я подписал сфабрикованную бумажонку и мы не изменили договоренность с обоюдного согласия, то у Руфины оставалась серьезная дыра в ее защите: по этому соглашению мне причиталось 150 тысяч. Руфина с Жориком утверждали, что я ничего не получил потому, что начал с ней конкурировать, а это нарушение соглашения. Пусть даже так! Но какова была стоимость моей доли в тот момент, когда я начал вести конкурирующий бизнес? Кто определил ее цену? Никто. Тогда давайте определим ее сейчас.

Второй момент, который убивал Руфину в суде, – это обман меня как партнера в отношении того, что на бизнес были покупатели в лице Чука и Гека. Это не шутки. В момент, когда я (примем ее версию!) подписывал договор о расторжении партнерства, она за моей спиной уже вовсю вела переговоры. Об этом есть показания Чука и Гека. То, что она получила от совместных с ними операций, без всяких натяжек наполовину моё.

Как-то мы с Джонни шли по Сан-Франциско из их офиса в здание суда, это минут 10 пешком. А Джонни очень любопытный.

– Скажи, Майкл, в Раше как бы ты разбирался с Руфиной?

– Я пошел бы к своей крыше, и та стала бы разбираться с крышей Руфины.

– О, так я твоя американская крыша, я разбираюсь с крышей, то есть с адвокатом Руфины.

Другой случай, и тоже во время перехода по городским улицам из одного здания в другое.

– Скажи, Майкл, ты правда читал всех этих коммунистических апологетов: Маркса, Ленина?

– Конечно, очень много читал.

– Слушай, – он оживляется, – расскажи мне каку-нибудь хохмочку из их трудов, чтобы я мог где-нибудь ввернуть.

– Маркс сказал, что нет такого преступления, которое не совершил бы капиталист, если ему обещать 300 % прибыли.

– Боже, как устарело учение старины Маркса! Сейчас они это сделают за гораздо меньший процент.

До настоящего суда дело не дошло, поскольку процесс – это процедура дорогостоящая, и обе стороны не хотели попадать на деньги. Но я получил некоторую денежную компенсацию, и – что на три порядка важнее – компенсацию моральную. Полтора года я был ее ежедневным кошмаром. Хамство и истеричность обошлись Жорику и его супруге в сотню тысяч долларов и полтора года судебного разбирательства, которое для них было как вытирание собственной рожей шершавого асфальта.

Известно, что ниточке (канату!) мошенничества и воровства виться недолго. Руфине удалось откосить от реальной ответственности за счет невероятной лжи под присягой. Поскольку для этой парочки такие вещи – абсолютная норма, оставалось только дождаться окончательной развязки. И дяди Сэма долго дожидаться не пришлось.

Как я уже сказал выше, Жорик провел свою школу через аккредитацию, что привело к резкому увеличению стоимости обучения, снижению количества студентов, но, одновременно, открыло доступ к пелл-грантам (то есть деньгам федерального правительства США, выделяемым для оплаты обучения малообеспеченных студентов). То есть не лично Жорику, конечно, а студентам, которые хотели бы получить такой грант и имели на это право. А кто имеет право? Велферщиков к тому времени уже не оставалось. Но оставались русские пенсионеры – люди без дохода. Им, конечно, пелл-грант ни к чему: учиться 20 часов в неделю они физически не в состоянии. Но можно учиться всего час в неделю. Например, как пользоваться электронной почтой, как читать русские газеты в интернете. А оформить это можно как обучение профессии тестировщика с интенсивностью в 20 часов в неделю, с последующим поиском работы, который можно так же точно сфабриковать. Файлы – они и есть файлы, что в них положишь, то и лежит.

А у них не один офис, а пять: в Лос-Анджелесе, Сакраменто, Сан-Франциско, Саннивейле, Конкорде. И всюду полно скучающих пенсионеров, которых можно учить, как читать газеты в интернете. А кто читать уже не может или ленится, есть другой стимул: коллективные выезды на автобусе в казино в Рино – это не очень далеко. По 70–80 баксов за человека платишь, а 3,300 долларов пелл-гранта получаешь. Так и пошло у них, но недолго.

Трясли все русские школы. Кроме Руфины с ее креативом, были еще одни герои, которые имели право студенческие визы делать. Так они за 5 тысяч оформляли студента задним числом и выдавали ему с ходу OPT – право на работу на год. Я встречал их «выпускников» пару раз до того.

Пришел и к нам тоже следователь – со здоровенным пистолетом на боку, прихрамывая на одну ногу. Суровый мужчина. Я, говорит, из Department of Education. Прикольно! Раньше он служил в ФБР на оперативной работе, но его там подстрелили, так теперь на образование перекинули. Беседа у нас состоялась чисто ознакомительная. Я его спросил из любопытства, не рассчитывая на ответ: как они узнали, что происходит? Ну, вот в данном конкретном случае, например? «Понимаешь, – говорит он, – это очень просто на самом деле. Когда школа получает право на пелл-гранты, то у нее медленно, не спеша, идет рост оборотов. И всегда есть два потока денег: один – в школу, второй – возврат грантов за тех, кто не пришел учиться или бросил учебу в процессе. А тут кривая необычная: вертикальный рост и полное отсутствие обратного потока. Глянули, что там за студенты, а у них средний возраст под восемьдесят!»

Лафа кончилась. Руфину с Жориком заставили украденное вернуть, обанкротили, но хотя бы не посадили. Они позакрывали свои пять отделений и уехали. Сказать, что я сильно по этому поводу переживал, будет очень большим преувеличением. То, что их подстрелили на взлете, позволило избежать большой трагедии, к которой дело шло. Пенсионеры, которых они использовали, не были в полном смысле пенсионерами. То есть они получали не заработанную пенсию, которую у человека отнять нельзя, а пособие по бедности, которого легко можно лишиться за всякие нарушения. Иной раз лишали пенсии просто до выяснения обстоятельств. Я был свидетелем нескольких историй, когда люди по 5–6 месяцев ничего не получали.

В данном случае проблем было две. Первая: пелл-грант считается доходом и влияет на вычеты из пособия. То есть бесплатный курс по пользованию электронной почтой обошелся бы старичкам по тысяче долларов в виде удержаний из пособия. Там всё на компьютере, с номером социального страхования, скрыть невозможно. Но это на самом деле только пыль на сапогах. Вторая, действительно серьезная проблема, заключалась в том, что пенсионеры привыкли к халяве. Им и в голову не приходило, что пелл-грант надо декларировать как доход. Они и слова такого не знали. Соответственно никто бы и не стал ничего декларировать. В результате их лишили бы пособия за сокрытие дохода. Наверное, месяцев через 5–6 всё бы устаканилось и пособие бы им вернули, но до этого не все могли бы дожить. Восемьдесят лет – возраст, в известной степени, нежный.

История Руфины на этом закончена, и я к ней возвещаться уже не буду.