Глава 7. Школа тестировщиков. Перед грозой
Относительно вопроса: «Откуда деньги?» – есть две категории людей, численно оценить которые я не берусь ни в абсолютном исчислении, ни по отношению друг к другу. Знаю только, что категорий две, так как вижу их каждый день. Люди первой категории верят, что можно получать блага этого мира, не давая ничего взамен. Люди второй категории верят, что чем больше ты отдаешь, тем больше тебе вернется.
Разница между ними очень хорошо заметна, когда говоришь с теми, кто начинает искать работу. Одни ищут возможность себя проявить, другие – где больше получить извне без того, чтобы самим что-то делать. Они ничего для достижения цели делать не собираются. Им просто положено. Им обязаны все вокруг.
Одни, глядя на чужой бизнес, не видят в нем ничего, кроме обмана и воровства. Другие говорят: если этот человек такой успешный, значит, он делает много хорошего, ведь просто так много не заработаешь.
Не так давно я в дневнике делился соображениями на эту тему, поэтому просто скопирую, чтобы не повторяться.
США в качестве «страны неограниченных возможностей» представляют два противоположных, по-настоящему полярных, класса возможностей. Эти два полюса вполне естественно отражают две системы ценностей мира «униженных и оскорбленных», сиречь «мира голодных и рабов». Эти две системы ценностей постоянно сталкиваются в эмигрантских кругах, где одни и те же слова: «достаток», «свобода», «демократия», «стабильность», «успех» – у разных людей имеют совершенно разный смысл.
Первая система ценностей – это та, где человеку не мешают достичь в обществе того социального и экономического уровня, на который он способен подняться. Такие ограничители, как акцент или национальность, или отношения с «братвой», умение сунуть взятку или еще как-то нарушить закон, или подвергнуться унижению, – всё это ушло в прошлое. Действуй, добивайся, дерзай!
Вторая система ценностей строится на том, чтобы получить извне максимально возможное количество социально-экономических благ при нулевом вкладе в общий котел. Будучи богатейшей страной мира, США обеспечивают человеку просто по факту того, что он живой человек, такой уровень материальных благ, который намного выше, чем большинство населения планеты в состоянии заработать при 12-часовом рабочем дне.
Привыкнув на родине не чистоплюйствовать при выборе средств для достижения целей, эти новые жители Страны Неограниченных Возможностей (не будем ограничивать список только выходцами из стран СНГ) усердно исследуют мир халявы и там, где для достижения цели нужно, например, соврать, – легко это делают.
• Они прячут от дяди Сэма привезенную наличность, чтобы с первого дня закосить на велфер.
• Они лгут в анкетах, что не имеют высшего образования, чтобы получить гранты на образование.
• Они врут, что получили травму в автоаварии, чтобы получить компенсацию от страховой компании.
• Они падают и ломают ногу при входе в дорогой магазин. (Я знаю человека, который делал это трижды. В первый раз он реально получил приличную сумму.)
Два мира – два Шапиро. Велферному Шапиро часто говорят, что нехорошо жить, не работая. Поэтому он всеми фибрами души ненавидит Шапиро-налогоплательщика, подозревая, что тот хочет отнять у него его Америку, его Страну Неограниченных Возможностей, тот самый коммунизм, который так бездарно прошлепали «коммуняки».
Но не думайте, что велферный Шапиро – злой человек. Это не так! Он охотно делится своими открытиями с новичками. Ему есть чем поделиться. Он понял смысл американской жизни.
Вам, товарищ, в какую Америку? Налево пойдешь – одна, направо пойдешь – другая.
Welcome home!!!
И в 90-е, и сейчас на нашей орбите было и есть некоторое количество людей, получивших политическое убежище в США. То есть человек приезжает в страну с какой-то визой (туристической, например, это неважно) и обращается за предоставлением ему права остаться в стране на том основании, что домой он вернуться не может. Опасно возвращаться в силу тех или иных причин политического, этнического или религиозного порядка.
С одной стороны, в США есть масса адвокатских контор, где неофициально, но очень творчески, клиентам и историю сочинят, и натренируют, что отвечать на эмиграционном суде. Именно поэтому в сети не встретишь подробного описания этого канала эмиграции. С другой стороны, очень важно понять и прочувствовать, насколько отличается от нашего восприятие американцами тех или иных фактов жизни.
Приведу такой пример. Году в 1996–1997 были мы в местной синагоге. И выходит женщина на трибуну, из советской эмиграции. Объявляют её как человека, который расскажет правду о притеснениях советских евреев. Моя первая реакция – настороженность. Видел я всяких «официальных»: черных, евреев, гомосексуалистов – тех, что ходят по публичным сборищам и толкают свою повестку дня. И никогда, ни один из них, мне не понравился. Неискренние были люди. Этого же ожидал и тут. Но вышло иначе.
Поднялась на трибуну женщина средних лет, очень приличного вида, очень искренняя и с достоинством. На очень хорошем английском она стала рассказывать самые обычные вещи из советской жизни, на которые мы там и внимания не обращали и которые за притеснения я лично никогда бы раньше не посчитал. Например, рассказывала женщина, что родители опасаются давать детям имена согласно еврейской традиции (в иудаизме имя человека играет исключительно важную роль), чтобы не подвергать детей насмешкам со стороны окружающих. Поэтому, чтобы хоть как-то следовать традиции, они дают ребенку имя нееврейское, но начинающееся на туже же букву, что и имя, данное по традиции. Например, называют Сергеем вместо Соломона.
Я с этим в СССР многократно сталкивался, это было фоном, на это даже не обращали внимания. А в зале синагоги находились люди местные, на 95 % не из свежих эмигрантов. Когда я оглянулся, – весь зал слушал со слезами на глазах, многие салфетками вытирали слезы. Столько было неподдельного горя и сочувствия! Я еще тогда подумал, что мы в СССР мутировали, стали какими-то толстокожими монстрами, невосприимчивыми к унижениям и растоптанному человеческому достоинству.
Так что, если по жизни или на интернет-форуме вы встретитесь с кем-то, кто получил политическое убежище в США, не стройте ухмылочку с умным видом: мол, знаем, как они это убежище получили! Подумайте лучше, что, если рассказать собравшимся в зале американцам простым языком, без надрыва и размазывания искусственных соплей, как эти люди там жили, перед вами окажется полный зал плачущих людей.
Одно из первых впечатлений от США начала 90-х – это автоответчики в абсолютно всех офисах и практически у всех людей на домашних телефонах. Одно из самых жгучих желаний что-то купить связано именно с покупкой автоответчика. И еще очень хотелось иметь беспроводной телефон: трубку с антенной. Мы такой телефон купили на гаражной распродаже за 15 долларов, только месяца через три он совсем сломался. А еще он реагировал на звонки, поступающие соседям: не было хорошего разделения по спектру частот. Звонят соседу, и у нас аппарат трезвонит, хотя к разговору подключиться не дает.
В те годы телефонная связь еще была монополизирована и цены на неё были высокие. Например, когда мы только приехали, звонок в Москву стоил 2 доллара за минуту. И это еще те два доллара, совсем не такие, как сейчас. Частенько телефонные компании (а в то время между ними велась совершенно зверская конкурентная борьба) устраивали рекламные акции прямо на улицах. Ставили столик с несколькими телефонными аппаратами для международной связи. Заполняешь формочку на месте со своими координатами, и тебе разрешают 3 минуты бесплатно звонить хоть в Китай, хоть в СССР. Доходило до того, что люди обзванивали знакомых: «Халяву дают!» Те обзванивали своих знакомых, и все они неслись через весь Сан-Франциско, чтобы бесплатно позвонить на 6 долларов. Это напоминало чт-то вроде небольшой золотой лихорадки.
Потом началась демонополизация, и цены пошли стремительно вниз. Едва ли не каждый день звонили из AT&T, MCI, Sprint с предложением переключиться – настоящая война цен. Но оказалось, что переключение само по себе очень болезненно. Проще оставаться с приличной компанией и не рыпаться. Еще один урок тех лет: нельзя ждать хорошего предложения от своей компании, нужно самим звонить туда и спрашивать, что у них нынче есть. Вы будете приятно удивлены: есть, и немало. На прошлой неделе, отчаявшись переключиться на «Комкаст» в школьном офисе (не подведен кабель), мы позвонили в наш нынешний AT&T, и нам за те же самые деньги увеличили в 10 раз скорость интернета на download. Надо спросить – сами не предложат.
Сотовый я приобрел в 1996 году для исходящей связи. То есть если мне понадобится с дороги кому-то позвонить, чтобы была такая возможность. Телефон был постоянно выключен. Нужно позвонить – я его включаю и звоню. Дочь меня за это слегка высмеивала: зачем нужен телефон, если до тебя дозвониться нельзя? Но у меня разговор по телефону во время вождения связан с ощущением повышенной опасности. Я и музыку за рулем не слушаю: обостренное чувство ответственности за свою и чужую жизнь. Потом как-то все это отошло на задний план. А сейчас и вовсе просто стало: сотовый сам подключается к системе громкой связи автомобиля, уже не нужно держать в одной руке трубку, – удобно и безопасно.
Американское гражданство я получил в 1996 году. Подавали мы на него, естественно, все трое одновременно, но получили порознь. Соответственно и присягу принимали в разные дни. Поскольку в Сан-Хосе в гигантском зале, где происходит церемония, есть трибуны для зрителей, то я в этой процедуре принимал участие трижды: один раз как присягающий и два раза как сочувствующий.
В зале – свыше тысячи человек. С учетом специфики территории белых практически не было, может, с десяток. В основном выходцы из Азии: вьетнамцы, филиппинцы, китайцы. Проводящий церемонию господин попросил поднять руки тех, кто живет в стране больше 20 лет, – подняла руки половина зала. Больше 10 лет – вторая половина. Меньше 10 лет – подняли руки полтора десятка человек.
В то время существовал законопроект (ставший впоследствии законом), что если ты проживаешь в США, но не являешься гражданином, то тебе SSI-пособие (по бедности на старость) не положено. Вот и поднялись пласты китайцев, вьетнамцев, филиппинцев постарше и потянулись получать гражданство. Собственно, и русские тоже, но в те годы в Долине их проживало крайне мало. Да и в стране надо было прожить лет 5–6, прежде чем до гражданства дослужиться.
Я, шутя, называл эту процедуру «приёмом в буржуинство». Но все три раза, присутствуя на церемонии и видя разношерстную, потрясающую по энергетике, великолепную толпу в тысячу человек, мне хотелось в какой-то момент то ли всплакнуть, то ли всхлипнуть, то ли смахнуть чего-то с глаз, то ли подступивший к горлу ком проглотить, то ли все это вместе. Процедура и простенькая, и трогательная одновременно. Главное впечатление производит, конечно, не сама церемония, а люди в зале – их счастье, их торжество, ликование из-за сбывшейся мечты. У них в руках цветы, флажки, значки и выдаваемые на выходе из зала сертификаты натурализации.
Через пару лет пошел я подавать документы на паспорт. А происходит это в отделении связи: сертификат о натурализации у тебя временно забирают, кладут в конверт и отправляют куда-то по почте. ПО ПОЧТЕ! МОЙ СЕРТИФИКАТ!!! Боже, как не хотелось его из рук выпускать и кому-то отдавать! Вдруг пропадет в недрах USPS. Как жить потом с таким горем? Но обошлось. Почта у нас надежная, грех жаловаться.
Иммиграция в начальном ее периоде – это жизнь на пределе, это стресс, это экстремальная ситуация, это концентрация всех сил, это энергия прорыва.
На иммигрантах гораздо проще изучать законы успеха и неуспеха. Казалось бы, и на родине в постсоветский период у людей предостаточно было стресса: бурная инфляция, исчезнувшие сбережения, политические неурядицы, локальные войны, обвал экономики, обнищание и ещё масса всего… Почему бы на них не изучать, что делает человека успешным? Потому, что в иммиграции человек намного больше открыт к тому, чтобы что-то делать самостоятельно. В домашних условиях, окруженный привычной средой и кругом близких людей, человек больше склонен ждать решения своих проблем извне: ему положено, это его страна, он у себя дома.
В иммиграции ты поначалу гораздо больше в гостях, чем дома. Тебе надо заново что-то доказать и себе, и близким тебе людям. В первую очередь – себе.
Что делает человека успешным дома и в иммиграции, в бизнесе и в учебе, в личной жизни и в общественной? На эту тему написаны миллионы страниц. Изучены сотни факторов. Каждую неделю публикуют новую книжку – читай, изучай, применяй к себе. Ошибайся, поправляй себя, снова делай и снова начинай сначала – ищи свой путь.
Ошибайся!!! Легко сказать. На деле это очень сложно. Но это именно то, что делит людей на успешных и неуспешных. Кто не хочет ошибаться, кто боится выглядеть неудачником или глупцом в глазах других людей, – тот предпочитает быть неудачником, нереализовавшимся человеком. Быть неудачником на порядок проще, чем им слыть. Надо просто окружить себя такими же неудачниками. Они поймут, одобрят, посочувствуют. С ними вместе можно позлорадствовать над чужими неудачами: мы знали!!!
Вся наша жизнь в СССР была построена на осуждении, неприятии ошибок. За них наказывали плохими отметками и родительскими шлепками в школе, выговорами (а то и снятием с должности) на работе. Ошибающихся подвергали, как минимум, осмеянию.
Когда мы смотрим со стороны на тех, кто имеет осязаемые результаты, например, хорошую работу, деньги, дом, яхту, опубликованные книги, ученую степень, известность или другие, значимые для нас, атрибуты успеха, то большинству людей и в голову не приходит, что никто не пережил столько неудач и осечек, сколько пережили эти успешные люди. Разница между ними и остальными только в том, что они учатся на неудачах, становятся сильнее с каждой неудачей и, набирая обороты, именно через неудачи взлетают высоко в том, чем занимаются. Без неудач нет взлетов, нет творчества, нет побед. А есть только сломанные, несостоявшиеся жизни и вонь сигаретного дыма в прокуренных кухнях, где перемывались кости тем, кто чего-то в жизни добился.
Эмиграция лишает человека привычной, неизменной зоны комфорта. Ему либо вообще терять уже нечего, либо почти нечего. Ему некого или почти некого стесняться из прошлой жизни, – их рядом нет. В эмиграции каждый из нас получает дополнительный шанс, которого дома не было: ты гол как сокол, тебе нечего терять, тебе не на кого оглядываться, тебе некуда отступать. И чем сильнее ты загнан в угол, тем меньше у тебя возможность отклониться от курса, тем проще и естественнее придет к тебе успех.
В этом смысле сознательно пойти на велфер, если можешь без него обойтись, – это нанести самому себе удар под дых. Это провал в мотивации, полное смещение фокуса, это потеря в динамике развития или, зачастую, полный отказ от нее. Вместо успеха в достижении самостоятельности человек начинает преуспевать в злоупотреблении общественными программами и копеечной халявой, на которую он, если быстро не одумается, просто разменяет свою жизнь.
В этом же смысле комфортная «подушка безопасности» (или даже целый матрац) в виде денег от проданной на родине квартиры, тоже может стать (не обязательно, конечно!) серьезной проблемой, лишив человека мотивации, притормозив процесс адаптации, создав иллюзию, что спешить некуда. В итоге мы часто видим разбитые надежды и в десять раз быстрее, чем думалось вначале, утекшие сквозь пальцы сбережения.
Успешный человек – это не тот, кто никогда не терял всего, никогда не совершал ошибок, никогда за них не платил сполна. Не бойтесь потерять, обжечься, оступиться! Не бойтесь мечтать, строить планы, делать смелые поступки. Бойтесь тех, кто никогда ничего не сделал, чтобы улучшить свою жизнь. Больше всего на свете бойтесь пойти по их пути: это гарантированный путь в никуда.
Два мужика идут по улице, проходят мимо газетного ларька. Один из них покупает газету, быстро пробегает взглядом первую страницу и, не разворачивая, выбрасывает газету в урну.
– Не понимаю, зачем покупать газету, если ты её не читаешь? – спрашивает товарищ.
– Я читаю, но не всё, а только некрологи.
– Ты что, не знаешь? Некрологи публикуют на последней странице.
– Знаю. Но тот, кто мне нужен, будет на первой.
Встретились два приятеля, чайку на кухне налили, беседуют.
– Ты знаешь, сейчас медицина поднялась на такую высоту! Вот я недавно в больнице проходил курс лечения от потери памяти. Это просто какое-то чудо! Настолько освежает, настолько восстанавливает… Я просто заново родился.
– А что за больница?
– Знаешь, есть такой цветок: красивый, с шипами…
– Роза?
– Точно. Роза, – обращается он к своей жене, – ты не помнишь, в какой больнице я только что лечился?
Радиослушатель: «Как быть, если снятся сны на иностранном языке?»
Редакция: «Надо спать с переводчицей!»
Радиослушатель: «Уважаемая редакция, медицина мне помочь бессильна. Вот съем балычок – и стул у меня балычком. Икорки поем – и стул икоркой. Что делать, ума не приложу?»
Редакция: «Не выпендривайтесь, товарищ. Ешьте, как все, – дерьмо».
Выступает лектор в КБ: «Товарищи, БАМ – это стройка века! Вся страна поднялась…» Из аудитории один человек тянет руку: «Скажите, пожалуйста, а дорога будет одноколейная или двухколейная?» Лектор, не отвечая на вопрос, опять за свое: «Товарищи, БАМ – это комсомольская стройка, наша молодежь…»
После лекции тот, что вопрос задавал, подходит к лектору:
– Я так понял, что вы при всех не хотели мне отвечать, но может, приватно скажете?
– Понимаете, товарищ, никто на этот вопрос ответить не может. Там сейчас самый ответственный момент наступил. С двух сторон роют тоннель, проходят громадную гору. Если сойдутся тоннели – будет одноколейная, разойдутся – будет двухколейная.
Радиослушатель (картавит): «Пгошу пегедать песню пго евгейского летчика».
Редакция (смущенно): «У нас в архивах такой песни нет». Радиослушатель (удивленно): «А как же «Полет Шмуля?!»
– В чем разница между террористом и еврейской мамой?
– С террористом можно договориться!
Приходит к раввину молодой парень:
– Ребе, я недавно женился, три месяца назад.
– Конечно, я помню. Что-то случилось?
– Нет, не случилось, но понимаете, интимная жизнь…
– Что-то не так?
– Не то, чтобы не так, но, знаете, как-то это всё неярко…
– А как это у вас происходит?
– Я знаю? Я на правом боку, жена на правом боку. И как-то так и происходит.
– Слушай, если ничего не менять, то так все и останется. Давай ты на левый бок и она левый бок, – посмотрите, что получится.
– Что? Лицом к маме?!
– Абрам, как ты думаешь, то, что мы делаем в туалете, – это умственный труд или физический?
– Я думаю, умственный. Был бы физический, мы бы кого-то наняли!
Ночью еврей нелегально переходит границу СССР. Вдруг, прямо на распаханной контрольной полосе, – прожектор загорелся, собаки залаяли, наряд пограничников бежит по тревоге. Он быстро штаны снял, сел и сидит, как на грядке. Подбегают пограничники:
– Ты чего тут расселся?
– Так вы же видите, приспичило.
– А ну-ка, подвинься, – светят фонариком. – А дерьмо-то собачье!
– А жизнь какая?
В райцентре прошел слух, что в сельпо завезли мясо. Народ стал стекаться на центральную площадь и выстраиваться в очередь. Зима, холодно. Народ номерки на ладошках пишет, не расходится, у костров греется. Ждут, когда торговля начнется. Директор магазина в райком к первому секретарю прибежал: «Выручай, мяса-то нету, как бы до беспорядков не дошло!»
Первый секретарь выходит на освещенную факелами площадь, залезает на пустую бочку и обращается к собравшейся толпе: «Товарищи, мяса на всех не хватит. Я предлагаю: пусть евреи из очереди уходят!» Народ загудел: «Правильно, пусть им из Израиля мясо шлют, если сами туда уезжать не хотят!»
Проходит еще пара часов. Народ мерзнет, жжет костры, пьет кипяток из котелков, но не расходится. Первый секретарь снова на бочку залезает и говорит: «Товарищи, мяса на всех не хватит. Пусть те, кто из других районов приехали, из очереди уходят. У них там свое сельпо есть». Народ кричит: «Правильно, понаехали тут!»
А время идет, костры горят. Одни сутки прошли, вторые, третьи… Сначала несемейных отправили из очереди. Потом бездетных. Потом беспартийных. Остались только ветераны КПСС, всего человек 5–6. Первый секретарь их к себе в кабинет приглашает и говорит: «Товарищи, вам, как ветеранам партии, я могу честно сказать, что мяса не было. Кто слухи распустил, мы ищем. Найдем и накажем. А вы расходитесь по домам, отдыхайте. Вопросы есть?» Тут ветеран один и говорит: «Товарищ секретарь райкома, про мясо я могу понять. Но вы мне объясните, за что евреям такие привилегии?!»
Две бабули мирно беседуют. Одна говорит:
– Стою я давеча на остановке, поджидаю трамвай…
– Ты что, с ума сошла, разве можно так говорить?
– А что я сказала-то?
– А то и сказала, надо говорить «еврей», а не «жид».
– Ой, прости, Господи! Так слушай, стою я давеча на остановке и подъевреиваю трамвай.
В начале 1996 года от рецессии не осталось и следа. Все, кто хотел работать, работали. Коммерческая недвижимость заполнилась клиентами: офисами и предприятиями розничной торговли. Более того, уже в начале 1996 года стала расти в цене недвижимость Силиконовой долины, что не удивительно: больше работающих, больше спрос. Мы очень радовались, что успели купить дом в Лос-Альтос буквально за пару месяцев до этого момента.
Строиться в Силиконовой долине толком негде, разве что по мелочи. Кроме того, зарплаты тут повыше, чем во многих других местах. И, в дополнение ко всему, зарплаты в хай-теке за последние пару-тройку лет стремительно выросли, увеличив количество денег на местном рынке недвижимости.
Поначалу темпы роста цен на жилье не были какими-то космическими: 9 % за год, потом 15 %. А потом разошлись не на шутку: и по 30 %, и по 50 % в год. Этому в значительной степени способствовал набирающий обороты интернет-бум.
Венчурный капитал в технологическом секторе существовал давно и чувствовал себя вполне комфортно. Если из вложений в десять компаний окажутся успешными одна-две, то игра стоила свеч. А с началом и очень бурным развитием интернета пропорции изменились, и уже не одна-две, а семь-восемь инвестиций давали хорошую отдачу. Пошла сверхприбыль. За ней рванул капитал со всех сторон. На этом рывке акции компаний начали расти, как при обычном разводе: больше народу, выше цена, выше цена – еще больше людей несут деньги, и тогда цена взлетает еще выше. И такой дурдом не три месяца, а года четыре подряд! И появляется массовое убеждение, что конца такому потоку дурных денег не будет. И появляются экономисты-теоретики, объясняющие, что акции на самом деле столько стоят, никакого перегрева рынка нет, просто сейчас сама экономика другая.
Все вокруг становятся инвесторами. Инженеры рассуждают о том, что акции компании АБС непременно вырастут в пять раз в этом году, поскольку им просто некуда деваться. Кому знать, как не инженерам! Там у знакомого жена работает в отделе продаж, так им на собрании так и сказали: минимум – в пять раз, а оптимистический прогноз – в десять-пятнадцать.
Начиная с 1998 года, то есть за 2–3 года до краха, начинают звучать робкие голоса, что как бы не было беды. Но кто их слушать будет, когда всё прет, как грибы после дождя? – Над пессимистами просто смеялись. Акции компании «БигВижн», где я год проработал, выросли за 4 года с 7 долларов за акцию до 750. И таких примеров немало. А как красиво рос «Майкрософт»! А «Оракл» что вытворял! Простые программисты становились миллионерами за несколько лет, на приторговывании ценными бумагами. Теперь и брокер для купли-продажи не нужен, всё можно делать онлайн.
Чтобы дальнейшее изложение стало более понятным, придется в самом общем виде объяснить идею stock options. Итак, программист Иван Веревкин получает предложение о работе от компании «КрутоСофт». Кроме денежного вознаграждения и стандартного набора бенефитов (медицина и проч.), в предложении о работе написано, что Иван получает 10 000 company stock options (право на покупку впоследствии акций компании по нынешней цене), которые он может exercise (осуществить) в течение пяти лет, по 2000 в год по цене на момент найма. Откуда у Ивана Веревкина будет с этого много денег? И при каких обстоятельствах он их реально заработает?
Иван поступил в компанию «КрутоСофт» за два года до того, как она, по предварительным оценкам, должна «выйти в паблик», то есть её акции поступят на биржу в свободную продажу. Пока что компания живет на деньги, получаемые от инвесторов. Каждый следующий этап финансирования дает инвесторам акции по все более высокой цене, так как шансы компании на успех растут, а чем меньше риски – тем дороже акции. Ивану Веревкину эти акции предлагают по цене 1 доллар. Как раз через месяц после его прихода в компанию состоялось собрание совета директоров, на котором установили эту цену для новых сотрудников, нанятых за время, прошедшее с прошлого совета.
К моменту выхода акций компании на рынок ценных бумаг Иван проработал уже 2 года. Он имеет право на покупку 4000 акций (по 2000 в год). Он не обязан их покупать, это его право. Акции выходят на рынок по цене 10 долларов, и к концу первого дня торгов (а спрос был хороший) они закрываются на цене 51 доллар за акцию. (Я описываю вполне заурядный для тех лет сценарий.)
Сколько денег сейчас у Ивана? Давайте считать: 4000 акций по цене 50 долларов = 200 000 долларов. Спрашивается, почему по 50 долларов, а не по 51? – Потому, что Иван должен сначала купить эти акции по установленной для него два года назад цене 1 доллар за акцию.
Время идет. Ещё через два года у Ивана уже 8000 акций, а стоят они уже по 500 долларов. Таким образом, если Иван сейчас свои акции продаст, то выручит 4 миллиона. Но в реальной жизни очень и очень многие Иваны, Суниты, Чоны, Джоны не заработают ни гроша, потому что уверуют в то, что цена акций будет удваиваться и утраиваться бесконечно. И когда наступит обвал, они по инерции не станут быстро сбрасывать свои акции, чтобы забрать, что осталось, – они будут ждать, когда акции снова вырастут. А когда поймут, что роста больше не будет, то и продавать уже будет нечего. Акции «БигВижн» упали с 750 долларов до цены менее, чем доллар, и были сняты с торгов на какое-то время. Но это – потом.
При найме на работу люди больше смотрят на перспективы быстрого обогащения путём stock options, нежели на зарплату. Но зарплаты тоже очень хорошие, инвестиционного капитала хоть отбавляй. Раньше пришел в компанию – больше stock options. Выше должность – больше stock options. Выше зарплата – больше stock options. Получают акции не только инженеры, – получают все, включая секретарш и низовой технический персонал. Особо лакомые куски у менеджеров и высшего руководства компании.
Надо сказать, далеко не все ждут, пока их миллионы превратятся в миллиарды. Они продают свои акции и покупают жилье. Поэтому цены на недвижимость тоже начинают резко расти. С 1995–1996 годов до 2000 цены на недвижимость вырастают в 2,5–3 раза. Кондо, купленый в 1995 году за 140 тысяч, в 2000 продается за 500 тысяч. Дом, купленый в 1995 году за 500 тысяч, уходит со свистом за один день по цене 1350 тысяч. Силиконовая долина купается в деньгах и святой уверенности, что те, кто пишут код, владеют миром. Довольно много моих выпускников, которые поработали всего пару лет, уже имеют на бумаге миллион и больше.
Как-то я встретил на парковке у ресторана знакомого парня из «БигВижн» – китайца-программиста Минга. Он был на шикарной спортивной тачке тысяч за сто, не меньше. Поздоровались. Я ему выразил восхищение автомобилем: круто! Просто хотел сделать ему приятно, но не получилось. Минг явно огорчился.
– Что-то не так?
– Лучше бы ты, Майкл, ничего не говорил.
– Мне просто нравится твоя машина.
– Ты просто не знаешь, во что она мне обошлась!
– Тысяч 100–120, я думаю?
– Ты не понимаешь. Я заплатил сто. Взял за наличные, продал для этого акции, которые тогда стоили по 100 долларов. А сейчас они по 500. Теперь ты понимаешь, во что мне вышел этот грёбаный автомобиль?
Неудовлетворенная потребность в инженерах, вызванная как интернет-бумом, так и общей ситуацией на рынке труда, росла очень быстро. Дело не в том, что в Индии программисту меньше платят, – дело в том, что в США не хватает специалистов. Начинается интенсивный аутсорсинг и, одновременно, интенсивный ввоз рабочей силы в США по рабочим визам.
Этот мой обзор был опубликован в ноябре 2000 года.
В последние годы мы всё чаще видим бывших соотечественников, приезжающих в США на работу. До этого мы привыкли встречать беженцев, или тех, кто въехал в страну по гостевому приглашению и «задержался», или иностранных студентов, или счастливых победителей лотереи грин-карт, или нашедших своё семейное счатье в новой стране. А теперь можно запросто встретить земляков, просто приехавших поработать.
Не имея под рукой статистики, я не возьмусь сказать, какой процент этих людей остаётся в США навсегда, но таких довольно много. В реку эмиграции вливается новый ручеек.
Давайте посмотрим внимательнее на различные обстоятельства, связанные с профессиональной эмиграцией. Тем более, что принятый на днях новый закон существенно корректирует сам процесс эмиграции на основании найма иностранного специалиста американским работодателем.
Сначала несколько слов об истории вопроса. Впервые виза Н-1 появилась в 1952 году. Она позволяла иностранному специалисту временно работать в США, при условии, что он не намерен менять страну постоянного проживания. То есть, работая по визе Н-1, человек не мог претендовать на получение статуса постоянного жителя и, соответственно, грин-карты.
Поначалу этой визой пользовалось очень мало людей, но в 70-е годы ее популярность возросла. Ежегодно в страну на временную работу въезжало порядка 20 тысяч человек. С тех пор количество выданных виз удваивалось каждые 10 лет. Любопытно, что никаких количественных ограничений на выдачу виз не было. Так же, как не было явного ограничения срока пребывания временного работника в стране.
Отметим также, что само понятие «иностранный специалист» до сих пор не имеет четкой формулировки. В 1952 году это понятие определялось как «who is of distinguished merit and ability.». В 1970 Конгресс подправил формулировки, и закон заиграл по-новому. Слово «временный» было из закона удалено, что открыло иностранным специалистам новые перспективы: они смогли обращаться за получением постоянной, а не только временной работы. Хотя для получения статуса постоянного жителя оснований по-прежнему не имелось. По части того, кто подпадает под заветное определение «distinguished merit and ability», закон ясности не внес, зато появилось административное решение ИНС, которое говорит, что в своей профессиональной области человек должен быть значительно выше среднего уровня. Как хочешь, так и понимай! С одной стороны, при принятии решения о выдаче визы или отказе в ее выдаче у чиновников иммиграционной службы есть неограниченный простор для субъективизма. С другой стороны, сложившаяся практика выдачи рабочих виз не показала себя чрезмерно дискриминационной.
В 1989 году система подверглась очередному пересмотру и претерпела некоторые изменения. По статистике, на тот период основным получателем визы Н-1 были медсестры и другие медицинские работники (28 %). Затем шли работники шоу-бизнеса и модели (16 %), ученые и инженеры (15 %) и компьютерные техники (11 %). Таким образом, 80 % выданных виз пришлось на эти профессиональные группы. Медицинских работников выделили в отдельную визовую категорию Н-1А. Все остальные попали в категорию Н-1В.
В результате, начиная с 1990 года, количество выдаваемых виз Н1-В было ограничено 65 тысячами в год, а продолжительность непрерывного пребывания иностранного работника в стране ограничена 6 годами. С другой стороны, было отменено требование отсутствия эмиграционных намерений у иностранного работника. То есть люди, приехавшие по визе Н-1В, получили возможность остаться в стране в качестве постоянных жителей, получить грин-карту, а впоследствии и гражданство. Вот тут-то и начался настоящий взрыв спроса на рабочие визы, подогреваемый, в частности, очередным подъемом в области новых технологий.
К 1999 году 60 % всех выданных рабочих виз пришлись на инженерно-технических работников, из которых около половины были выходцами из Индии. Мы еще поговорим о некоторых противоречиях, связанных именно с этим фактом, но нужно отметить, что доминирующий ввоз специалистов именно из этой страны напрямую связан с успешной работой значительного количества компьютерных компаний, организованных и финансируемых их соотечественниками.
Очень скоро выяснилось, что 65 тысяч виз в год слишком мало для удовлетворения спроса на рынке труда. Сначала визы кончились в августе, то есть за полтора месяца до конца финансового года. В следующем финансовом году их не осталось уже в мае. Два года назад квота была увеличена до 115 тысяч виз в год, но и этого оказалось явно недостаточно. Например, квота минувшего финансового года, который начался первого октября 1999 года, была исчерпана уже в марте, то есть менее чем за полгода. Что делать?
Было внесено несколько законопроектов, которые предусматривали разные решения – от полной отмены квот, до их существенного увеличения. Законотворчество, как известно, занимает много времени, но вот на днях обе палаты Конгресса приняли новый закон, который и был подписан президентом Клинтоном 17 октября 2000 года и немедлено вступил в силу.
Итак, на ближайшие три года квота составит 195 тысяч виз. Более того, чтобы «не толкались» неудовлетворенные петиции, поданные с марта прошлого года, и те, которые будут поданы в новом финансовом году, «старые» визы решили не засчитывать в новую квоту, а списали их на прошлый год, увеличив задним числом квоту минувшего года. Есть надежда, что виз хватит до начала следующего финансового года и никто не будет стоять в очереди. А принимая во внимание некоторое снижение активности на рынке труда, особенно после существенного падения курса акций на биржах, может случиться так, что останется некоторое количество невостребованных виз.
Есть еще одно новшество. При всем том, что иностранный работник на Н-1В ни в коей мере «рабом» не является, тем не менее существовашие ранее правила смены нанимателя в значительной мере препятствовали переходу на другую работу. Виза выдается для работы в определенной компании. Для того, чтобы перейти на другую работу, визу надо перевести на другую организацию. Новый наниматель раньше подавал петицию о переводе визы и ожидал положительного решения от ИНС. Ожидание могло занимать иногда до 4 месяцев. По новому правилу можно начинать работу в новой компании, не дожидаясь формального разрешения ИНС. Достаточно просто подать петицию на перевод визы.
А теперь о другой стороне ввоза иностранной рабочей силы. Как сообщила газета San Francisco Chronicle, ИНС и Департамент Труда начали расследование, связанное с различными нарушениями вокруг выдачи виз Н-1В, в частности, в Силиконовой долине. Основная проблема – иностранные работники зачастую прибывают в страну на основе фальсифицированных документов об образовании и высосанного из пальца опыта, нарушая, таким образом, и букву, и дух закона.
Кроме того, видимо, законодатели имели в виду, что именно производящие продукцию компании будут восполнять потребность в рабочей силе за счет иностранных специалистов. На деле оказалось, что среди лидеров по импорту рабочей силы очень много консалтинговых организаций, которые не столько разрабатывают программное обеспечение или компьютерные системы, сколько помогают крупным компаниям удовлетворить временную потребность в квалифицированных консультантах.
Давайте посмотрим на статистику выдачи рабочих виз ИНС за первые пять месяцев минувшего финансового года. Действительно, из десяти крупнейших импортеров иностранных специалистов пять – это индийские консалтинговые компании. Итак, лидирует Motorola (618 виз). Далее следуют Oracle (455), Cisco (398), Mastech (389, IT Consulting), Intel (367), Microsoft (362), Rapidigm (357, IT Consulting), Syntel (337, IT Consulting), Wipro (327, IT Consulting), Tata Consultancy Service (320, IT Consulting). Кстати, эти консалтинговые компании привозят людей на работу не только из Индии, но из Африки и из России, конечно.
Активность консалтингов по ввозу иностранцев вызывает обеспокоенность в Конгрессе, хотя очевидно, что производство нуждается как в постоянных, так и во временных работниках. Если предприятие желает оставить у себя приглянувшегося консультанта на постоянной основе, и перевести его визу, то такая возможность всегда имеется. При этом предприятие заплатит консалтинговой компании комиссионные, не превышающие того, что следует заплатить любому местному агентству по найму, «сосватавшему» местного специалиста. А расходов у консалтинга, привезшего человека из-за рубежа, гораздо больше, чем у местного employment agency. Тут и поиск людей, и расходы на билеты, и выплата (пусть даже небольшой) зарплаты в первое время, когда на привезенного специалиста еще нет заказчика.
Пытаясь бороться с фальсификацией дипломов и профессионального опыта, ИНС ежегодно отклоняет десятки тысяч петиций, но нет никакой уверенности, что принимаются все необходимые меры. Проверка ИНС, проведенная в Индии, выявила, что 21 % резюме кандидатов на Н-1В визу просто сфабрикованы, а еще 29 % «скорее всего» сфабрикованы. В июле начат широкомасштабный пересмотр дел о выдаче рабочих виз с целью выяснить размах имеющихся нарушений. Не обошлось, как водится, и без обвинений американских компаний в желании за меньшие деньги нанимать иностранцев, готовых бесплатно работать сверхурочно.
ИНС обвиняют в неспособности выяснять истинный уровень образования и опыт работы кандидатов. Но что в этом странного, если сотрудники службы отчитываются не по количеству разоблаченных жуликов, а по количеству обработанных петиций? При тех ограниченных ресурсах, которые имеет эта служба, можно только удивляться, что телега хоть со скрипом, но движется.
И, в заключение, немного статистики по распределению выданных виз Н-1В по разным странам: Индия (48 %), Китай (9 %), Филиппины (3 %), Канада (3 %), Великобритания (3 %), остальные страны вместе взятые (34 %). Если вам хочется узнать, сколько специалистов приезжает из стран бывшего СССР, то пока что вдвое меньше, чем с Филиппин. А дальше будет видно.
А вот эта публикация относится примерно к тому же периоду. Речь в ней идёт о подготовке к собеседованию, но видно, что рынок труда реально перегрет.
Есть что-то загадочное в процессе собеседования. Иногда смотришь на человека и думаешь: «Ну, этот не засидится! Энергия, напор, глаза умнющие…» Бывает и наоборот. Но заранее никогда не знаешь, как у кого сложится. Не пойдешь ведь с человеком на собеседование за компанию. А кто его знает, чего он там наговорит? Приходится задним числом, по косвенным признакам, анализировать.
Напротив меня сидит красивая китаянка лет под сорок. Такое впечатление, что в молодости она была победительницей конкурсов красоты где-нибудь в Гонконге. Ослепительная белоснежная улыбка, сияющее счастьем умное интеллигентное лицо, правильные черты, прямая спина, выражение достоинства и в лице, и в осанке, ухоженная кожа. Смотреть на такую одно удовольствие.
Тема разговора – как себя «продать» на собеседовании. Она нажимает кнопку записи на магнитофоне, и я начинаю ее «воспитывать». Сам по себе процесс собеседования – это своего рода спектакль, некое театральное действо. Сколько через нас прошло профессиональных драматических актеров, и все получали работу с первого же собеседования. Им легче – понял роль и отыграл. Кто-то и без театрального образования, от природы умеет произвести хорошее впечатление. А другой не может! Вроде и соображает хорошо, и английский в порядке, и знания есть, а вот не может. Одни чересчур напористы, другие слишком скромны. Одни задают дурацкие вопросы, другие вовсе ни о чем не спрашивают, а на вопросы отвечают односложно.
– Представьте, – говорю, – что я менеджер, и мы с вами беседуем в компании на собеседовании.
– Представила, – говорит она.
– Отлично! Теперь представьте, что мне нужен человек на короткий трехмесячный контракт. Что меня интересует в первую очередь?
Она на секунду задумывается и радостно сообщает:
– Чтобы я вписалась в команду и продуктивно работала.
– Понимаете, – говорю я ей, – это, конечно, очень важно – вписаться в команду, но отношения наши довольно быстротечны. Мне надо убедиться, что кандидат может успешно выполнить работу. Что его профессиональные навыки в порядке. В конце концов даже если человек и не очень вписывается в команду, то через несколько месяцев он все равно уйдет. А вот учить его некогда. Он должен быстро адаптироваться и начать продуктивно работать. И это, пожалуй, и есть самое главное. Но в основном сейчас найм идет на постоянную работу. Так что давайте изменим условия задачи. Вот я – менеджер. Вы пришли на собеседование. У меня есть постоянная позиция. Что для меня самое главное при выборе кандидата?
Она смотрит вопросительно и как бы выжидательно. Ответа у неё явно нет.
– Ладно, – говорю, – поставим вопрос иначе. Очень часто бывает, что приходит человек на постоянную работу, поработает три-четыре месяца и уходит в другое место. Почему уходит? Если я, как наниматель, этого не пойму, то подобное будет происходить с моими сотрудниками постоянно. Что там, на новом месте, нашлось такого, чего у нас этот человек не нашел?
– Люди все разные, – говорит она. – И причины могут быть разные. В душу никому не заглянешь.
Очень резонный, надо сказать, ответ. Трудно не согласиться.
– А почему же, – спрашиваю, – человек сначала согласился на эту работу, если это не то, что ему надо?
– Ну, это просто, – говорит она. – Он в этот момент решал какую-то проблему. Решил. Потом у него возникли новые проблемы, и он решает их. Потом будут еще какие-то, он ими займется. Что же тут странного?
Ничего странного, конечно, тут нет. Зато мы подошли к констатации очень важного факта: у каждого человека есть свой путь в жизни. И на этом пути у него есть задачи сиюминутные, а есть долгосрочные. В качестве нанимателя, заинтересованного в длительном найме, я не хочу оказаться очередной ступенькой в решении чьих-то сиюминутных проблем. У нас продукт сложный. Чтобы в нем разобраться, надо месяца три как следует потрудиться. Что же получается? Пришел человек, мы его три месяца учили, он еще пользы никакой принести не успел, как – на тебе! – ушел на другую работу.
Многие на этом месте очень удивляются: надо же, оказывается, есть такие компании, которые норовят людей подольше подержать на работе! Людям зачастую кажется, что все наоборот: компании только и норовят поскорее избавиться от сотрудников. Помнится, попалась мне в газете статья с результатами опроса кадровиков в компьютерных компаниях Силиконовой долины. Оказалось, что lifetime expectancy постоянного сотрудника составляет всего два года. Скачет народ с места на место: кто хочет работать ближе к дому, кто больше денег, кого-то быстро растущими акциями соблазнили… Хочется, ой, как хочется компании, чтобы сотрудник подольше у них поработал. Хочешь – верь, а хочешь – нет.
– Так что, – говорю я собеседнице, – несмотря ни на что, хочется мне понять, каким путем идет человек по жизни и может ли наша организация быть ему на этом пути надежным спутником хотя бы несколько лет. Поэтому придется вам ответить на странные вопросы. Например, такой: «Расскажите о себе». Вы мне расскажите, откуда по жизни идете, куда идете, а я уж буду соизмерять, насколько этот путь лежит через нас. А могу еще прямее вопрос поставить: «Как вы себя видите в профессиональном плане лет через пять?» То есть не о прошлом речь, а буквально от сегодняшнего дня – куда путь держите? Идет ли он через нас? Могу ли я вам предложить то, что в долгосрочном плане вас интересует? Чтобы не получилось, что пришел человек и через три месяца ушел дальше своим путем. А могу и на американский манер вопрос поставить: «Почему мы должны нанять именно вас?» Многим этот вопрос не нравится. Дурацкий, говорят, вопрос. Откуда я могу знать, почему меня? Если бы я других кандидатов видел, тогда куда ни шло, а так – ерунда какая-то.
Лицо ослепительной дамы озаряет лучезарная улыбка.
– Это очень простой вопрос, – говорит она. – Они меня должны нанять потому, что я совершенно исключительная. Я умная, энергичная, добросовестная. У меня в руках любое дело горит. Когда я в Гонконге торговала ювелирными изделиями, то у хозяина оборот вырос в два раза после моего прихода.
– Это очень интересный ход мысли, – соглашаюсь я с ней. – Мы-то с вами понимаем, что лучше вас им все равно не найти. Тем более, что, кроме опыта в продаже ювелирки, у вас еще высшее образование по китайской литературе периода той самой замечательной династии, название которой мне никогда так хорошо не выговорить. Но, к сожалению, я не получил ответа на мучащий меня вопрос о дальнейшем протекании вашего жизненного пути и его положении относительно нашей компании. Мне-то очень хочется услышать, что нанять именно этого кандидата я должен потому, что именно наша компания в состоянии дать ему то, что он больше всего хотел бы иметь в обозримом будущем. Так что вопрос о том, почему именно вас, совсем не бессмысленный.
– Это я понимаю, – говорит она. – Вот, помню, в молодости столько парней вокруг крутилось. В кино с каждым можно сходить, а замуж-то не за каждого пойдешь.
– А кино причем? – недоумеваю я.
– А притом, – говорит она. – Есть отношения краткосрочные, а есть долгосрочные. В кино сходить
– это краткосрочные, а замуж – долгосрочные. На собеседование можно многих пригласить, а работу не каждому предложишь.
– Молодец, – говорю, – суть очень точно ухватила.
– Вообще-то я спешу, – говорит она. – У меня через час собеседование в компании, а туда еще надо доехать. Им как раз нужен тестировщик с глубоким знанием китайского языка.
– Что, неужели по той самой древней династии?
– Нет, – говорит она. – Их интересует современный язык.
Китаянка спешно ретируется, и ей на смену возникает образ почти противоположный: смуглая молодая женщина бомбейского происхождения. Если попытаться найти одно самое главное слово, характеризующее впечатление, которое она производит, то этим словом будет ЗАСТЕНЧИВОСТЬ. Женщина робеет. Никаго реального основания для этого ей не нужно. Просто это часть её натуры. Она очень неплохо соображает, усердно занимается, имеет приличное образование, но не привыкла сама решать вопросы жизненного устройства. Обычно за нее всюду договариваются либо муж, либо родители. А тут такое дело – по собеседованиям расхаживать! Стресс, да и только.
– Мне не то, чтобы страшно, – говорит она.
– Но ты сам подумай, кому я такая нужна?
И смотрит на меня громадными красивыми черными глазами кинозвезды из индийских фильмов.
Человека нужно спасать! Тут нужно радикальное средство: будем идти через здравый смысл.
– Конечно, – говорю, – тебе еще есть над чем поработать. Можно и в колледже еще пару лет поучиться. Но дело в том, что есть очень большой спрос на тестировщиков, а людей, которые ищут работу, мало. Понятно, что дай работодателю волю, так он за эти же деньги захочет нанять кого-то, кто уже лет десять поработал…
Тут моя собеседница горестно вздыхает и утвердительно качает головой. (Тут нужен навык, потому что она это делает на болгарский манер, то есть слева направо.)
– Но нет у него выбора, – продолжаю я. – Не хватает людей! Поэтому придется ему нанять тебя. И он еще счастлив будет, что ты нашлась, потому что он уже несколько месяцев со всеми подряд разговаривает и такой замечательной, как ты, еще не встречал. Так что будет правильнее, если ты пойдешь работать, а доучиваться в колледже будешь по вечерам, если силы останутся.
Робким голосом, но уже с проблеском надежды, она спрашивает:
– А что, правда много работы?
Вопрос этот у нас в сценарии запланирован. Открываю в интернете «Дайс» – это такой сайт, где работу ищут. Смотрим, сколько вакансий предлагается по Северной Калифорнии за последние 30 дней. За всё про всё 4200 объявлений с вакансиями для тестировщиков. А теперь, говорю, давай посмотрим с другой стороны: сколько подано резюме? Захожу в другое окошко, впечатываю password, ввожу поиск. Выходит 420 резюме. То есть, грубо говоря, на десять вакансий всего одно резюме.
Её лицо немного светлеет, но сомнения остаются.
– А давай, – говорит она, – посмотрим на соотношение резюме и работы не по тестировщикам в целом, а по тем, которые используют Silk (это такой инструмент для автоматизации тестирования).
Смотрим и получаем примерно такую же пропорцию 10:1.
Вроде лед тронулся. Глазки загорелись, на лице появилось некоторое подобие уверенности. Пытаюсь закрепить успех.
– А вот представь, – говорю, – что я менеджер. Ты ко мне пришла на собеседование, а я тебя и спрашиваю: почему наша компания на эту должность должна нанять именно тебя?
Тут происходит явное отклонение от сценария: она смотрит на меня как бы с насмешкой, мол, нас не проведешь, и говорит:
– Да все равно тебе нанимать-то особо некого!
В начале 90-х в софтверных компаниях Силиконовой долины работало много белых, много выходцев из Азии, немножко русских и еще меньше индусов. Позже картина стала меняться, и довольно резко. Индусов стали завозить буквально эшелонами. В здании, где находился офис нашей школы, также располагался небольшой офис какой-то индусской консалтинговой компании. Каждую неделю у них был завоз. Прямо во дворе собиралась толпа из 10–15 новичков (а заметны они издалека и по одежде, и по выражениям лиц). Потом туда подходили 3–4 таких же разодетых в национальное представителей клиентов и новичков разбирали.
Индусы-новички в начале и середине 90-х сильно отличаются от тех, которых привозят в конце 90-х. Уже формируются и передаются новичкам какие-то правила вживания в американскую действительность. Они уже не рыгают оранжевым перченым облаком во время еды, находясь среди других людей. Они не мажут руки вонючеватыми жирами, и теперь с ними можно безопасно обмениваться рукопожатиями. Они понемногу перестают ходить в цветастых шароварах и балахонах, а начинают одеваться либо сразу в европейскую одежду, либо – снизу джинсы, сверху – индийская хлопчатобумажная рубашка. (Мне эта комбинация, кстати, кажется очень прикольной.)
В конце 90-х индусы чувствуют себя дискриминируемым меньшинством, они здесь еще не дома. Жалуются на то, что другие индусы их нанимать не хотят.
Еще одна типично индусская жалоба: в США трудно растить детей. Они так и норовят скушать невегетарианское! Они спрашивают: «Почему всем можно в «МакДональдс», а мне нельзя?» Учителя физкультуры вызывают родителей в школу и говорят, что их дети – задохлики обессиленные, их нужно кормить как минимум курятиной, чтобы у них были силы.
Жить зажиточно на зарплату мужа, как они могли бы жить дома, тут не получается: жене нужно работать. Но работать жены не могут, у них нет разрешения. Нужно ждать грин-карту. Очередь на грин-карты для выходцев из Индии растягивается на много лет. На получение рабочей визы очередь общая, а на грин-карту – в зависимости от того, откуда ты приехал. Русским программистам, например, выдают очень быстро, а у индусов легко может занять 5–7 лет. С другой стороны, на месте получить рабочую визу несложно.
В феврале 2000 года я набрал дневную группу из 15 человек, при этом 12 из 15 не имели права на работу, им нужно оформлять рабочую визу. Поскольку группа дневная, то по мере трудоустройства студенты переходят на вечернее отделение. Чуть ли не с первого урока я начинаю выталкивать их на рынок труда. Через месяц у всех есть резюме, и они его рассылают. Потихоньку их начинают нанимать. Место убывших в группе занимают студенты, приехавшие из других штатов. Через три месяца, в последний учебный день, я прошелся по списку: в группе остался всего один «оригинальный» студент первого набора. Остальные нашли работу и перевелись на вечер, включая всю ораву нуждающихся в рабочих визах индийских девчонок – жен программистов с Н-1В.
Еще одна деталь: в те годы индийские женщины шли учиться только после того, как родят двух детей и дети немного подрастут. После этого выписывается бабушка из Индии, и она сидит с детьми дома. Индийские девочки непременно все щекастые, кругленькие, пухленькие. Если попадается худенькая, то это просто нонсенс. Но стандарт красоты и здоровья для индийской женщины скоро изменится: женщина должна быть стройной и нежирной! Фитнесс-клубы наполняются индусочками, сгоняющими лишний вес. Одновременно меняется парадигма соотношения семьи и карьеры. Теперь карьеру можно делать и с одним ребенком, и до того, как появились дети.
Индусы с двумя хорошими зарплатами селятся в Саннивейле, Фостер-Сити, Маунтин-Вью. Кто зарабатывает меньше, селятся на другом берегу Залива – это Фримонт, Милпитас. Я смотрю на фотографию класса начальной школы, где учится дочь наших друзей, живущих в Саннивейле. В классе всего два белых ребенка, и оба из СССР. Остальные в основном из Индии.
Силиконовая долина начинает приобретать ярко выраженные этнические оттенки. Купертино – там китайцы. Саннивейл – индусы. Редвуд-Сити – мексиканцы. Южный Сан-Франциско – филиппинцы. Собственно, вытесняются индусами в основном именно мексиканцы. А мексиканцы вытесняют афроамериканцев с их традиционных мест на бензозаправках и в мелком бизнесе. На них также уборка помещений, уход за зелеными насаждениями, строительство, – как неквалифицированная, так и исключительно квалифицированная работа.
На рост арендной платы за жильё, вызванной прибытием новых людей, мексиканцы отвечают уплотнением: они селятся в больших количествах на той же жилплощади. Менеджеры постепенно замещают переуплотненных мексиканцев новыми мигрантами из Индии и СССР. Здания приводят в порядок, а арендную плату увеличивают еще больше. Самая большая проблема с ростом цен на жилье – это школы. В точно таком же комплексе, но на другой стороне улицы, точно такая же квартира может сдаваться на 200–300 долларов в месяц дороже, если дом относится к хорошей школе.
Массовый наплыв в Саннивейл инженеров из Индии резко улучшает рейтинги тамошних школ: дети хорошо учатся! Самые низкие рейтинги в тех школах, где учится много мексиканцев. Не потому, что они бедные. Их дети не интересуются академическими подвигами, – нет такой традиции.
Еще одна деталь: где много новых эмигрантов, низкая преступность. Саннивейл и Фримонт имеют самые низкие показатели преступности в зоне Залива. Рост цен на недвижимость делает выгодным снос вонючих бараков и застройку освободившейся площади современным жильем. Начинается если не выселение, то вытеснение бедных, но работающих мексканцев из дорогих районов. Они вытесняются в недорогие районы, которые до этого были заселены афроамериканцами. Там высокая преступность и жуткие школы. Теперь тамошние школы становятся поприличнее, и преступность снижается на порядок, – мексиканцы в этом смысле выгодно отличаются от прежних жителей. Столица убийств США начала 90-х – город Ист-Пало-Альто – понемногу превращается в относительно безобидное место. Там сносят все подряд и строят дорогие таунхаузы по 800 000 долларов. Там же большие участки застраиваются офисными зданиями и торговыми площадями.
Долина на глазах преображается. Стройка ведётся на каждом свободном пятачке, подчас точечно.
Долина купается в инвестиционном капитале. Это хорошо видно на Job Fairs (ярмарке вакансий), которые проходят в большом выставочном центре Santa Clara Convention Center примерно раз в полтора месяца. Я раза 3–4 участвовал как работодатель, в разное время. Без дела стоять не приходится. За два рабочих дня ярмарку вакансий посещают 8–10 тысяч человек. Для посетителей участие бесплатное, но нам это обходится в 3000 долларов. За эти деньги тебе дают 10 линейных футов пространства за столом, покрытым синтетической скатертью.
В ярмарке участвуют обычно 450–500 компаний. Половина из них – стартапы с хорошими stock options. Я всех студентов поощряю пару дней побродить по ярмарке, поучаствовать. Это хорошая разговорная практика на такие важные для поиска работы темы, как:
1. Расскажите о себе.
2. Какую работу Вы ищете?
3. Сколько денег хотите получать?
4. Почему вы меняете работу?
Еще это место, где можно просто попрактиковаться в английском, позадавать вопросы о компании, о вакансии, об условиях труда. В основном на ярмарке стоят люди из отдела кадров. Но частенько и менеджеры подходят. Тут же оборудовано с десяток кабинок для собеседований. Частенько прямо там люди (и наши студенты тоже) получают предложение о работе. Еще чаще по результатам ярмарки посетители получают приглашения на собеседование: и по два, и по три, и больше.
Почти каждая компания что-то раздаёт: ручки, блокнотики, коврики для мышки, кружки с логотипами компаний – невероятное разнообразие сувениров. И раздаваемые предметы далеко не самые дешевые из тех, что можно приобрести на рынке. Мне приходится иногда что-то приобретать для школы: магнитные календари на холодильник, простенькие шариковые ручки с американским флагом и телефоном школы. У меня в ящике стола есть пара каталогов, так что цены я знаю. На ярмарке тысячами раздаются ручки по полтора-два доллара за штуку. Некоторые посетители увлекаются именно этой частью программы и уходят домой с мешком сувениров. Если не лениться и сделать пару ходок к автомобилю, то легко можно насобирать на тысячу долларов халявного добра.
Самое интересное в плане сувениров происходит до того, как открываются двери для посетителей. Мы – стендисты – приходим за 30–40 минут до открытия. Все компании выкладывают на столы самые ценные сувениры, которых на всех не хватит. Там вещи и по десятке, по тридцатке, и по полтиннику: сумки для лэптопов, флисовые и замшевые куртки, футболки, дизайнерские кубки, подставки под фужеры и сами фужеры, бутылки вина с этикетками компаний… Невероятное количество солидных, дорогого вида офисных принадлежностей! К моменту запуска публики всё уже разобрано представителями компаний. Тут же кадровики, представляющие компании, строят свой нетворк, обмениваются визитными карточками.
После первого дня ярмарки – банкет для стендистов. Но и во время работы ярмарки, все два дня, для стендистов есть отгороженное пространство с едой и напитками. Ассортимент просто роскошный! Мне, например, очень нравилась клубника в шоколаде, на деревянной спице. Не обошлось без чрезмерного употребления, увы. Одна из наших сотрудниц, показывая пальцем на большой «самовар», спросила меня по-русски: «Как думаешь, а в этом что?» Пояснительной таблички рядом не было. Пожилая мексиканка, вытиравшая стол салфеткой, ей по-домашнему ответила: «Хот чоколат».
Серьезной публики, то есть грамотных специалистов, на ярмарке практически нет. При таком перегретом рынке они туда просто не в состоянии дойти, – их на более ранней стадии перехватывают друзья и знакомые. Многие компании платят своим сотрудникам бонус в 2, 3, 4 тысячи долларов за привод нового сотрудника. Это намного дешевле, чем иметь дело с рекрутинговым агентством. Например, «Майкрософт» раньше выпендривался и не платил. Типа, это вы не компании, а друзьям делаете одолжение, когда их к нам приводите. Но теперь даже они платят. Более того, в Силиконовой долине они ввели 20 %-ю надбавку к зарплате сотрудников, по сравнению с Редмондом (там находится головной офис компании). Без этого они не могли нанять достаточное количество специалистов, – маловато получалось, не выдерживали конкуренции.
Невероятное количество людей, пришедших на ярмарку, – это люди без разрешения на работу. Просто через одного! Очень много таких, кто никогда не работал: выпускники университетов, колледжей, ремеслух, бизнес-курсов. Очень многие вообще по-английски не говорят. Помню, один подходит, у него резюме в руке, текстом ко мне. Он тычет резюме мне в лицо. Читать сложно, поскольку рука подрагивает, и еще его подталкивают люди сзади.
– Вы какую работу ищете?
Он тычет левой рукой в резюме, которое держит в правой, сует мне его в лицо.
– Тестировщиком хотите работать?
Он тычет левой рукой в резюме, которое держит в правой, сует мне его в лицо.
– Разрешение на работу есть?
Он тычет левой рукой в резюме, которое держит в правой, сует мне его в лицо.
– Спасибо, что пришли к нашему столику.
Он тычет левой рукой в резюме, которое держит в правой, сует мне его в лицо.
Смотрю – маленькими группками по 3–5 человек жмутся русские ребята, видно, что совсем недавно приехали. Между ними идет робкая дискуссия: «Давай вот к тому подойдем». Молчание пополам с колебанием. «Нет, давай лучше вот к той тетке в синем подойдем». Разговор продолжается несколько минут. Потом один несмело отрывается от группы, подскакивает к тетке в синем, бросает резюме ей на стол и одним прыжком отскакивает к своей группе, которая стоит перепугано, спина к спине, в круговой обороне.
Раздача резюме на ярмарке – это последнее дело. Полный список участников есть на сайте организаторов, и можно свое резюме по всем компаниям отправить, не выходя из дома. Весь смысл участия именно в том, чтобы поговорить.
В девятом классе (тогда я только-только перешел в 57-ю школу с математическим уклоном), в возрасте 15–16 лет, мне посчастливилось непосредственно столкнуться с легендарным человеком. Жаль, что в 15 лет нет жизненного опыта, чтобы понять и оценить масштабы такой личности.
Создатель борьбы самбо Анатолий Аркадьевич Харлампиев, собственной персоной, вел секцию самбо в 57-й школе. Здание школы старинное, постройки середины XIX века. Было там 2 спортзала, и один ему отдали под школу самбо Ленинского района, – так называлась секция, которую он вел у нас. То ли у него вообще не было отдельной квартиры, то ли была, но проблемная, точно сказать не могу. Но районные власти пообещали, что если он будет вести эту секцию, то через год получит квартиру в Ленинском районе. По тогдашней схеме районирования Москвы это был самый что ни на есть центральный район.
Дело было в 1971–1972 годах. А в 1980 году, когда в Москве прошли Олимпийские игры, самбо стало олимпийским видом спорта. Но Анатолий Аркадьевич до Олимпиады не дожил. Он умер в апреле 1979 года в возрасте 70 лет.
Харлампиев прожил невероятно насыщенную жизнь, полную яркими событиями, какие-то эпизоды и выводы он нам пытался сознательно передать. Я специально говорю о сознательной передаче опыта, поскольку во время каждой тренировки он клал нас на ковер и минут 15 проводил беседу на самые разные темы, от воли к победе до культуры питания и отношения к девочкам. Кроме того, не специально, но очень сильно он влиял на нас просто своей харизмой, присутствием. И сейчас, 40 лет спустя, я вижу его совершенно ясно. Слышу его голос и пытаюсь его сдвинуть с места, лишить равновесия, как положено, и не могу шелохнуть даже на миллиметр, будто это не живой человек, а коренастый, вросший в землю корнями могучий дуб. Гуру на мне демонстрировал приемы против противника, который выше тебя ростом. Вцепившись своей 75-килограммовой тушей в его видавшую виды куртку, я неоднократно пытался применить в отношении Мастера его же науку, пусть в минимальном объеме. Он моих усилий, похоже, вообще не ощущал. Впечатление было именно таким.
Расскажу несколько эпизодов из тогдашнего общения с Анатолием Аркадьевичем. Они непосредственно связаны с нашей историей эмиграции, как ни странно.
Вот он настраивает нас перед соревнованиями: «После взвешивания, когда пары в каждой весовой категории будут определены, частенько подходит к тебе будущий противник и разговоры заводит. Мол, как дела, как вообще то да се? На все вопросы отвечаем спокойно и уверенно: «Ковер покажет». Фраза эта работает на удивление убойно: собеседник сникает и уходит куда-то боком понурый, – проверено неоднократно».
Мы по молодости здоровы ржать. Тем более, что тренер у нас очень прикольный. Однажды Харлампиеву не понравилось, что ребята развеселились от каких-то его слов. «Высмеять можно и мать родную, – сказал он строго. – А зачем?»
Гуру учил нас культуре питания. Как-то раз он сильно ругался, что люди дрянь всякую едят, что неразборчивы в пище. «Пирожки, – говорит, – у метро покупают «с гавниром». Потом на ливерную колбасу перешел: это вообще отрава сплошная, есть ее нельзя. Кто-то из лежащих на ковре заметил с аппетитом: «А ливерная колбаса вку-у-усная». Харлампиев на него глянул строго, очки поправил и сказал: «Собака человеческое дерьмо ест и облизывается. Ну и что теперь?»
Во время войны Анатолий Аркадьевич готовил фронтовых разведчиков. Взятие «языка» было у него одной из часто обсуждаемых тем. Какие-то приемы он с нами отрабатывал – на случай нападения человека с ножом, с пистолетом, с примкнутым штыком. Кто-то его спросил, зачем нам в мирное время такая наука. И вот что ответил Учитель: «Лучше ты сейчас вот тут на ковре в штаны наделай, чем когда на тебя фриц со штыком пойдет».
Официальному признанию самбо в СССР, в 1938 году, предшествовала большая работа по пропаганде этого вида борьбы. В частности, однажды Харлампиев делал презентацию перед высшим руководством РККА. Ему под это дело выдали новую куртку, оказавшуюся слишком жесткой. Выполняя сальто назад, ему не удалось выпрямить руку, и Анатолий Аркадьевич ее сломал. Но виду не подал. Здоровой рукой он засунул сломанную сзади за пояс и продолжал схватку одной рукой, будто так и было задумано по сценарию. Рассказывая нам об этом эпизоде, он дал такой комментарий: «Никогда не побеждает тот, кому для победы нужно удачное стечение всех обстоятельств. Такого совпадения в жизни не бывает. Побеждает тот, кто может выстоять в любых, самых неблагоприятных обстоятельствах. На них и нужно рассчитывать, к ним нужно быть готовым, чтобы побеждать».
Сразу после нашей группы для начинающих в том же зале проходили занятия для группы опытных ребят, имевших первый разряд или около того. Как-то мы с моим одноклассником Саней Малокяном ушли домой, но с полдороги вернулись в спортзал, так как что-то там забыли. У другой группы уже шло занятие. Харлампиев что-то рассказывал, как я сейчас думаю, речь шла о том, как передавать противнику мысли и образы. Анатолий Аркадьевич, увидев нас с Саней, обрадовался и сказал, что мы ему нужны на пять минут, поучаствовать в демонстрации. Нас отправили за дверь. Они там о чем-то договорились, потом Харлампиев меня позвал, поставил у края ковра и дал задание: «Глаза закрой. Все мысли из головы выгони, чтобы ни о чем не думать. Что увидишь, назови вслух».
Я закрыл глаза, выгнал мысли из головы. Перед глазами всплыл образ швейной иглы. Здоровенная была игла, четкая такая, почти светящаяся на темном фоне. Больше ничего перед глазами не возникало. «Игла», – сказал я. Ребята из старшей группы выразили одобрение скорее приглушенным мычанием и гудением, нежели словами.
Отправили меня обратно за дверь и повторили тот же опыт с Саньком. Он тоже с первого раза назвал правильный предмет. Харлампиев поблагодарил нас за участие, сказав, что двое, и оба с первого раза, – случай редкий.
В моей работе со студентами возникают постоянные дежавю. Такое ощущение, что сейчас выйдет из-за спины Анатолий Аркадьевич, строго посмотрит, очки поправит. «Уже лучше, – скажет. – Но надо еще работать, сыровато пока».
В начале 90-х я по газетам составил полный список рекрутинговых агентств, работающих на ай-ти рынке Силиконовой долины. Было в нем около 80 названий. Из них с десяток – это крупные активные агентства, еще 25–30 – не крупные, но активно функционирующие, а остальные только давали объявления, но через них никто никогда не получил работу.
Давайте посмотрим, какие операции характерны для этого бизнеса.
1. Контракты с пропусканием зарплаты через себя. Например, стартапу на 3–4 месяца нужно нанять пяток тестировщиков, чтобы полирнуть программный продукт перед выходом на рынок. Своего отдела кадров, который в состоянии искать людей, у компании нет. Она обращается в рекрутинговое агентство. Те находят людей, присылают их резюме, назначают собеседование кандидатам и берут их к себе на работу. Компания-клиент платит агентству, например, 30 долларов в час, а агентство платит временному тестировщику 20 долларов в час, разницу забирает себе.
Большинство из немногих агентств, работавших в начале 90-х, брали себе фиксированный процент от зарплаты сотрудника. Они не пытались его обобрать, сбить цену. Наоборот, они торговались с компанией-клиентом, чтобы работнику дали больше денег, тогда и им достанется больше.
2. Поиск кандидата на постоянную должность. Агентство берет деньги с компании-клиента за то, что тратит своё время и ресурсы, чтобы найти специалиста под спецификацию компании. Деньги берутся в форме процента от годовой зарплаты нанятого человека. Чем выше должность, чем труднее такого специалиста найти, тем выше процент. Если за средней руки инженера в 90-е брали по 25–35 %, то за менеджера легко могли взять 50 % и больше.
3. Контракт с переходом на постоянную должность. Это комбинированный формат. Сотрудника сперва берут на контракт, но если он понравится и его захотят перевести в штат, то агентство получит свои деньги за проводку зарплаты и (обычно это тоже оговаривается) процент при переводе сотрудника в штат. Например, если переход в штат произошел в течение года, то за каждый месяц на контракте из заработанной агентством суммы вычитается определенный процент. А если человека перевели после полного года (6 месяцев тоже очень типичный срок), то уже никаких денег за это рекрутер не получит. Всё это оговаривается в контракте компании с рекрутинговым агентством.
Бум в рекрутинговом бизнесе начался ещё до интернет-бума. Правительство хочет получать налоги одновременно с тем, как работник получает свою зарплату. Один чек – работнику, другой тут же – в казну. По этой схеме уплачиваются налоги при найме с выдачей налоговой формы W2. Ты получаешь свой чек за вычетом налогов. Есть и другая модель, которой очень многие компании пользовались тогда для найма инженеров, – с налоговой формой 1099. Если ты по этой системе работаешь, то считаешься self-employed, или еще есть название – independent contractor. И в этом качестве ты будешь платить налоги самостоятельно раз в квартал, никто их автоматически не вычтет.
Была рецессия, дядя Сэм страдал от нехватки денег в бюджете, и его творческая мысль обратилась к упорядочиванию форм найма в том направлении, чтобы деньги получать вперед. Кому интересно больше на эту тему узнать, есть статья в Википедии (http://en.wikipedia.org/wiki/Independent_contractor).
Законотворчество привело к тому, что найм инженера по 1099 стал проблематичным. Резко возникла потребность пропускать временную рабсилу через кого-то. И тут возникает большая и жирная возможность нагреть руки.
Вот представьте, что я начальник и мне нужно за год два десятка консультантов пропустить. По 6 месяцев каждый – то есть по тысяче часов, итого получается 20 тысяч часов. По десятке сверху за час мы имеем 200 тысяч долларов. Кто мне нужен для этого? Смешно сказать, да кто угодно, я полностью контролирую весь бизнес. Моя жена может зарегистрировать рекрутинговую компанию, дочь, приятель… И тут количество рекрутских контор стало расти просто космическими темпами.
Это один канал. Второй – возможность для бизнеса. Далеко не все менеджеры – взяточники, но их услуга востребована. Пошел поток предпринимателей в этом направлении. Перевод на уровень менеджера по разработке или тестированию решений о том, через какое рекрутинговое агентство пропустить найм новых работников, создал невероятные возможности для злоупотреблений. Но чем крупнее компания, тем лучше начальство понимает, что к чему. И тем уже круг людей, имеющих доступ к такой калорийной кормушке.
Большие компании ведут бизнес с рекрутерами иначе. У них есть постоянные вендоры, хорошо разбирающиеся в том, что и как они делают. Например, если менеджер из «Майкрософт» хочет кого-то нанять, то он не может с легкостью пропустить найм с откатом через дружка, потому что ему сказано, через какого вендора он должен вести найм. Сам вендор не может устанавливать вилку между получаемыми от клиента деньгами и тем, сколько он платит нанятому консультанту. Вендору дают вилку, причем небольшую совсем. Он свои деньги зарабатывает не выгодным перераспределением денег, а объёмом.
Вендора контролируют очень плотно, и он не хочет нарушать правила игры, он дорожит возможностью делать бизнес с такой большой организацией. Случись что, заменить вендора не проблема. На его место желающих более чем достаточно. Другое дело, что вендору частенько приходится перенанимать временных сотрудников у небольших рекрутинговых и консалтинговых контор, которые могут себе позволить много вольностей. Хотя вендору положено «партнеров» контролировать, а не просто так.
США известны как «плавильный котёл народов». Американцы в третьем, пятом, десятом поколении могут в разговоре в любой момент начать загибать пальцы, перечисляя, какие крови текут в их жилах: ирландская, польская, немецкая, итальянская, шотландская, еврейская, мексиканская…
Вся культура страны, весь уклад жизни построены на том, что у людей есть мощный стимул влиться в общий котёл и в нем стать частью национальной ухи. Если не у эмигрантов в первом поколении, то у их детей достойной альтернативы практически нет.
С другой стороны, американское общество очень терпимо к культурным и религиозным различиям и привязанностям, с большим сочувствием и пониманием относится к тому, что какие-то люди, какая-то часть народа или религиозной группы хотят сохранить свою самобытность, язык, культуру, традицию.
Современные американские гетто – районы компактного проживания русских, итальянцев, поляков, мексиканцев, афроамериканцев, вьетнамцев, арабов, хасидов, филиппинцев, индусов, – это не насильственная изоляция людей по какому бы ни было признаку. Это их сознательный выбор. Им так удобнее. Особенно поначалу, особенно когда английский на нуле, то врачи, страхование, банки, магазины, ремонт автомобиля – всё доступно на родном языке.
Во всякой перемещающейся в США этнической группе есть люди, которые стремятся к сохранению привычного уклада жизни, и есть люди, стремящиеся влиться в плавильный котел, вырваться из неизбежных ограничений маленькой группы. Это две органичные части общего эмигрантского процесса. Какие-то группы движутся в сторону котла быстрее, какие-то (мусульмане, например) медленнее. Но через одно, два, три поколения о национальной идентичности дедушек и бабушек говорят с улыбкой, немножко с гордостью, но это все на втором и третьем, если не десятом, плане.
Интересно в этом плане посмотреть на чайна-тауны в разных городах. В Сан-Франциско это крохотный пятачок, ориентированный на туристов, а не на местных китайцев. Местные им для выживания не важны. А вот, например, в канадском Ванкувере, особенно в Ричмонде (это пригород Ванкувера), в чайна-тауне на некитайцев вообще никто внимания не обращает. Не для них все это. Там все существует для удовлетворения потребностей местного китайского населения. Но Канада, надо сказать, и не пытается быть плавильным котлом, хотя уйти от этого совсем тоже не может: жизнь берет свое.
В СССР нам вдалбливали, что коммунизм – самая интернациональная философия. А мы, советские люди, являем собой образец интернационализма в действии. Нам не важно, из какой ты страны, на каком языке говоришь. Главное, можем ли мы на тебя рассчитывать в нашей борьбе за светлое будущее всего человечества?
В США ты начинаешь вдруг понимать, что есть интернационализм не на уровне зомбирующей население официальной пропаганды, а как явление обычной повседневной жизни. Человек сам решает, в какой Америке он живет. В какой решит жить, в такой ему и рады. Хочешь быть американцем – тебе рады, тебя принимают в этом качестве, независимо от языка и расовой принадлежности.
Перефразируя Козьму Пруткова, можно сказать: «Хочешь быть американцем – будь им».
Поначалу, когда мы только приехали в США, мне, например, было страшновато: какие-то необычные люди вокруг, непонятные. От непонятного надо держаться подальше, так учат законы выживания. Прошло несколько лет, пока до меня дошло, насколько это здорово, что мы все разные! Какое это богатство! И это не далось стране легко, она прошла через много этапов преодоления ксенофобии.
В страну несколько веков не пускали католиков: от них бежали в Америку создавшие её протестанты и лютеране. Когда в начале ХХ века за два десятилетия страна наводнилась многомиллионным католическим (поляки, итальянцы, ирландцы) и еврейским элементом, эмиграция на четверть века была приостановлена. Нужно было всё пережить, переварить и осмыслить.
Еще и ста лет не прошло, как женщины в США получили право голоса. Всего чуть больше 30 лет назад суд в последний раз дал срок молодожену за межрасовый брак. Американцы моего возраста помнят скамейки «для белых» и раздельное обучение «цветных» и «белых» в школах. А 60 лет назад, во время Второй мировой войны, были интернированы и свезены в лагеря граждане США японского происхождения.
Американцы как нация выстрадали свой интернационализм, свою толерантность, свою терпимость. Эти понятия не просто декларированы в каких-то карикатурных конституциях, сочиненных циничными коррумпированными чиновниками таких же карикатурных демократий с «человеческим лицом», неотличимым от ягодиц.
Как-то в русскоязычной газете я прочел горькое письмо женщины, которая пару лет назад эмигрировала в США и проживала в Лос-Анджелесе, но её жизнь на новом месте не заладилась. Причину этого женщина видела в том, что вокруг плохие люди. Это часто бывает у тех, кто ничего не может сделать сам. Она, в частности, жаловалась на бывших соотечественников. Они сами устроены, а новичкам помогать не хотят. Вот конкретно ей – точно не хотят!
Письмо было большое, с перечислением конкретных проблем американского общества, в котором этой женщине и жить-то толком не довелось. Эдакий стандартный набор неудачника, который телом переместился в США, а мозгами остался дома, и теперь судит всех и вся с позиций человека извне. И была в этом письме фраза, которая вошла в мой словарь эмигрантской лексики: кто-то из знакомых сказал ей, что она еще «не приехала в Америку». Фраза эта изумительно точно передает характер происходящего. Это именно то, из-за чего многие новички жалуются, что эмигранты со стажем от них шарахаются, не хотят дружить и иметь дело в более широком плане.
Задолго до приезда в США у многих людей складывается субъективное ощущение, что они тут уже всё знают и понимают, что они могут с ходу начать бизнес, дом купить, других учить, как в Америке жизнь устроена. С другой стороны, многие люди спустя пять и даже десять лет после эмиграции чувствуют себя абсолютно потерянными, неспособными на самостоятельные действия, неинтегрированными в общество и американскую жизнь, «неприехавшими» в Америку.
Чтобы «приехать в Америку» в этом смысле, нужно время. Не в том плане, когда ты себя комфортно почувствуешь, а в том, когда другие от твоих перлов перестанут шарахаться. Не думайте, что это удел только тех, что приехали без языка или без профессии. У нас у всех есть латентный период скрытого отсутствия головы там, куда тело уже благополучно добралось.
Труднее всего приехать в такую Америку, куда билетов не продают и куда самолеты не летают.
Я люблю всякие правила, которые формулируют жизненные принципы в такой форме, в которой их удобно запоминать и пересказывать другим.
В частности, доктор Дэниэл Амен в книге «Change Your Brain Change Your Life» формулирует «Правило 18-40-60»:
– Когда тебе 18, ты хочешь знать, что о тебе думают другие люди.
– В 40 ты плевать хотел на то, что они о тебе думают.
– В 60 ты понимаешь, что никто из них никогда о тебе и не думал.
Не позволяйте тому, что кто-то скажет или подумает, влиять на вашу жизнь. Делайте то, что надо делать, без оглядки на других.
У некоторых новичков (и не только новичков) уходит много времени и сил на то, чтобы кому-то что-то доказать. У многих в жизни вообще нет времени ни на что, в том числе на дела семейные, настолько они вовлечены в онлайновые и реальные баталии. На этот случай есть замечательная фраза: «Проблема спора с идиотом в том, что вскоре идиотов уже двое: ты сам и тот, с кем ты споришь».
– Маня, закрой окно! Дует.
– Do it yourself.
Встречает первый секретарь третьего:
– Хочешь быть вторым?
– Хочу.
– Тогда давай рубль и ищи третьего.
Ротмистр (входит в залу): «Поручик, это вы сейчас так прекрасно играли Шопена?»
Поручик: «Да Бог с вами, ротмистр. Это я так, фигачу по клавишам, что на ум взбредет».
Нью-Йорк. Мужик, живущий на 50-м этаже небоскреба, выпал с балкона и летит вниз. На 10-м этаже вышел покурить на балкон его приятель и видит, что мужик лети сверху вниз.
– Эй, Джимми, how are you doing?
– So far so good!!!
На советской таможне шмонают еврея, уезжающего в Израиль. Открывает таможенник чемодан, а он битком набит наборами плакатов с портретами членов Политбюро.
– Это тебе, Мойше, зачем?
– Имею, товарищ начальник, коммерческую идею.
– Какую еще идею?
– Хотел бы на новом месте открыть тир!
В 1996 году, когда цены на недвижимость в Силиконовой долине поползли вверх, у многих людей помимо естественного желания обзавестись собственным жильем (в США 70 % населения владеют своим жильем) возник интерес к инвестированию в недвижимость.
Это очень привлекательный вид вложения денег. Маленькой суммой – даунпейментом в 10–20 % – ты контролируешь большую сумму и владеешь приростом стоимости на всю сумму. Не только на свою долю, но и на ту часть стоимости, которую одолжил в банке.
Даже если ты ничего не перепродаешь и сам там не живешь, а просто сдаешь квартирантам, то они выплачивают твой моргидж, и в какой-то момент ты владеешь всем домом или квартирой, при том, что внес только небольшую часть стоимости. И инфляция (а она всегда присутствует на уровне 2–3–4 %) тебе только на руку, – это не деньги на счёте в банке, которые от инфляции только обесцениваются.
Итак, помимо людей, которые хотят купить жильё для себя, на рынке недвижимости есть еще инвесторы. В некоторых регионах (в Аризоне, например) инвесторы владеют третью всех домов. Силиконовая долина в этом смысле не каждому по карману, тут с маленькой суммы не начнешь. Но есть люди с деньгами. Еще один канал накачки деньгами местного рынка недвижимости – эмиграция состоятельной публики из Гонконга и Тайваня. Чуть позже к ним добавятся денежные потоки из Индии. Короче, есть кому недвижимость продать и желающие купить не переводятся. А тут еще начинает бумировать рынок (программисты со своими акциями навалились), это ведет к ажиотажному спросу и натуральному дурдому.
Типичная зарисовочка тех лет: выставляют на продажу дом, его первоначальная цена тысяч на сто ниже его разумной стоимости. А покупателей много. На каждый дом – по десятку, по два и больше. Не успевают ценник переписать, как он тут же со свистом перебивается предложениями на десятки, даже сотни тысяч дороже. И начинают люди давать намного больше, лишь бы что-то взять. Я помню один домик, который ушел на миллион дороже asking price. Просили за него два с половиной миллиона (занижали), а ушел он за три с половиной. В те годы стало нормой выставлять заниженную цену, чтобы сбить людей с толку и сгенерировать завышенные предложения. А много их и не надо, одного нормального вполне хватит.
Очень популярна была такая схема (объясняю приблизительно саму идею на примере): покупает человек дом за $500 000. При покупке он дает даунпеймент 10 %, то есть $50 000. За год дом вырастает в цене на 10 %. Значит, его equity (часть стоимости, принадлежащая владельцу, а не банку) за год удвоилась и составляет уже $100 000. Он берет в банке equity loan (заём под залог дома) на $50 000 – скромный, не все сто вынул, на всякий случай. Эти $50 000 он отдает в качестве даунпеймента за другой дом, который тоже стоит $500 000. Теперь у него два дома: первый, за $550 000, который вырос в цене, и другой за $500 000, только что купленный. У нашего героя большой моргидж: полмиллиона за первый дом и четыреста пятьдесят тысяч за второй. Второй дом он сдает, но этих денег не хватает, чтобы оплачивать моргидж, приходится добавлять свои. Но это не страшно. Он работает, жена работает, оба прилично зарабатывают.
Проходит еще год. Рыночная цена на недвижимость выросла уже на 20 %. Соответственно, на общую стоимость двух домов ($1 050 000) набежало сверху еще $210 000. Радости инвестора нет предела. Он уже видит себя, уходящего на пенсию через пару лет, с несколькими миллионами в кармане. Ему кажется, что недвижимость будет дорожать всегда. $200 000 вынимаются еще раз в форме equity loan и (для диверсификации) покупаются десять домов в районе Сакраменто, по $200 000 каждый, по 10 % даунпеймента на каждый дом.
Общая стоимость контролируемой недвижимости на данный момент составляет:
– $2 000 000 в Сакраменто
– около $1 000 000 в Долине
Итого: примерно $3 000 000
Из них инвестору принадлежит 200 тысяч в Сакраменто и 50 тысяч в Долине. Остальное – долги. Зарплаты с трудом уже, но ещё хватает на уплату моргиджа банку. Можно было бы часть подорожавшей недвижимости продать и снизить долг, но тогда теряется темп роста контролируемого инвестором богатства.
В следующем году тоже все путем (это последний год роста). Недвижимость дорожает ещё на 30 % (поперло!). Общий рост стоимости нашего investment portfolio теперь составляет миллион долларов. Этот миллион вынимается и вкладывается в качестве 20 % даунпеймента в пять домов стоимостью по миллиону долларов в Лос-Альтос, Пал-Альто, Саратоге, Лос-Гатос и Менло-Парк. Географическая диверсификация.
Но и долги банкам достигают очень приличной суммы.
- $4 000 000 за пять новых дорогих домов
- $3 000 000 прежних долгов.
Итого: $7 000 000
Но тут происходит несколько интересных событий. Обваливаются акции ай-ти компаний. Люди теряют работу и уезжают из Долины. Цены на арендуемое жильё снижаются на 30 %, то есть доход от сдачи недвижимости падает, и содержать её становится дороже. Начинается массовый сброс недвижимости инвесторами и потерявшими работу программистами. Особоенно падают в цене дорогие дома, и последние пять домов теперь стоят вместе не $5 000 000, а не больше четырех. Но это если упереться и ждать. А если нужно реально быстро продать, то три миллиона будет реально.
Наш инвестор-программист теряет работу. Его компания закрылась, и ему больше нечем платить банку разницу между моргиджем и собираемой с жильцов арендной платой.
Акции его интернет-стартапа, которые он надеялся продать в случае экстренных обстоятельств, тоже сильно упали в цене и теперь стоят не два миллиона, а пятьдесят тысяч. Хорошо ещё – не полный ноль.
Казалось бы, наш инвестор отдаст все, что у него было, за долги банку и ещё остается должен пару миллионов до конца своих дней. Сегодня именно так и случилось бы. Но в те годы процедура банкротства позволяла все отдать, объявить себя банкротом и уже не быть никому ничего должным.
Подобное случилось на наших глазах с очень многими людьми в период с 1996 по 2000 год. Конечно, я показал ситуацию, немного более экстремальную, чем она была в реальности у большинства пострадавших. Я использовал гротеск, чтобы более выпукло показать, как все происходило.
Представьте себе, что в год выдается почти 200 тысяч рабочих виз, и половина этих людей приезжает в Долину. Но они не одни – у них зачастую есть жены, дети. Они бабушку на годик выписывают. А долина у нас хоть и Силиконовая, но не резиновая.
Кроме иностранцев, еще идёт приток выпускников колледжей со всей страны. Да и тех, кто уже здесь работал и хочет получить свою долю в интернет-пироге, тоже со счетов сбрасывать не будем. А если такая ситуация раскручивается не один год, а три-четыре года подряд?
На хайвеях появляются приличные пробки, которых не было еще совсем недавно. Как гром с ясного неба: с мая 2000 года полностью исчезают арендные квартиры. Остаются только меблированные, или очень шикарные, за двойную-тройную цену. А нормальных, недорогих, нет. Проходит месяца три-четыре, и арендные квартиры снова появляются на рынке, только теперь те, что стоили $1,250 долларов в месяц, стоят $2,000. Но хоть появились. А то вообще – ноль!
В тот момент у меня родилась теория манхэттенизации Долины. Люди селятся в часе езды на скоростных электричках. Монорельсовые дороги связывают деловые центры с удаленными жилыми поселками городского типа. Лепота!
В Маунтин-Вью мы переехали из Сан-Франциско летом 1992-го, к самому началу учебного года, и наша дочь пошла в девятый (всего их двенадцать) класс в Лос-Альтос хай-скул.
Школа – учреждение классовое, в известном смысле. Люди селятся рядом, когда у них доходы примерно одного уровня. Лос-Альтос – место зажиточное, дома дорогие, публика состоятельная. Но к этой же хай-скул относится и часть Маунтин-Вью, где мы поселились. То есть имеется приток народу попроще. Еще в рамках какой-то программы автобусами привозят чернокожих подростков из Ист-Пало-Альто. Они, по большей части, берут спортивные занятия. Никаких проблем с ними нет. Нормальные ребята.
В школе несколько тысяч учащихся, на каждый следующий урок они идут в другой класс. Это дает гибкость в учебной программе, индивидуализацию учебного плана и позволяет познакомиться с большим количеством детей. Конечно, вживаться в новый коллектив в девятом классе не так просто, как в возрасте шести или семи лет. Это уже подростки. Мало того, почти все они знакомы по начальной и средней школам. А тут появляется совсем новый человек. Но ничего драматического в этом нет. Тем более, что наша девочка – шахматистка, и у нее сразу появляются друзья, целая команда из очень интеллигентных и хороших ребят.
В хай-скул можно учиться просто, чтобы ее закончить. А можно учиться так, чтобы потом попасть в университет. Но если ты хочешь попасть в приличный университет, требуется приложить усилия и всё спланировать ещё в школе. Для этого учащихся инструктируют специалисты, работающие в штате школы. Есть предметы, которые брать необходимо. Есть направления с большим количеством предметов, и можно выбирать из этих предметов. Например, в девятом классе наша дочь по линии физкультуры берет уроки джаз-дэнс. Этот предмет ей очень нравится. Она и дома взлетает и приземляется, взмахивая ногами с большой амплитудой и хорошей растяжкой.
В школе дети издают свою газету. Это не стенгазета на ватмане, а настоящая, типографским образом набранная газета. Работать в газете дочери тоже очень нравится. Еще она берет уроки испанского, два года без перерыва. Все предметы берутся от души и изучаются с удовольствием.
Есть предметы, перезачитываемые в колледже, так называемые Advanced Placement. К моменту поступления в университет у нашей девочки таких предметов набирается на два курса. То есть при желании она может получить степень бакалавра за два года. Это экономит, наверное, деньги. Но поскольку она в итоге поступит в Беркли, то захочет проучиться там все 4 года, полноценно.
Не могу сказать, что в школе у нее много друзей, но они очень хорошие. Всего пару человек из бывших соотечественников, в основном все местные.
Мы какое-то время боялись, что дочь перестанет разговаривать по-русски. Заметили еще в Сан-Франциско, что с русскими подружками они переходят на английский, когда речь заходит о школьных делах. Им просто не хватало русских слов в словарном запасе. Как-то я уговорил дочь почитать Чехова. Она начала по-русски, но потом перешла на английский. Плакала даже в конце: зачем он такие грустные вещи писал? «Швейка» ей купил, но безуспешно. Пришлось мне читать ей вслух, с комментариями. Но это, конечно, не девчачья книга.
Став постарше, дочь как-то переосмыслила ценность общения с соотечественниками, особенно когда стала студенткой Беркли. Там очень большая и очень развитая русская тусовка. В Беркли также имелась исключительно сильная команда КВН (в США проводятся национальные чемпионаты КВН), где было много ее друзей. В итоге с русским языком у нас все устаканилось годам к 19–20, хотя был риск, конечно, потерять язык по дороге.
Учиться надо в хорошем университете. Чем лучше, тем правильнее. У нас поблизости два высококлассных университета: Стэнфорд и Беркли. Стэнфорд набирает на степень бакалавра микроскопическое количество студентов. Зато там большой набор на степень мастера и доктора. Беркли – гигант, в нем учится 25 тысяч студентов. Попасть туда тоже не просто, но легче, чем в Стэнфорд. Беркли еще и государственный университет. Плата за обучение в нем в те годы была почти символической: тысячи 4 в семестр, если не ошибаюсь. Стэнфорд – частный университет, учёба в нем стоила тогда тысяч 35 в год. Мы были и финансово, и морально готовы платить такую сумму за образование, но так сложилось, что наша дочь училась в Беркли.
Для поступления в университет абитуриент рассылает документы в несколько учебных заведений с разными уровнями требований – своего рода проходным баллом. Требования эти известны заранее. Соответственно с высокой степенью вероятности можно заранее спрогнозировать, куда возьмут и куда не возьмут абитуриента. Но есть некоторая вилка, есть вторичные обстоятельства, которые могут сыграть какую-то роль. Поэтому мы рассылались и в Стэнфорд (маловероятно), и в Беркли (должны попасть, но кто знает?), и в Санта-Круз (возьмут наверняка).
Университеты смотрят не только на академические успехи на тестировании (и не только), но и на «общественное лицо» абитуриента. Особенно этим известны те университеты, которые готовят будущих «прорабов капиталистической перестройки». Было три дня в году, когда школьники всей страны писали SAT-тест (дословно Академический Оценочный Тест, стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США).
Просто для иллюстрации того, что такое Лос-Альтос хай-скул: в тот день, когда SAT-тест писала наша дочь, 15 человек по стране набрали абсолютный максимум баллов. Двое из них учились в одном классе с нашей дочерью, один из них был её хорошим другом и членом шахматной команды.
Дочери набранных на тесте баллов хватило для поступления в Беркли. Уж почему так карта легла, я не знаю, но поступила она в 1996 году на журналистику. А потом, через некоторое время, поменяла специальность на историю.
Первый год студенты в Беркли должны жить в общежитии. Это стоит денег. В стоимость также включено питание в университетской столовой. Мы все втроем пошли на экскурсию по кампусу, и в столовую тоже заглянули. Ассортимент обширный, и блюда очень даже аппетитные. Удобно, вкусно… Мы остались довольны. Но уже через пару месяцев выяснилось, что студенты всё равно питаются в основном в других местах, – в городе. Да, вкусно, да, качественно, да, разнообразно… Тем не менее столовская еда приедается довольно быстро.
Общежитие вполне приличное: многоэтажное современное здание с коридорной системой. Комнаты маленькие, на двух человек. Вмещаются туда две кровати, два столика, два стула, в общем-то и всё. Имеются ещё встроенные шкафы для одежды. Туалеты и душевые на этаже. Причем душевые не делятся на мужские и женские. Изоляция на уровне кабинки.
Соседок по комнате у дочери в первый год было двое. Первый семестр с ней жила одна славная девочка, потом её сменила другая. Вторая девушка была немного странная. Она приходила с улицы в пальто и ложилась в нем на кровать. До двух-трех часов ночи она разговаривала по телефону с ухажером. Музыку она ставила с шумом дождя. То есть это была не музыка, а просто запись шума дождя. Было бы натяжкой сказать, что дочери нравилось жить в общежитии. Мы ждали перевода на второй курс, когда можно будет снять ей жилье.
Но снять оказалось намного сложнее, чем мы могли себе представить. Снимать было просто нечего! А то, что имелось, – туда не то что зайти, просто рядом проходить было страшно: запущенное, крохотное, будто это не жильё для взрослых людей, а кукольный домик самодельный, в грубой картонной коробке из-под обуви. Это то, что имелось на расстоянии пешего хода от кампуса. А у студента такое расписание, что между занятиями может быть «форточка» на пару часов и жить далеко от кампуса очень неудобно. Тем более что у дочери машины нет. А если бы была, то появилась бы проблема, где её парковать.
Промучившись в поисках арендной квартиры и придя в состояние полной безнадеги, мы поняли, что надо покупать квартиру на три года, что остались до окончания учебы. Конечно, при её продаже нам придется заплатить комиссионные агенту, и, вероятее всего, мы останемся в убытке, но хотя бы ребенок будет жить три года в человеческих условиях.
Если вы думаете, что в Беркли вблизи кампуса полно жилья на продажу, то хочу вас разочаровать: там его крайне мало. Практически вовсе не на что смотреть. Нам просто сильно повезло: попалась квартирка с одной спальней, просторная, 720 кв. футов, в очень симпатичном доме, пять минут пешком до кампуса. В доме всего 12 квартир, и он находится на северной – холмистой, более живописной и более востребованной – стороне от кампуса. В доме есть подземная парковка, что крайне важно в условиях катастрофической нехватки парковочных мест для автомобилей в этих краях. Цена нас шокировала: 130 тысяч за одну спальню, мамма мия! За нашу квариру в Маунтин-Вью, с двумя спальнями и площадью 1200 кв. футов, мы заплатили столько же всего несколько лет назад. Но выбора не было. Мысленно простившись с даунпейментом, мы купили эту квартиру, которая нам в общем очень нравилась. И дом нравился. И то, что от нас до ребенка в случае чего можно за час доехать, тоже большой плюс.
В США у детей есть такая манера: уезжать подальше от дома для того, чтобы реально почувствовать себя самостоятельными. В Беркли, кстати сказать, заметно больше приезжей молодежи из Лос-Анджелеса, чем местной. Но и местные ребята норовят уехать в Южную Калифорнию. Тем более что там нет дефицита хороших университетов. Тот же UCLA – один из лучших в стране, и обучение стоит столько же, что и в Беркли, они в одной системе.
Университетских систем в штате Калифорния три:
– частные (из локальных это Стэнфорд, Санта-Клара, Голден-Гейт);
– государственная сеть UC (University of California) – подороже, посложнее поступить. Это Беркли, Лос-Анджелес, Санта-Барбара, Санта-Круз, медицинский в Сан-Франциско, Дэвис, Ирвайн, Сан-Диего… Всего десять;
– государственная сеть California State University – подешевле, подемократичнее, легче поступить. Это Са-Франциско, Сан-Хосе, Хейвард и другие. Всего в штате их 23, и они делают своё дело: охватывают недорогим высшим образованием широкие массы калифорнийской молодежи.
Советский анекдот: в Сахаре как-то решили построить коммунизм. Делали все по науке: сначала установили советскую власть. Затем провели коллективизацию, индустриализацию, культурную революцию. И совсем уже было построили коммунизм, но на семидесятом году советской власти начались перебои с песком.
Рент Контрол (rent control) – это некий набор правил для контроля стоимости арендного жилья. Правила эти действуют на территории, определяемой муниципалитетом. Набор правил меняется от местности к местности. Общая идея такова: ограничить произвол лендлорда в установлении цен и защитить от их быстрого роста квартиросъемщика, который давно живет в арендуемой квартире. В Сан-Франциско значительная часть многоквартирных домов находится под Рент Контрол. Эти дома труднее продать другим инвесторам, поскольку те не могут в них ничего существенно поменять – невыгодно вкладывать деньги в ремонт.
Беркли – город ещё более либеральный, почти коммунистический. Это не шутка. Много лет там выбирали мэром коммуниста. В Беркли масса бедноты, живущей в субсидированном жилье. Много афроамериканцев с низкими доходами. И повсеместно коммунизм в виде Рент Контрол защищает права бедных и обездоленных от злых и алчных домовладельцев.
Проблема Рент Контрол, как и коммунизма в целом, заключается в том, что всё, что контролируют коммунисты, быстро приходит в негодность. Вкладывать деньги в ремонт и поддержание жилого фонда нет смысла, поскольку арендную плату существенно повышать нельзя. Раз в год городские власти принимают решение, на сколько разрешается поднять цены. Обычно это в районе 1–1,5 % при инфляции в 3–4%. То есть недостаточно, чтобы было экономически оправдано вкладывать деньги в ремонт.
Поэтому дома в зонах, находящихся под Рент Контрол, постепенно приходят в упадок. В них перестают заселяться нормальные люди, и некогда цветущие районы превращаются в трущобы, населенные более чем сомнительной публикой. Когда ситуация становится слишком криминогенной (либо по каким-то другим понятным только властям причинам), действие Рент Контрол отменяют. Либо совсем, либо точечно. Одного только объявленного решения об отмене действия Рент Контрол на той или иной территории бывает достаточно, чтобы цены на недвижимость удвоились в один день. Я был тому живым свидетелем: в той части Беркли, где мы купили квартиру для дочери, Рент Контрол отменили буквально через полгода после покупки. И мы поняли, что убытков при продаже квартиры можно не опасаться.
Университет Беркли исторически считается очень либеральным, что временами принимает уродливые формы и приводит к явным перегибам. Помню, как во время войны в Персидском заливе (еще при Буше-папе) студенты в знак протеста блокировали мост из Сан-Франциско в Окленд, осложняя жизнь нескольким миллионам местных жителей. В Беркли имеется некоторое количество крикливых юнцов, которые самоутверждаются под профашистские или прокоммунистические лозунги. Но в кампусе их активность почти незаметна. Так, стоят, листовки раздают. Народ, не глядя на них, мимо проходит. Большинству до них нет дела.
Немалое количество учебных мест, рассчитанных на 25 000 студентов, в сочетании с почти символической платой за учёбу делают этот университет невероятно доступным для способной в академическом плане молодежи. Но молодежь, не имеющая жизненного опыта, зато имеющая избыток энергии, легко усваивает левые идеи. Они звучат очень красиво: все люди равны, все имеют право на образование, все имеют право на бесплатную медицину, пенсионное обеспечение, каникулы в Париже, талоны на питание, бесплатные презервативы и прочие блага. В ультралиберальном флаконе, прямо или косвенно, обычно ещё присутствуют требования легализации наркотиков и гомосексуализма.
По большинству позиций самый заядлый консерватор не станет возражать. Да, хорошо бы раздавать всем бесплатно хорошее образование, медобслуживание, жильё, лекарства… Есть только один вопрос, по которому согласия не наблюдается: кто за это заплатит?
Именно поэтому молодежь более либеральна: она еще не знает, что платить придется именно ей. Поэтому она более восприимчива к левым идеям. С возрастом ребята начинают понимать жизнь лучше, и вопрос, кто заплатит, приобретает для них совершенно другой смысл. А по молодости ответ, конечно, прост: платят богатые, у них денег много!
Надо сказать, что американские богатые платят на всю катушку: 38 % налогов по стране платит 1 % населения! По сравнению с другими развитыми странами в США налоги недоплачивает именно средний класс.
Университетская профессура в Беркли тоже довольно левая, что не удивительно. На молодые умы они оказывают большое давление в сторону левого мировоззрения. Возможно, я бы не так сильно возмущался, если бы 90 % того, что они внушают неискушенным ребятам, не было примитивной ложью и неприкрытой подтасовкой.
У меня уходило много времени выслушивать от дочери идеи, которые им внушали преподы, и разъяснять, где неправда. Наша советская закалка дорогого в этом смысле стоит, на самом деле! Но мои слова не очень-то ею воспринимались. Доверия ко мне меньше, поскольку у местных коммуняк картинка красивее. Эта часть образования дочери напрягала меня не на шутку. Но время шло, молодежь взрослела, начинала работать, жить на заработанные деньги, появлялись семьи, дети, недвижимость, и левацкий бред куда-то испарялся.
Сейчас я даже думаю, что непродолжительная закалка левизной молодым умам не так уж и во вред. Это как прививка, которая избавляет от смертельного вируса в будущем. Нам эта прививка стоила намного дороже.
В Беркли много нобелевских лауреатов. Их и в Стэнфорде много, но Беркли гордится тем, что у них наибольшее количество преподавателей стало лауретами во время работы в университете, в то время как другие университеты нанимают тех, кто уже имеет регалии. Беркли силен в производстве нобелевцев, а не в их переманивании!
Но и безотносительно к нобелевской премии в Беркли работает невероятное количество таких златоустов, каждая лекция которых – как просмотр оскаровского фильма. Особенно девчонкам в этом плане есть куда пойти и где уши развесить.
Студенты занимаются очень много часов. Это не та синекура, что была в наше время в советских вузах, когда по-настоящему студенты пахали только во время сессии. Здесь они с такой же интенсивностью загружены весь семестр. Задания очень объемные. Сейчас уже отменили льготы при поступлении для этнических меньшинств, а тогда они были. И львиная доля принятых на учебу студентов из нацменьшинств отчислялась в первый же год из-за невысоких академических показателей.
Когда я смотрел в учебном плане дочери на курс по истории, меня удивляла некоторая заплаточность, отсутствие системы. Россия петровской эпохи, Древний Египет, тоталитарные режимы, французская революция… Мне казалось, что эти курсы должны ложиться на какую-то единую платформу исторического мировоззрения. Но как-то они всё это иначе делали, что мне казалось нелогичным. Хотя я и не историк вовсе и мало что в этом понимаю.
Ещё у Беркли есть культивируемое на всех уровнях шумное взаимное соперничество со Стэнфордом. Это как соперничество «Спартака» с ЦСКА, такого же плана. В обоих кампусах есть магазины с университетскими сувенирами. Заведено ходить по кампусу в «своих» майках, футболках, кепках, свитерах. Честно сказать, я бы и сам с удовольствием ходил в свитере Московского института связи, но не встречал таковых в продаже.
На мой взгляд, Стэнфорд намного консервативнее и церемоннее. Это отражается не только в классовом характере университета (стоимость обучения, что очень важно!), но и в возрастном плане: в Стэнфорде народ постарше. В отличие от Беркли там доминируют студенты на мастерской и докторской программах. То есть они минимум лет на 5–7 старше, чем студенты в Беркли.
Многие студенты стараются в свободное время подработать. На втором курсе наша дочь тоже захотела поработать парт-тайм в каком-то университетском издательстве. Работать по вечерам – значит, полчаса добираться темнотой в один конец на общественном транспорте, что небезопасно. Встал вопрос о том, что ей нужна машина.
Покупать подержанную страшновато: случись что, чинить её нам, со всей вытекающей отсюда головной болью. Покупать новую – вовсе ерунда, дочери и ездить-то особо некуда. Пару тысяч миль в год, максимум. Кончилось тем, что мы отдали ей машину жены, пятилетнюю «мазду-323», а жене купили новую. Во всяком случае дочь в свои 19 лет зажила максимально взрослой жизнью: учеба, работа, автомобиль…
А я (точнее, школа тестировщиков) стал бессменным спонсором команды КВН Беркли. За это мне разрешалось писать свои объявления на заднем обороте их приветственных программок. Вместо объявлений типа «приходите к нам учиться» я писал стихи. Насколько литературно, не скажу, но в рифму, это точно:
Вы не встречали человека?
На вид – здоров, внутри – калека.
Он не владеет языком,
Он с интернетом не знаком,
Никто с таким не хочет знаться.
Куда несчастному податься?
Берклийская команда КВН в ответ в каждом выступлении вставляла хохмочку про нас. Дошло до того, что как-то и команда из Сиэтла начала хохмить про нас совершенно бесплатно, по зову сердца. Если любопытно, вот ссылочка встречи с Гарвардом: http://www.kvn-berkeley.org/Harvard/privet.txt – там про нас тоже есть.
Со второй половины 90-х на мою супругу постоянно растет нагрузка, связанная со школьными делами: на ней все бумаги, отношения с банками, приобретения по бизнесу (компьютеров, мебели), зарплаты преподавателей… Это помимо того, что жена полный рабочий день работает инженером по автоматизации тестирования.
Если посмотреть, в каких компаниях Светлана работала, то список окажется очень впечатляющим: «Информикс», «Ксерокс», «МакАфи», несколько стартапов. Светлана – убежденный консультант, она не хочет быть постоянным сотрудником. Это дает больше денег, больше свободы, больше динамики в профессиональном росте. Светлана занимается очень сложными вещами: она автоматизирует тестирование, происходящее одновременно на большом количестве компьютеров. Создается целая автономная жизнь, где раздаются и перераспределаются автоматически задачи. Это довольно редкая и очень востребованная специализация.
Но чего в этой идиллии нет, так это сток-опционов. А именно там сегодня крутятся сумасшедшие деньги. Это привело к тому, что в какой-то момент Светлана осела на постоянной должности в «Майкрософт», куда попала вместе с выкупленной компанией Hotmail, в которой она на тот момент работала. В карьерном плане, я считаю, это было ошибкой. Светлана привыкла к намного большей интенсивности труда, и за три года она как-то сникла там, потеряла задор. А в начале 2001 года она и вовсе оттуда уволилась, продав свои акции (грех жаловаться!) и с тех пор помогает мне в бизнесе, не скучает.
В 1997–1998 годах мне очень хотелось привозить студентов из-за рубежа. Но как это сделать, я не знал. Разрешения на студенческие визы у нас не было, а получать его крайне муторно, игра не стоила свеч. И тут приходит ко мне выпускник, один из самых первых, молоденький совсем парень лет 20, и рассказывает: его мама работает в Сан-Франциско вице-президентом частного колледжа Management College of San Francisco, который студенческие визы делает, но студентов там мало. Колледж специализируется в гостиничном бизнесе, ничего компьютерного там нет.
Познакомились с мамой нашего студента – Софией. Познакомились с малость свихнувшейся, но добродушной хозяйкой колледжа – Мэриэн. Колледж располагался в здании гостиницы в центре города. Хорошее место, подземный паркинг. Один из корпусов отеля сдавался внаём под бизнес-офисы, и колледж арендовал половину этажа. Помещений много, студентов мало, денег тоже. Хозяйка живет всю жизнь на съемной квартире, а возраст у нее предпенсионный. Держался колледж на Софии, ответственной и жизнерадостной женщине с одесским бэкграундом и тремя детьми. Мы чин-чинарем подписали составленный адвокатом контракт и приступили к совместной работе. Все довольны.
Что интересно – оказалось, привозить из-за рубежа никого и не нужно. Город переполнен приезжими со всего мира, имеющими студенческие визы языковых школ. Оттуда им нужно куда-то переходить. Я никогда не подозревал, насколько это большой рынок! Русские студенты набрались в первую группу мгновенно, просто через знакомых. Их было человек 15, я думаю. Чтобы соответствовать визовым и учебным требованиям колледжа, мы написали учебную программу на 9 месяцев, совершенно убойную. А по окончании курса студентам предлагалось OPT – право на работу на год. По тем временам и простой выпускник мог легко получить рабочую визу, а тут еще и год стажа, – просто мечта! И стоило это не 4 тысячи, как у нас, а 6 тысяч, что с учетом визовой поддержки и объёма учебных часов обходилось удельно даже дешевле, чем наш курс в Маунтин-Вью.
Далее уже логика бизнеса толкает мысли в таком направлении: все равно нужно гонять преподавателей в город, это час в одну сторону, если без пробок. Но если педагог уже добрался до города, то эффективнее для него пробыть там весь день. А чем заняться – найдется! В городе нет ни одной приличной школы тестировщиков. А нам и рекламироваться не надо, достаточно сделать десяток звонков, и весь город в очередь встанет. Так вот и вышло, что под нашу «иностранную программу» мы стали учить в пять-десять раз больше местных прямо в той же классной комнате, но вечерами.
В 9-месячный класс мы стали искать студентов за рубежом – в России, в Израиле. Туда же Мэриэн начала приводить местных безработных, с велфера, за обучение которых платило государство. Колледж Мэриэн на них в основном и держался, не на иностранцах. Студенты, которых она приводила, были в основном американцами, но какими-то неблагополучными, что ли. Плохо учились, точнее, вообще не учились, а отсиживали часы.
Понемногу к нам стали приезжать студенты из России. Не много, но все равно прикольно. Московские знакомые, которых я хотел заинтересовать участием в партнерстве, мне говорили «распальцованным» тоном, хоть и по-доброму: «Миша, кому, нафиг, нужна сейчас Америка? Тут народ легко большие деньги поднимает. Партнеров ты не найдешь, если дело не сулит хотя бы миллион долларов в год».
Дело было как раз накануне дефолта. После дефолта настроение у них изменилось: «У кого сейчас есть такие деньги, чтобы учиться в Америке?»
Израильские знакомые сказали, что у них есть близкий приятель, у которого сеть языковых школ в Израиле, обучающих ивриту и английскому. Он заинтересовался идей партнерства с американской компьютерной школой. Надо с ним встретиться, переговорить. Если всё путём, возможно, он сможет обеспечить нам поток студентов для обучения с последующим поиском работы по рабочим визам.
В Израиле я прежде никогда не был. На подъем мы очень легки. Снялись все втроем, с женой и дочерью, и летом 1998 года отправились на 4–5 дней в Тель-Авив. Я – по работе, а девочки мои – на экскурсию. У нас там друзей довольно много, со всеми и не встретишься. Сняли нам друзья квартиру на улице Дизенгоф, в ней мы и жили.
Ниже – заметки о впечатлениях той поры.
Заранее приношу извинения за очевидную поверхностность моих впечатлений, полученных во время четырехдневной командировки в Израиль. Но, на мой взгляд, ценность этих заметок (если таковая вообще имеется) состоит именно в живописании увиденного, а не в его глубинном анализе, который каждый читатель волен сделать сам.
За восемь лет, прожитых в Америке, мне всё никак не удавалось выбраться в Израиль. Есть время – нет денег. Есть деньги – нет времени. Есть и то, и другое – нет американского паспорта (да и никакого другого тоже нет). А в Израиле не только проживают два десятка человек из «прошлой жизни», которых хочется повидать, – притягивает сама страна с её культурой, экзотикой и стариной. Короче, не сложилось у меня раньше получить личные впечатления о Земле Обетованной, и всё тут.
В начале декабря минувшего 1998 года мне позвонил из Тель-Авива некто Натан. Он организовал в Израиле довольно успешную сеть частных курсов для взрослых по изучению иврита и английского. И для детишек они тоже что-то предлагали.
Натан распечатал из интернета информацию о нашей международной студенческой программе по обучению тестировщиков программного обеспечения, которую предлагал Management College of San Francisco при техническом содействии вашего покорного слуги. Когда он эту распечатку стал показывать в Израиле своим студентам, то среди них обнаружился большой интерес к учебе и работе в США (кто бы мог подумать!).
Народ в Израиле сильно пуганый жульём всех рангов и пошибов. Трудно сказать, где легче стать жертвой проходимцев, в России или в Израиле. Поэтому, чтобы имеющийся живой интерес превратился в практические шаги, надо поговорить с потенциальными студентами лично и ответить на их вопросы «живьем», хотя всё равно в большей степени это действие из области «верю – не верю», нежели простое предъявление лицензий и просмотр рекламного кинофильма о нашей школе.
За последние три года среди наших студентов было два десятка «русских израильтян». Причем половина из них приезжала из Канады. Они проходили обучение за пару месяцев и потом возвращались в Канаду. Вторая половина – местные «израильтяне», то есть раньше они жили в СССР, потом перебрались в Израиль, а уже оттуда – в Калифорнию.
Разница между «канадцами» и «местными» видна невооруженным глазом. «Канадцы» очень мотивированы. Занимаются днем и ночью, включая праздники и выходные. Они очень успешны в поиске работы. Как правило находят первую работу в течение месяца и за очень приличные деньги. Вы встретите их в Канаде повсюду: и в Монреале, и в Торонто, и особенно в Ванкувере. «Местные» по большей части вальяжные.
Еще одна интересная особенность: «канадцы» были очень успешными в израильской жизни. Практикующий врач, завуч профтехучилища, инженер по холодильному оборудованию на пожизненной государственной работе с членством в профсоюзе и так далее… Каждый из них может рассказать историю, как у всех вокруг «челюсть отвисла», когда они узнали, что так хорошо устроенный человек (олим) может вдруг эмигрировать. То есть это как правило не «колбасные» эмигранты, они руководствовались не материальными соображениями, принимая решение ещё раз кардинально сменить место жительства.
Один из них недавно позвонил мне, чтобы поделиться радостью, – он получил канадское гражданство. Теперь у него три паспорта: российский, израильский и канадский. Все три ему чем-то дороги, каждый по-своему.
В самом Израиле у наших потенциальных студентов есть свои специфические проблемы. Например, обучение по нашей международной студенческой программе в Management College of San Francisco (девять месяцев по 20 часов в неделю) стоит $6,000 долларов. В отличие от, скажем, россиянина или индуса израильтянин не скажет: «Ой-вэй, это же сумасшедшие деньги!» Израильтянин говорит: «Цена хорошая, но где гарантия, что, взяв полторы тысячи в задаток, вы не смоетесь с нашими деньгами?» Или другой вариант: «Если мне откажут в американской визе, где гарантия, что я получу свой задаток обратно?» Причем гарантия нужна не в виде стука кулаком в грудь («век воли не видать!»), а в виде юридически состоятельного документа. Представьте, израильтяне доверяют адвокатам и составленным ими документам! Так что проблему возврата задатка удалось довольно легко решить с помошью так называемой «адвокатской гарантии».
Неискушенному читателю может показаться, что риску подвергается только тот, кто платит деньги или часть денег за обучение вперед. На самом деле и со стороны колледжа, принимающего иностранных студентов, и со стороны Соединенных Штатов как государства имеется известный риск. Многие люди и в России, и на Украине, и в Израиле, и в Армении, и в десятках других стран хотят и не могут получить въездную визу в США. Они готовы прикинуться и студентом, и женихом, и Папой Римским, лишь бы пересечь границу. То есть если человек подал заявление о зачислении в колледж и даже заплатил задаток, это вовсе не значит, что он собирается стать студентом. Многих для начала вполне устроит переход на нелегальное положение и подработка с расчетом наличными. А там жизнь покажет. Ни один аккредитованный американский колледж не хочет превращаться в «крышу» для нелегальной миграции.
На практике разговаривать с потенциальными студентами оказалось еще сложнее, чем нам это виделось из Калифорнии. Они слушают меня с выражением мучительной неопределенности на лицах. Один очень симпатичный паренёк на собрании в Тель-Авиве начал выяснять, сколько времени занимают перерывы между занятиями. Он, оказывается, заподозрил, что перерывы отнимают часть учебного времени, и соответственно экономится оплата преподавательского труда. Окончательно он был потрясён, когда узнал, что мы поощряем посещение студентами занятий в других группах и не берем за это дополнительной платы. После этого паренёк демонстративно ушел с середины собрания, при этом лицо его выражало искреннее недоумение.
Натан на полном серьезе прокомментировал это так: «Чем лучше ты относишься к клиенту, чем честнее ты себя ведешь, тем меньше доверия вызываешь. Тут тебе не Америка, тут к людям подход нужен. Они же не возражают, чтобы их слегка обжулили, но они хотят понимать, где и на какую сумму. А ты на этом прокололся».
Оставим это соображение на совести нашего израильского товарища, но, что самое интересное, многие тут же с ним согласились.
Несколько неожиданными оказались для нас представления израильтян о «возрастном цензе» для студента. Общепринятое мнение – после 45 лет человек никому не нужен. Влад, мой товарищ по институту связи, программист с двадцатилетним стажем, последние восемь лет работает в Израиле. Последние два месяца он ищет новую работу и более десяти раз побывал на безрезультатных собеседованиях. Ему открытым текстом прямо на собеседовании говорят, что в 42 года он не очень перспективен. Иногда, правда, спрашивают, не служил ли он в таком-то полку. Узнав, что не служил, разочарованно говорят: «Мы вам позвоним».
Когда я без всякой задней мысли сказал, что самые «крутые» наши студенты – это люди старше 45 (как правило, они очень сфокусированы на достижении конечного результата и времени зря не теряют), то недоумение и недоверие были просто безграничными. В конце концов все «чудеса» были списаны на американские чудачества. Зажрались, мол, и куролесят: то к президенту в личную жизнь залезут, то сексуальные меньшинства специальными правами одарят, то придумают закон, по которому уже и о возрасте работника спрашивать не положено. В резюме израильтянина вы найдете и его возраст, и семейное положение, и количество детей.
Еще одно сильное впечатление от четырехдневного пребывания в Израиле – масштаб употребления русского языка на улице и в сфере торговли. Услышав русскую речь в Пало-Альто или Сан-Хосе, хочется обернуться и посмотреть, кто же это тут по-русски говорит. В Израиле оборачиваться на русскую речь хочется не больше, чем на ивритскую. Через пару дней мы поймали себя на том, что в магазинах начинаем обращаться к продавцам сразу по-русски, без неуместных попыток для начала сделать то же самое по-английски. Результат таких попыток жалок и предопределен заранее.
Бросается в глаза, особенно в Тель-Авиве, что автомобили в подавляющем большинстве крохотные, европейские. Как-то странно видеть четырех здоровеных мужиков в машине класса Ford Fiesta или Geo Metro. Помимо невооруженным глазом заметных проблем с парковочными местами, еще играет роль поистине сказочная дороговизна автомобилей. Малолитражка обходится израильтянину в два раза дороже, чем нам, живущим в Калифорнии.
Самые сильные впечатления – это люди Израиля. Молодые и старые, мужчины и женщины, ашкеназийцы и сефарды. Много лет назад в Москве один знакомый с ужасом говорил мне: «Как можно жить в Израиле? Ты только представь себе, куда ни глянь, одни евреи!» Могу засвидетельствовать – ничего ужасного. Наоборот, такое чувство, что все вокруг если не родственники, то уж никак не меньше, чем друзья или хорошие знакомые.
Восемь лет назад для получения выездных документов из СССР нам пришлось неделю отмечаться в очереди у Московского ОВИРа. Каждый день проводилась перекличка, занимавшая минут сорок. Никогда я не получал столько удовольствия от толкотни и перекличек, как тогда. На улицах израильских городов у меня возникало чувство, будто мы снова, той же очаровательной толпой, высыпали на улицы не то Стамбула, не то Самарканда, во всяком случае определенно восточного города.
А эта непосредственность общения! Подходит человек, с виду должен бы говорить по-русски, но не говорит. Обращается он к вам хоть и очень дружелюбно, но на иврите. Вы ему в ответ по-русски или по-английски говорите что-нибудь типа «моя твоя не понимайт». Ваши слова его не смущают. Но и вам от иврита никакого расстройства. Так с минутку пообщаешься, ко взаимному удовольствию, и идешь своей дорогой. До сих пор не пойму, почему у израильтян при виде моей физиономии возникает желание сказать что-то на иврите. Арабы на Иерусалимском базаре обращались к нам сразу по-русски: «Што ты хошешь?» или «Покупай, ошень хороший вещ».
Слухи о том, что еврей не учит иврит, а вспоминает, почти подтвердились. К концу каждого дня мы выявляли два десятка новых слов, которые к нам «прилипли» без каких либо усилий, начиная от знаменитого БЕСЕДЕР (OK) и кончая неизвестно откуда взявшимся АМУТА (non-profit organization).
Жаль только, мало было времени. Командировка!
Я заказал экскурсовода с автомобилем для моих девочек. Пока я буду по делам мотаться, они осмотрят достопримечательности. Приходит к нам в снятую квартиру энергичная женщина средних лет. Спрашивает:
– Вы из Америки или из Русии? (С ударением на первый слог.)
– Из Америки.
– Тогда скажите, где у вас тут туалет?
Уходит в туалет. Возвращается. Мы спрашиваем:
– А что, если бы мы были из России, то вы бы в туалет не пошли?
– Понимаете, – объясняет она, – они про туалет говорить стесняются. Вот у нас в Израиле прямо говорят: хочу в туалет.
– У нас в Америке вы бы еще легко сказали, зачем именно вам туда нужно!
Пошли мы как-то с потенциальными партнерами перекусить в крохотную, ну, очень крохотную кафешечку, на три небольших столика. Сказать, что там было неопрятно, – это не сказать ничего. Но всё мило, с улыбкой, радушно. Хозяин – упитанный румынский еврей, в грязном фартуке, в прошлом, видимо, белом, с любовью поинтересовался, что мы будем кушать. Ребята знали это место. Посоветовали мне взять суп из пельменей и еще что-то.
Из чистого любопытства, не более того, я поинтересовался: не кошерное ли у вас заведение? Хозяин пришел в состояние нежного умиления.
Расплывшись в сладкой улыбке, он посмотрел на меня и, понимающе подмигивая, спросил: «Свининки хотите?»
События в Сан-Франциско развивались стремительно. Безумие Мэриэн быстро прогрессировало. В момент нашего знакомства она не помнила, куда положила тот или иной документ. Через год она уже не помнила, что вообще держала его в руках. Это один момент.
Второй: за частичную аренду пустующей вечерами классной комнаты я платил ей 1000 долларов в месяц. Притом, что половина оборудования в классе принадлежала мне по договору, то есть оборудование мы покупали совместно. Новые группы на совместном проекте мы набирали раз в месяц, полтора, два. Процесс шел. Но Мэриэн смотрела на мои переполненные классы, набранные из местного русского населения, и не понимала, почему она с них имеет только арендную плату. Это же ее помещение. Почему она не получает с них половину платы за учёбу, как с иностранных студентов из 9-месячной программы?
Я ей объяснил: это мои студенты. Я ведь тоже ничего не получаю с её студентов, изучающих гостиничный менеджмент. Есть мой бизнес, есть её бизнес, а есть наш совместный, где я – преподаю, а она проводит финансовые и визовые транзакции.
Мэриэн это объяснение не понравилось. Она хотела половину моих оборотов на её территории. В месяц это выходило намного больше, чем она зарабатывала за год. Через знакомых она вышла на какого-то человека, американца лет 50, из Сакраменто, безработного на тот момент. Раньше он работал в ай-ти сфере на техобслуживании больших машин. Она его пригласила пару раз посидеть на уроках. Мужик этот её убедил, что я ей не нужен вообще. Он с ней пополам по-честному будет делиться, технически взяв на себя мои функции, как он их понимал.
Я ни о чем таком не подозревал. В один не столько прекрасный, сколько необычный день Мэриэн просто сменила замок на двери и мои городские студенты не смогли попасть в офис колледжа. Вице-президента Софию она через пару недель тоже уволила. И это было не началом конца, а просто концом. Через несколько месяцев колледж прекратил своё существование, закрылся. У меня там пропало оборудования на 15 тысяч, но это уже история. Хотя и тогда мне было не до этой мелочевки. Я просто очень удивился: не привык иметь дело с безумцами. Но всё когда-то приходится делать впервые.
По чудесному стечению обстоятельств, в то время мы с супругой только что купили в Сан-Франциско дом. Это была наша первая инвестиция в недвижимость. До того мы приобретали недвижимость для жизни, по необходимости. Купленный дом достался нам в довольно неопрятном состоянии, и мы думали, как его привести в порядок. А тут Мэриэн внезапно сменила замок. А у нас, между прочим, три группы студентов, человек 60–70. Мы их попросили недельку обождать, привезли в дом столы и компьютеры и оборудовали учебное помещение, объединив living room и formal dining. Эти две комнаты разделяла большая двухстворчатая дверь. Сняли её, и вышла нормальная классная комната.
Нам нужно было только выпустить эти группы. Новых студентов мы в городе больше не набирали, насколько я помню. В принципе большинство городских студентов могли бы ездить на занятия к нам в Маунтин-Вью: «безлошадных» студентов, не имеющих своего автомобиля, мы и в городе не набирали. Это просто вопрос удобства.
После этого мы несколько лет сдавали тот дом в аренду.
Самым значимым событием нашей жизни, произошедшим на почве расставания с колледжем и нашей международной программой, был приход Софии в нашу школу в Маунтин-Вью. После увольнения она пару месяцев посидела дома и в итоге пришла на работу к нам.
Обороты нашей школы росли. В октябре 1998 года, когда пришла София, у нас на потоке находилось 12–13 групп. Через год их стало уже 20–24. Мы добавляли по одной классные комнаты, набирали новых педагогов… Сама по себе задача составить расписание занятий для 20 с лишним групп – дело довольно нетривиальное, с учетом того, что многие наши преподаватели – почасовики. В какие-то дни они свободны, в другие – нет. К тому же существует определенная последовательность, в которой можно брать курсы. Всем этим занималась София.
Ещё она закрыла своим телом зияющую амбразуру сложных отношений с государственными организациями. Для Софии это было относительно несложно, поскольку на прежнем месте работы в Менеджмент Колледже её взаимодействие с госструктурами было гораздо более тернистым, учитывая вопросы оформления студенческих виз.
В 1998 году поисковик на русском языке на любые комбинации ключевых слов об эмиграции в США выдавал ссылки на пяток сайтов. Один из них был даже не сайтом, а парой-тройкой веб-страничек на каком-то российском сервере. На входе там была картинка, напоминавшая плакат военных лет «Родина-мать зовет», только вместо матери был изображен козлинобородый дядя Сэм, зовущий новых эмигрантов в США. Информации там было совсем немного: несколько официальных сообщений и ссылки на полезные ресурсы.
Я подумал, что на таком хорошо заметном месте объявление о нашей международной программе (а я тогда радовался и гордился ею невероятно!) будет очень уместно. Написал письмецо владельцу ресурса Мише Высоцкому, который жил в Екатеринбурге. Спросил, сколько будет стоить баннер. Миша очень любезно ответил, что ничего с меня не возьмет, и, поскольку информация полезная, сам сделает баннер и его повесит.
Слово за слово, стали мы с ним на разные темы беседовать, и выяснилось: не только он сам айтишник, но и жена его преподаватель околокомпьютерных дисциплин. Молодые ребята, обоим лет по 28–30. А я тогда задыхался совсем без преподавателей, которые могли бы вести дневные занятия. Я им и сделал сразу две рабочие визы.
Визовый процесс занял какое-то время. По ходу дела Миша шлет мне ссылку со словами: «Вот, тут Вашу школу обсуждают». Я прошел по ссылке, и так состоялось мое первое знакомство с форумом «Привет».
«Привет» был на тот момент единственным заметным форумом, где обсуждались вопросы эмиграции в США. Специфика его заключалась в том, что преимущественно обсуждались вопросы эмиграции по рабочим визам, а не по беженским или студенческим, хотя некоторые вопросы были и в этом ключе тоже.
Тема, на которую мне дал ссылку Миша Высоцкий, посвящалась нашей совместной с Менеджмент Колледжем международной программе. Что, мол, за программа такая? Не кидалово ли? Никто ничего не знал. Один только 24-летний юноша, пару недель назад переехавший по рабочей визе сисадмина в американскую глубинку, где не то что русских – американцев немного, высказался в том смысле, что это кидалово. На вопрос, знает ли он что-то конкретно или выражает своё мнение по каким-то другим соображениям, этот молодой человек ответил, что всё русское по определению кидалово. Вот эту тему я и прочел.
Естественно, мне такой расклад не понравился. Я написал владельцу форума Борису, что надо бы переговорить. Мы с ним минут 10 говорили по телефону, и я пытался понять, как мне поступить в такой ситуации. Из разговора с Борисом (а своего форумного опыта у меня тогда ещё не было вообще) я понял, что если я зарегистрируюсь под своим именем и вступлю в разговор, то меня начнут топтать просто по факту того, что я классово чуждый владелец русского бизнеса. То есть жулик по определению.
Я решил не нарываться и зарегистрировался под ником Мастер. Меня потом часто спрашивали, почему именно Мастер: Web Master? Мастер своего дела? В чем смысл ника? На самом деле как раз в это время я опубликовал в газете «Новая жизнь» полемический материал на тему: «где учиться или у кого учиться?» Там я объяснял, что учиться нужно у Мастера. То есть Мастер – это наставник, тот, из чьих рук принимают профессию.
Мой регистрационный номер на форуме был 526-й. То есть форум в то время не был густонаселенным, хоть и был самым раскрученным и, фактически, единственным. Пару дней я просто читал, что люди пишут, и как-то сроднился с тамошними ребятами, начал сопереживать многим. Сам Борис жил в США относительно недавно и на многие вопросы ответить не мог. Людей, проживших в США уже 8–10 лет, не было. Только я один. Плюс к этому времени я уже сделал несколько рабочих виз по просьбе знакомых, для их друзей и родственников. Плюс очень много тем на форуме касалось обсуждения жизни в стране, недвижимости, бытовых вопросов: как купить, застраховать, открыть счет? И, конечно, поиска работы, рассылки резюме, проведения собеседований – мои козырные темы!
И я увлекся, и пропал, и прикипел, и сроднился, и даже забыл про дурацкую тему с дурацкими комментариями новоиспеченного знатока Америки. Я ему, кстати, написал по электронной почте, что нехорошо незнакомых людей дерьмом мазать. На что он мне ответил сердито, что он не такой гад, как я, который за помощь деньги берет. Он, типа, помогает людям эмигрировать бесплатно, для чего опубликовал список найденных в интернете контор, куда он отсылал резюме.
Помимо помощи участникам форума в решении практических вопросов, на «Привете» тогда шла битва за умы. Довольно много пишущих были то ли совершенно зомбированы коммунистической пропагандой, то ли троллили по долгу службы из ГБухи, то ли то и другое вместе. Но постоянно какие-то люди мерзко гадили на США в целом и по разным аспектам американской жизни, в частности. Мне казалось очень важным поддержать тех, кто хотел изменить свою жизнь, оградить их от лжи, показать путь. В этом смысле, я думаю, те человек десять «старожилов», которые потихоньку подтянулись и стали принимать участие в дискуссиях, сделали свое дело.
В те годы на «Привете» отшлифовывалось противоядие идеологическим диверсиям в форме сетевых и просто журнальных публикаций, таких как «Омерзительная Америка» Виктора Фридмана и еще десятка подобных пасквилей. Весь этот бред коллективно и предельно аргументированно, по косточкам, препарировали и уничтожали, чтобы шансов не оставалось никаких, просто никаких абсолютно. На «Привете» тех лет действительно велась идеологическая битва. Поэтому там сложилось некое «братство по оружию». У меня не было административных функций, но я там тогда выполнял примерно такую же роль, как потом на форуме «ГоворимПро». На «Привет» заходило невероятное количество интереснейшего народа со всего мира. Это было настолько вновинку, впервые! Технари из стран бывшего СССР потихоньку приезжали, устраивались, начинали описывать своё житьё-бытьё в стране. Вместе с этим росла и набирала критическую массу правда, сжималось пространство лжи.
Народ ссорился и мирился, разругивался, уходил с форума. Надо сказать, что поначалу политика забанивания неугодных была исключительно либеральной. Именно в те годы появились инструкции, как иметь дело с троллями, «комиссарами интернета», идиотами и другим неадекватным населением форумных тусовок. Тогда все начиналось, я считаю. «Привет» стал настоящей школой форумного общения и для меня, и для многих людей. Если мы посмотрим на нынешних участников «ГоворимПро» или любого другого эмиграционного форума, там будет сколько-то людей с «Привета».
В какой-то момент я ругнулся на противную совковую тетку, договорившуюся до того, что для Америки якобы есть полезные эмигранты (студенты и приехавшие по рабочим визам), а есть второсортный народец типа беженцев. Ну, я не сдержался. Тем более, что она меня и до этого достала очень своей совковой навозностью. Получился скандал с моим уходом, всеобщим базаром по этому поводу, уходом пары ветеранов в знак моей поддержки, последующим примирением и так далее… В процессе всего этого выяснилось, что Мастер – это и есть Михаил Портнов, школу которого на «Привете» довольно часто обсуждали. Среди участников было немало наших выпускников. После этого я принял решение никогда не писать больше ни под какими никами, только под собственным именем, чтобы не возникало кривотолков.
Диалектика развития «Привета» была такова, что создатель форума Борис болезненно воспринимал появление других форумов в русском интернете. И он просто банил на «Привете» всех тех, кто создавал свои форумы. Мне казалось, что Борис упустил возможность стать супер-форумом, зонтиком, матерью Терезой многих хороших форумов. Никакой конкуренции с их стороны я не видел. Роль «Привета» была совершенно уникальной, доминирование неоспоримым. Вступив в агрессивную конкуренцию со всеми сразу, форум не просто потерял множество интересных авторов, – гораздо важнее, что его атмосфера стала иной.
Следующий неблагоприятный фактор в развитии ситуации – изменилось настроение создателя форума, изменились его вкусы и симпатии. Тот, кто руководит форумом, в известном смысле играет роль садовника: каким-то растениям путь к солнышку расчищает, другие выкорчевывает с корнем, третьи прореживает, чтобы других не задавили… И вот эта политика изменилась. Если раньше форум ориентировался на новых американцев с советским прошлым (и мы все были соратниками в этом движении), то с обвалом экономики в 2001 году форум сменил направление и явно стал ориентироваться на советских людей, занесенных ненароком в Америку, где им некомфортно.
Я тихо ушел, перестал писать, заходил всё реже и реже, а потом и вовсе отрезал «Привет» от себя. Процесс этот был очень болезненным. Ощущение такое, что тебя кинули. Будто мы вместе что-то строили, а потом кто-то решил, что постройка больше не нужна, и уволил бригаду.
Тем не менее, при всей болезненности расставания, я рад, что «Привет» случился в моей жизни, что я находился в эпицентре борьбы между правдой и ложью, борьбы за лучшую долю для наших соотечественников. Со временем мы перестали быть нужны. Появились сотни и тысячи людей, знающих правду и могущих её отстоять.
Возвращение из поездки в Израиль оказалось тяжелым в плане акклиматизации. Я всегда замечал, что когда летишь из Калифорнии в Европу, Израиль, Россию, то процесс акклиматизации происходит совершенно незаметно, естественно. А когда возвращаешься обратно, получается всё как-то болезненно. Неделя прошла после возвращения из Израиля, а голова болит, не проходит, и чувствую я себя очень странно. Никогда такого раньше не было.
Пошел к врачу. Тот меня отправил на анализы. Посмотрел результаты, и говорит: диабет у тебя, касатик, второго типа.
У моей бабушки тоже был диабет, инсулиновый (не сразу), то есть имеется наследственность в этом плане. Но всё равно, когда у других болячка, это нормально, а когда у тебя самого, то удивляешься: оно мне надо? Сегодня, много лет спустя, сделав генетический тест и зная статистически свою предрасположенность к различным заболеваниям, я точно могу сказать, что генетическая вероятность возникновения диабета у меня намного ниже средней. Видимо, на моём здоровье отрицательно сказался стресс от разрыва с Руфиной, который усугубили, возможно, два авиаперелета Сан-Франциско – Тель-Авив и обратно – в течение пяти дней. Во всяком случае такова фактическая сторона этого дела.
Надо сказать, я лет с 18–19 покуривал. А на тот момент мне уже 42–43, и я «курю немного», то есть половину пачки в день. Еще и среда в этом смысле тяжелейшая: почти все русские мужчины в школе курят. И женщины многие тоже. После переезда в США я раз пять-шесть бросал курить. Бывало, что два года не курил, несколько раз по году. Но чёрт его знает! Возникает в какой-то момент ощущение, что уже всё, бросил. И как некурящий, ну, могу я за компанию с ребятами сигаретку себе позволить? Так и начинается срыв: сигаретка, потом еще, потом уже неудобно стрелять у других, покупаешь пачку себе и снова выкуриваешь половину в день. Так повторялось несколько раз.
Просветил меня один мой студент, бывший врач-психиатр, он в «Кащенко» алкоголиков лечил. Объяснил, что курение – это наркозависимость, и относиться к нему нужно только так, иначе не избавишься. А диабетику курить – это прямая дорога к ампутации конечностей. Так что еще пара попыток, и с курением я покончил. Причем что интересно: сознание моё помнит, что когда-то я курил, а подсознание – нет, стёрлось. То есть в обычном состоянии я не помню, что вообще когда-то курил. Чтобы сказать: «А, да, вы знаете, курил я много лет» – нужно напрячься и вспомнить.
Как я уже рассказывал выше, первые несколько рабочих виз я сделал по просьбе знакомых. В то время (да и сейчас), у многих в голове крутилась мысль, как перевезти в США родственников или друзей, которые не подпадали под беженскую программу. В самый первый раз я был даже удивлён, что под нас вообще рабочую визу дали. Потом привык. Но от этого процесса у меня остался тяжелый осадок.
Люди строят какой-то план. В этом плане есть недостающее визовое звено. Мне предлагается взять это на себя. Затем люди в соответствии со своим планом двигаются дальше, а я остаюсь ровно там же, где и был. Привезенные люди даже признательности ко мне не испытывают. Для них я тут ни при чем, ведь это их друзья всё устроили.
Я понял, что если и делать кому-то визы, то надо самому находить людей, договариваться с ними самому и самому соображать, что они в плане работы делают после приезда. Какое-то количество виз я сделал для наших внутренних потребностей. Для этого искать людей за рубежом мне не пришлось. К нам в офис приходили жены программистов, работающих в Долине по Н-1В, и спрашивали, не нужны ли нам люди. Плюс жена Миши Высоцкого, которую мы привезли преподавать. Я даже одного юношу привез из Москвы, чтобы он помогал мне резюме писать, но он потом в тестировщики ушел.
Как только я понял, что либо должен сам и всерьёз заниматься рабочими визами, либо вообще не стоит на это время тратить, как тут же получил резюме по электронной почте. Это произошло впервые – мне шлют резюме напрямую, а не через местных знакомых! Молодой парень, физик-аспирант из Минска, программирует свои задачи. Я с ним тут же созвонился. Оказалось, ему дал мой адрес какой-то знакомый, который в то время работал то ли в Бостоне, то ли в Филадельфии и откуда-то про нас слышал. Все когда-то происходит впервые. Вот и тут я впервые получил резюме из Беларуси. Сделали парню визу, и приехал он к нам под самый Новый год.
Взял я его, свеженького, с собой в Сан-Франциско, в Менеджмент Колледж, чтобы город посмотрел: даунтаун, местные красоты, наша гостиница – всё культурно, Америка! Заходим в колледж. Мимо пробегает София с бумагами: «Здравствуйте, Миша!» – по-русски, естественно. Тут открывается дверь классной комнаты, и в коридор высыпают толпой студенты, которые не просто по-русски галдят, но еще и с воплями футболят какой-то самопальный мячик из скомканной бумаги. Тут наш новоприбывший совсем заробел и спрашивает меня удивленно: «А по-английски тут кто-нибудь говорит?» – «Конечно, – отвечаю я, – вот мы же с тобой и говорим».
Некоторое количество рабочих виз было сделано для наших совместных с Менеджмент Колледжем выпускников. Довольно много хороших ребят присылали резюме с «Привета». Наши координаты попали во всевозможные списки компаний, оформляющих рабочие визы, и я стал получать по десятку резюме в день, бывало, и больше. В основном резюме были составлены очень коряво. На «Привете» почти ежедневно работала онлайн-мастерская по исправлению резюме. Там же собралась команда волонтеров, которая переработала несколько сотен резюме. Их я набрал по своим каналам в качестве образцов лексики и форматирования. Это был очень важный и зажигательный проект.
Экономическая составляющая привоза консультантов из-за рубежа по визе Н-1В такова: человеку нужно платить зарплату не ниже установленного минимума, покупать ему медицинские бенефиты, платить за него налоги (12–15 % от его зарплаты) и страховки (очень часто этого требует клиент). Кроме вышеперечисленных, есть расходы накладные: оформление визы (3–4 тысячи), зарплата привлечённых сотрудников – рекрутеров, и не только. Компенсируется это тем, что клиент платит вам за почасовую работу привлеченного консультанта, что заметно больше, чем все расходы. Но это при удачном раскладе.
При неудачном возникают убытки:
– ты не можешь пристроить человека на проект, а зарплату платить ему надо;
– клиент просто не заплатил за привезенного вами консультанта;
– консультант, на которого ты уже потратил с билетом 4–5 тысяч, сразу же по приезде ушел работать в другое место, перевелся вместе с визой.
Так называемые «бодишопы» – консалтинговые агентства без собственных проектов, привозящие людей под их последующее трудоустройство в компании-клиенты, в те годы имели печальную славу. Среди них было невероятное количество безденежных авантюристов, не способных выполнять взятые на себя обязательства. Они привозили неизвестно кого, на авось, и бросали людей на произвол судьбы, не выплачивая им содержание на время отсутствия работы. На эту тему были исписаны тысячи страниц на эмиграционных форумах.
Я попытался сформировать какую-то философию, как это все делать в условиях, когда у меня нет конкретного проекта, под который я везу людей. Они приезжают под будущий самостоятельный выход на рынок труда. Это значит, нам нужны серьезные специалисты, а не начинающие. Но, выпуская на рынок труда хороших специалистов, мы рискуем, что их переманят от нас другие компании и люди уйдут с переводом визы. Что мы можем предложить им такое, из-за чего они захотят за нас держаться и не уйдут? Мы начнем с первого же дня оформлять им грин-карту! А при переходе в другую компанию этот процесс не только придется начинать сначала, теряя время, но и не каждая компания захочет с первого же дня это делать.
Кроме того, мне хотелось материально заинтересовать хороших специалистов. И я установил им зарплату в размере 65 % от принесенных в компанию денег. Из остающихся у меня 35 % я им покупаю страховки и оплачиваю расходы по оформлению грин-карты. Страховки были самые шикарные, без дидактибл, на всю семью. В среднем мне это стоило от компании долларов 600 на семью в те годы. Таким образом, я отсеиваю тех, кто хочет минимум риска, а привлекаю тех, кто в себе уверен и хочет долю в прибыли.
Среди финансовых проблем, связанных с привозом людей по рабочей визе, есть такая: человек приступает к работе на проекте, скажем, 1 сентября и получает к примеру 7 тысяч в месяц. Для нас, с учетом налогов и медстраховки, это обходится уже 8,5 тысячи в месяц. Доработал он до конца месяца – мы ему в этот же день выдаём на руки чек на зарплату, а сами в это время выставляем счет клиенту, на которого работает наш консультант. Проходит ещё месяц. Мы выдаем второй чек на зарплату, но сами ещё не получили денег даже за первый месяц. В среднем задержка составляет три месяца. Это означает, что для привлечения консультанта из-за рубежа нужно иметь на счете свободных денег тысяч 25, не меньше. А если ты привез десяток человек за три месяца, то и все 250 тысяч. Со временем, постепенно, эти деньги отбиваются небольшими долями из разницы между себестоимостью услуг этого человека и суммой, которую тебе платит за его услуги клиент.
Еще одна характерная особенность такого бизнеса – пока человек работает на проекте, деньги за него перечисляют исправно. Когда проект закончился (например, это был 6-месячный контракт), то за последние 2–3 месяца денег можно либо вообще не получить, либо их кровью вышибать придется. Через суды. Даже если суд вынес постановление в твою пользу и в итоге тебе заплатили, то треть суммы ты должен заплатить адвокату.
Люди тогда были в дефиците. На рынке труда действовали сотни, если не тысячи, мелких рекрутеров, ищущих людей на какие-то проекты и берущих их на время у таких, как мы. И среди этих рекрутеров (не только индусов, кстати, но и американцев) подобное кидалово было не просто нормой, а буквально религией. Они с компании-заказчика получали деньги полностью, а таким, как мы, кто уже рассчитался с программистом, не отдавали деньги за несколько месяцев, как только человек уходил с проекта. Более омерзительного и грязного бизнеса я в жизни своей не встречал. В сравнении с рекрутингом тех лет проституция – благородное занятие.
Ситуацию взяла в руки наша дочь, которая к тому времени окончила Беркли. Она оказалась очень жестким переговорщиком и по новым контрактам, и по выполнению всеми сторонами взятых обязательств. Конечно, нам был необходим отдельный специалист на эту работу. К осени 2000 года в этой отрасли нашего бизнеса вращалось два десятка сотрудников.
В корпоративной вечеринке по поводу наступающего Нового 2001 года участвовали вместе с женами около 80 сотрудников: преподаватели на полной ставке и почасовики, ребята по Н-1В, административные сотрудники… В итоге мы сделали грин-карты более чем для 20 семей, привезенных по рабочей визе Н-1В из стран СНГ, Израиля, Австралии. Было привезено и из Индии несколько человек, но они у нас не задержались, куда-то перешли, не дожидаясь оформления грин-карт.
Летел я в те времена как-то в самолете, уж и не припомню куда. И хотелось мне в дороге чего-нибудь почитать, чтобы не скучать. Купил в аэропорту в ларьке первый попавшийся журнал, занял место в самолете у окошечка и стал не спеша просматривать, что бы такого интересного в этом журнале почитать, развлекательного или полезного. Была там одна статья, которую я поначалу, по первой реакции, хотел перелистнуть. Название носило очень уж философский характер, требующий внимания, а мне хотелось чтива легкого. Но что-то меня остановило, и я стал читать.
Автор статьи, психолог, работал с людьми, у которых было диагностировано смертельное заболевание и которым предстояло уйти из жизни не более чем через полгода. Причем речь не шла о людях преклонного возраста, мысленно готовых к тому, что это может с ними произойти в любой момент. Автор работал с людьми относительно молодыми, для которых смерть вопиюще преждевременна. Его задача состояла в том, чтобы облегчить моральные страдания и переживания своих пациентов. Поддержать их морально. Занимаясь этой работой много лет, психолог сделал некоторые обобщения на тему: «Что беспокоит людей больше всего, когда они знают, что скоро умрут?»
Есть всего три вещи, которые оказываются действительно важными в такой период жизни:
1. Был ли я действительно любим?
2. Любил ли я сам в своей жизни?
3. Останется ли что-то после меня?
Мы столько всего в жизни хотим успеть! Мы столько всего делаем на ходу, на бегу, на лету. И когда наступает момент истины, оказывается зачастую, что самому главному мы достаточно времени и не уделили. Надо иногда посидеть в тишине, поспрашивать себя, пока всё хорошо, как бы мы на этот вопрос ответили, не приведи Господь оказаться перед лицом такого анализа своей жизни.
Летом 2000 года количество сотрудников, работающих в офисе школы, достигло нескольких десятков человек. Я давно хотел сделать что-то объединяющее, коллективное. Мы всем офисом проводили вечеринки на берегу океана. Это было невероятное зрелище: несколько десятков молодых парней с женами, с детьми. Мы движемся по песочку, вдоль кромки воды. Столько энергии, столько задора! Такой красивой толпы я никогда в жизни не видел.
Однажды мы заказали экскурсию в Винную долину с русскоязычным экскурсоводом. Взяли в магазине русских деликатесов всякой снеди в дорогу. Нам вынесли несколько ящиков бутербродов и напитков. Мы их закинули в автобус и двинулись в путь. Одного большого туристического автобуса не хватило, и к нему добавился еще один, поменьше. Вот такой кавалькадой, на двух автобусах, мы и отправились. Мне это чем-то напоминало выезд на сельхозработы в студенческие годы: весело, песни горланим, в окошко смотрим, экскурсовода слушаем.
Винная долина очень красива сама по себе: виноградники с розовыми кустами, холмы, зелень, на Францию похоже. Но дегустация не была обильной, так, по 20 граммов тут, по 20 граммов там… Смотрю, ребята поначалу загрустили. Потом оживились, взяли по бутылочке приглянувшегося вина, тут же за столиками оприходовали, и силы к ним вернулись.
Энергетически это был совершенно невероятный период в моей жизни. Когда я ехал по Долине за рулем своего новенького джипа «мерседес», (моя «мазда»-минивэн перешла к только что приехавшему Мише Высоцкому), то казалось: вот сейчас рукой поведу, и хайвей остановится. То есть умом я понимал, что так не бывает, но субъективно казалось, что руку вытяни – и встанет хайвей как вкопанный.
Многие люди тогда говорили, что наш бизнес – самый известный и успешный русский бизнес в Силиконовой долине. Мы были как МММ с его девизом «нас знают все». Доходило порой до курьёзных ситуаций. Как-то на почте я что-то отправлял друзьям в Москву. Передо мной стояла женщина с посылкой, и на посылке адрес в России. Мы перекинулись парой слов. Оказалось, женщина тут живет неподалеку, замужем за американцем. Интеллигентная такая дама, очень приятная. После пары фраз я подумал, что следовало бы представиться. Говорю ей: «Я – Миша Портнов», – в полной уверенности, что она, как водится, взмахнет руками и скажет: «Ой, я вас знаю!» Она протягивает руку: «Наташа Пескова!» – и до меня доходит, что она не в курсе. Домой прихожу и рассказываю жене: «Ты представляешь, наткнулся на русскую женщину, которая про нас не слышала!» Жена отвечает: «Ну конечно, раз она за американцем замужем, то оторвана от жизни русской эмиграции».
Оно, конечно, забавно и как бы не всерьёз, но всё равно приятно.
И экономика страны в целом, и экономика Силиконовой долины, в частности, и наше школьно-консалтинговое предприятие находились на пике в 2000 году. Школа работала днем и по вечерам в шести классных комнатах. Вечером здесь запросто собиралось 120–150 человек одновременно.
Зарабатывалось легко и легко тратилось. За год мы раздарили тысяч 20 на разные общественные нужды: на дипломный фильм о русском балете, на поздравление ветеранов с Днем Победы, на декорации для спектакля детской студии, и в «Джуйку», конечно, тоже, она полезная.
В здании, где располагалась школа, нам стало невероятно тесно. Проблема возникла даже не с нехваткой помещений, а с нехваткой парковочных мест. Парковка перед зданием была рассчитана всего на 50 автомобилей. Половину арендуемых офисов в здании снимали врачи, а у них наплыв клиентов с утра. К десяти мы собираемся в офис – мест нет. Не только сотрудникам, но и студентам.
Вдоль улицы Эль Камино Реал, на другой стороне небольшой пересекающей улочки Марипоса, находится ресторан с большой парковкой. Лет 5 назад, когда нам вполне хватало наших ресурсов, парень, который только что купил этот ресторан, попросил нас парковаться у него, чтобы создавать видимость популярности его заведения. Нам не жалко, почему бы не помочь? Потом он немного раскурутился (не сильно) и стал говорить, что мы можем по-прежнему парковаться у него, но он хочет за это компенсацию, на поддержание места в чистоте. Владелец нашего здания платил ему 100 долларов в месяц. И так пару лет жизнь продолжалась без проблем.
Но Долина процветала, прирастала населением. Населению нужно где-то и кушать, и учиться. Бизнес растет и у нас, и у него. И вот незадача: пиковые нагрузки у нас совпадают по времени. У ресторана пик посещаемости в обеденное время и вечером, и в школе в это же время пик наплыва студентов.
Короче, мы понимаем, что пора школе искать новое место. Начинаю присматриваться к недвижимости: что есть подходящего для аренды или для покупки? А нет вообще ничего! В 1996 году, когда мы снимали нынешний офис школы, то vacancy rate был 40 %. То есть 40 % офисных помещений пустовали. Сейчас vacancy rate всего 1 %, что в практическом плане выбора означает ноль. Более того, цены нынче не просто кусаются – они заоблачные. Мы начинали в 1996 году с арендной платы $2.50 за квадратный фут в месяц. Сейчас мы платим уже $3.75. Владелец раз в год, на первомай, накидывает. А подходящее нам офисное помещение, которое можно реально арендовать, идет уже по семь с полтиной. Не хочешь – не бери! Да и там тоже изобилия парковочных мест не наблюдается: не в степи живем и не в лесу. Из десяти самых дорогих зип-кодов страны половина – вот прямо тут, в радиусе 20 минут езды.
И тут я замечаю, что прямо возле 101-го хайвея, рядом с магазином «Костко», съехал куда-то здоровенный мебельный магазин. Мы к ним (а там есть свой менеджмент) с вопросом: как, мол, школу возьмете? А парковочных мест там немеряно! И пик посещаемости у них с нашим в противофазе. Более того, они хотят, чтобы мы им туда свою толпу приводили. И цена более чем разумная, потому что это розничное место, а не офисное. Но надо в него вложить тысяч 150, чтобы в этом ангаре соорудить школу по всем стандартам для школьных помещений, для этого есть специальные нормативы. И приводят они своего архитектора, и делает он нам проект на 6 классных комнат, десяток офисов, столовку, каптерку, туалеты. И аренда нам будет стоить, после вложения 150 тысяч в реконструкцию, всего 20 тысяч в месяц против нынешних 14, в гораздо более шикарном помещении, расположенном в более удобном месте, прямо у съезда с хайвея на улицу Ренгсторфф.
Примерно в это же самое время я договорился с Дмитрием Полетаевым со спутникового русскоязычного телеканала WMNB, что они запишут со мной интервью, и мы с женой полетели в Нью-Йорк на съемку.
В то время русскую зрительскую аудиторию в США лихорадило. На рынок телевещания пришел российский канал НТВ, и начались какие-то подковерные пинки, исчезновение из эфира и неавторизованное переключение на НТВ. Канал WMNB фактически погиб на наших глазах. Мы записали интервью, нам дали кассету, и было это в пятницу. В субботу передача должна была выйти в эфир, но уже не вышла. Этому нашему приключению посвящена статья, которую привожу ниже.
Говорят, в Америке нет русской общины. Начинаешь соображать: а русская община – это как? Это с евреями или без? Если без, то вроде бы и нет такого количества русскоязычного населения, чтобы всерьез говорить о какой-то общине. А если с евреями, то кого считать? Только тех, для кого русский язык – родной? Или вообще всех, начиная с переселенцев, приехавших в конце ХХ века? Путаница, короче.
И каковы вообще признаки наличия общины? Вот есть русский продуктовый магазин. Нет, этого, вроде, недостаточно. Ну, хорошо, есть русские врачи, страховые агенты, агенты по купле-продаже и финансированию недвижимости… Есть кружки для детей… Теперь достаточно? Ещё газета есть. Две газеты… Опять не то? Ладно: пять газет местных, три в Нью-Йорке и две в Лос-Анджелесе. Теперь есть община?
Нет, говорят, и этого недостаточно. Депутатов нужно своих в конгрессе лоббировать, и всё такое. А вот это, извините, уже без меня. В русский магазин я пойду, на концерт схожу, ребенка на кружок отведу с удовольствием. Но чтобы в политические игры встревать – увольте!
Тем не менее, в последние годы сложилось такое чувство, что община растет, крепнет, и разнообразия всяческого в ней прибавляется. Если не ключевую, то исключительно важную роль в этом процессе играло русскоязычное телевидение WMNB, в одночасье приказавшее недавно долго жить на глазах у изумленной публики.
У нас антенна и «коробочка» WMNB стояли с 1994 года. Сначала в квартире на балконе, а потом во дворе дома. Родители и друзья смотрели те же передачи. Всегда было что обсудить. За десять лет, прошедших с момента его создания, WMNB появилось в квартирах и частных домах, в субсидированных домах, где проживают тысячи пожилых людей, для которых 24 часа в сутки русскоязычного вещания стали основополагающим фактором их американской жизни. WMNB для многих стало своего рода наркотиком. Как теперь обойтись без него тем, для кого оно стало неотъемлемой частью жизни?
Мне довелось быть не только зрителем, но и рекламодателем на канале WMNB. Громадная русскоязычная аудитория, очень разумные цены. Отчего же не воспользоваться?
Первый сюжет о нашей школе прошел по WMNB три года назад. Материал был отснят местными силами и отправлен в редакцию. В течение полугода шло разбирательство, насколько качественно это снято и в каком формате. Потом выяснилось, что пленка потеряна. Пришлось делать ролик заново. В результате от момента уплаты денег до выхода ролика в эфир прошло добрых полгода. Настроение у нас, несмотря на задержку, оставалось неизменно хорошим, хотя некоторая озадаченность присутствовала. Нам обещали скидку на последующие услуги и слово сдержали.
Спустя еще полгода к нам в школу приехал ведущий WMNB Дмитрий Полетаев со своим оператором. Они ехали из Лос-Анджелеса на минивэне по Калифорнии, снимая сюжет за сюжетом для передачи «Добрый вечер, Америка!» Помнится, стоим мы с Димой, беседуем перед съемкой. Проходит мимо одна студентка, смотрит на Полетаева пристально и говорит: «И чевой-то, дядька, мне твоя личность знакомая?» Минут через десять, проходя в обратную сторону, та же студентка останавливается и, направив палец Диме в лицо, говорит с вопросительной интонацией: «Полетаев?» После чего, хмыкнув, удаляется, так и не вступив в беседу.
Сюжет о школе прошел по телевидению и неожиданно для нас произвел фурор в Нью-Йорке. В течение двух недель в газетах стали появляться рекламные объявления десятка школ по тестированию. Некоторые рекламировались от нашего имени. Пришлось с ними выяснять отношения. Но самое большое впечатление сюжет произвел на жену самого Дмитрия, которая, недолго думая, переучилась на тестировщика и с тех пор очень успешно работает на новом поприще.
Через несколько месяцев после премьеры сюжет прошел на канале еще раз. Объяснили, что повторяют «по просьбе телезрителей». Мы случайно узнали об этом, просто сидя у экрана. Я не выяснял, кто этот телезритель, но кажется, догадываюсь.
Потом появилась альтернатива WMNB. За те же деньги стало возможно подключиться сразу к двум каналам из России: НТВ и НТВ-Плюс. Оба в то время были очень приличными в смысле качества вещания и профессионализма сотрудников. Мы у себя дома установили их «тарелочку», и за пару недель вполне привыкли. НТВ-Плюс 24 часа в сутки просто гоняло художественные фильмы, современные и «ностальгические». На НТВ много замечательных развлекательных программ, новости тоже очень неплохие. Передачи монтируются специально для американской аудитории, с учетом её интересов и разницы во времени. Одна беда – на НТВ нет местного материала. Не в том беда даже, что телевидение российское, а в том, что не американское.
Наличие альтернативы, то есть выбора, всегда хорошо. Но как потребитель я хотел бы иметь одну «тарелочку», а на ней сразу все русскоязычные каналы, которые есть. И выбирать себе по настроению: кино – по НТВ, а «Добрый вечер, Америка!» с Дмитрием Полетаевым или новости Би-Би-Си смотреть по WMNB. Ну, невозможно на крыше десять тарелок установить, неправильно это!
Но тут выясняется такая история: WMNB транслируется с помощью компании DirecTV, а на НТВ мы подписаны через их конкурента Dish Network. Хочешь смотреть оба канала – плати в два раза больше и ставь вторую «тарелочку».
Идем дальше. НТВ набирает обороты в США, но очень многие, во-первых, привыкли к WMNB и не хотят переходить на сугубо российское вещание, во-вторых, переход связан с установкой дополнительного оборудования, что тоже морока и головная боль. Тем более, что основной зритель – это люди пожилые, которым сложнее решать организационные вопросы. В-третьих, очень многие, живущие в субсидированных домах, получают сигнал с коллективных антенн. Это значит, что вопросы замены антенн надо решать с менеджерами домов, что тоже не всегда просто.
И тут НТВ получает от WMNB очень неожиданный подарок: подписчики WMNB остаются на неопределенное время без вещания. Не все, но многие. Оказывается, WMNB не продлило контракт с DirecTV. Абоненты вносят плату, но изображения на экране нет.
На самом деле, как известно, проблемы на WMNB начались намного раньше, и сводились они к финансам. Компания некоторое время была выставлена на продажу. Покупатель не сразу, но нашелся. Часть сотрудников WMNB попала под сокращение. Качество вещания упало. Зрителям обещали значительные перемены к лучшему в недалеком будущем, и зрители терпеливо ждали, понимая, что реорганизация в один день не произойдет. Но реально зрители дождались отключения вещания. Не надолго, однако.
Через несколько недель трансляция возобновилась. Преемник WMNB теперь назывался НРТ (Новое Русское Телевидение). А еще через несколько дней голубые экраны вздрогнули, и на них вместо передач НРТ стали транслироваться передачи НТВ.
За пару месяцев до того, как НРТ приказало долго жить, мы договорились, что я приеду в Нью-Йорк для записи 20-минутного сюжета о людях, меняющих профессию, и о роли нашей школы в этом процессе. Сюжет должен был выйти в очередной программе «Добрый вечер, Америка!». Прилетели в Нью-Йорк в пятницу Ю марта. Из аэропорта сразу поехали в Форт Ли, где находилась студия НРТ. Сюжет отсняли с одного дубля, практически без подготовки. Только переговорили две минуты с Дмитрием об основных идеях.
Как раз в то время сигнал НРТ не принимался по всей стране, и показ сюжета был просто бессмысленен. Договорились, что, вернувшись в Калифорнию, мы ждем, когда сигнал восстановится, и тогда согласуем дату показа. На вопрос, когда сигнал восстановится, ответить никто не мог. Никто и не хотел об этом говорить. Видно было, что сотрудников расспросы уже достали вконец.
Атмосфера в студии напоминала нечто среднее между поминками и эвакуацией. При входе в помещение НРТ сидел здоровенный англоязычный парнище с ленивым выражением лица и разговаривал по телефону. К нам он обернулся не сразу. Затем несколько минут пытался найти в списке сотрудников Полетаева, но безуспешно. Все это время он приговаривал нечто вроде: «Кто такой, почему не знаю?» Это вдвойне удивительно, потому что редакция НРТ занимала всего несколько небольших комнатушек. Кончилось тем, что Дмитрий просто проходил мимо и провел нас внутрь.
Мы посидели некоторое время в приемной на диванчике. Мимо проходили сотрудники. Странно находиться в окружении множества хорошо знакомых тебе (по телепередачам) людей, которые тебя не знают. Пришел Наум Дымарский, такой симпатичный и такой уже немолодой. Взад-вперёд проходили телеведущие и технические сотрудники. Выражение их лиц не располагало вступать в беседу.
Незадолго до нашего отъезда пришел какой-то американец и клятвенно обещал, что сигнал восстановится в понедельник. Верилось в это с трудом. Но во вторник на экранах действительно появилось изображение. В ближайшее воскресенье наш сюжет в эфир не попал, он должен был выйти через неделю. В пятницу вечером нам позвонили из редакции НРТ, что передача «Добрый вечер, Америка!» уже смонтирована и наш сюжет выйдет в ближайшее воскресенье. Но сюжет не вышел, потому что не было в воскресенье передачи «Добрый вечер, Америка!» В ту же пятницу, спустя пару часов после того, как передача была смонтирована, НРТ переключили на НТВ.
Копию нам всё же сделали перед отъездом. Ребята сказали, что есть смысл сделать копию на всякий случай. Случай этот не заставил себя долго ждать. Теперь попробуем договориться с местным русскоязычным телевидением показать у них этот сюжет. Теперь он имеет ещё и историческую ценность: последняя передача, смонтированная на НРТ, но так и не вышедшая в эфир.
Телезрители пишут возмущенные письма: почему переключили, нас не спросив? Те, кто смотрят на жизнь реалистичнее, говорят: хорошо, хоть на что-то переключили, могли бы оставить вообще ни с чем. Могли, конечно. Мы привыкнем к НТВ, к новым ведущим и новым программам. Но, сдается мне, пройдет еще немного времени, и мы сможем смотреть больше русскоязычных каналов через ту же «тарелочку» и, кто знает, возможно, за те же деньги.
Со стороны вся эта история смахивает на продажу российских государственных предприятий частным владельцам. Выходит фиктивный «покупатель» – участник торгов, предлагающий больше денег, чем другие. Потом он отказывается от покупки, и она уходит за гроши тем, кто этот спектакль организовал. Узнаем ли мы когда-нибудь, кто и как «присудил» НТВ «победу ввиду явного преимущества над соперником»?
Конец одной истории – это не больше, чем начало другой. Всё впереди!
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги