Американские горки. На виражах эмиграции

Глава 8. Обвал интернет-бума

Ситуация со спросом и предложением на рынке труда не связана напрямую со стоимостью акций на фондовой бирже. Связь, конечно, есть, но она отсроченная, во-первых. Во-вторых, когда рынок ценных бумаг растет, на нем пару раз в год происходят корректировки процентов на 10. Относительно общего состояния экономики это никого сильно не волнует. Вот когда инвестор начинает беспокоиться, что стартап не удается быстро продать или вывести на биржу из-за долгосрочного экономического снижения деловой активности, – вот тогда начинается отток денег из проектов, их закрытие, увольнения сотрудников и всё, что этому сопутствует и что отражается на уровне жизни простых людей.

Чем больше росли акции компаний, чем выше поднимались зарплаты и чем ближе к 2000 году, тем чаще звучали голоса в пользу того, что долго этот процесс уже не протянет. Но чтобы отрезвить опьянение ростом, одних слов недостаточно. Пока слово это не сказал Гринспен, руководитель Федеральной резервной системы. До этого он раз 5–6 за год повышал процентную ставку, чтобы экономику притормозить. Но индекс НАСДАК вырос за год вдвое. Многие ожидали дальнейшего роста, но небольшой комментарий признанного финансового оракула, что фондовый рынок перегрет, привел к его обвалу 10 марта 2000 года. Затем «Майкрософт», один из локомотивов подъема, был признан монополией, и тут уже рынок рухнул всерьез: с уровня чуть выше 5000 пунктов на 10 марта индекс упал до 3300 пунктов к 10 апреля.

На нашей школьной и консалтерской жизни это пока никак не сказывается. Более того, поскольку к маю 2000 года исчезло сдаваемое в аренду жильё, а к нам программисты продолжали приезжать на работу, да и студенты тоже, я принимаю решение купить 2-спальную квартиру-кондо. В соседнем доме, прямо за нашим школьным забором, в 3-этажном здании. Квартира эта обходится нам уже не в 130 тысяч, как несколько лет назад в гораздо лучшем доме и в лучшем месте. Это кондо стоит уже 320 тысяч. В аренду такая квартира сдавалась по ценам того времени тысячи за две в месяц. И это меньше, чем квартира обходится владельцу: за нее надо платить моргидж, в ассоциацию пару сотен, налог на собственность… Кругом-бегом, тысячи две с половиной в месяц.

Квартира становится нашей официальной общагой и перевалочной базой, куда новичков привозят из аэропорта. Там живут обычно человек шесть, бывает, доходит и до восьми. Пока квартира самоокупается, и нам этого вполне достаточно. Хотя, положа руку на сердце, я бы такое счастье никогда не купил ни для себя, ни даже для инвестирования. Квартира так себе, и дом мне не нравится, и публика в нем странная живет. Похоже, это самый дешевый дом на весь Маунтин-Вью.

Акции, обвалившиеся в апреле, подрастают, потом снова идут вниз… Нам без разницы, работы полно. Но ещё одно яркое событие на подходе: президентские выборы 7 ноября 2000 года. Против А. Гора, краснобая и сенатора в третьем поколении, наследника успешного душки Клинтона, баллотируется косноязычный и внешне туповатый Дж. Буш-младший. Закавыка с пересчетом голосов во Флориде, решившая исход выборов в пользу Буша, подвесила и политические, и экономические процессы в стране. Не знаю, что было бы, случись результаты выборов ясными с первой минуты, но, пока пересчитывали голоса, индекс НАСДАК спускался вниз как на лыжах и к середине декабря уже достиг отметки 2340 пунктов.

А работы – полно! В ноябре-декабре местами прошли увольнения, но все «пострадавшие» айтишники тут же нашли другую работу.

Тем не менее, накапливающиеся передряги и монотонный вой со всех сторон о грядущей беде создавали некомфортную атмосферу. Людям реально портили настроение средства массовой информации, изливающие каждодневно как из ушата потоки негатива.

В октябре 2000 года нас вызывают на слушание в сит-холл Маунтин-Вью. Причина этого – мы с паркингом всех достали. А у нас на этот же день уже назначено слушание для получения пермита (разрешения) на переезд в новое помещение у 101-хайвея, на Костко-Плазу. То есть повестка дня такова: первым пунктом в сити-холле разбирают, что мы всех достали, а следующим пунктом решают, насколько мы хороши для переезда в новое помещение.

Приходим в сити-холл. Большой зал. Человека три сидит в президиуме, – это работники отдела, выдающего пермиты. Начальница у них стройная серьезная женщина лет сорока. Я бы сказал, что ее характеризуют два слова: холеная и невозмутимая.

На слушание собралась толпа возбужденных, заведенных, можно даже сказать, зомбированных жителей и соседей нашей школы, – человек сто. Заводилами, собравшими эту толпу, оказались дантист, арендующий офис на первом этаже одного с нами здания, и ресторатор, которому мы платим 100 долларов в месяц за пользование его парковкой. Эти двое буйных нажаловались на нас в сити-холл и мобилизовали толпу на расправу с нами.

Надо сказать, что ресторатор, будучи человеком неуравновешенным, в предшествующие пару месяцев несколько раз вызывал эвакуатор и отбуксировал с парковки машины своих клиентов. Наши студенты и сотрудники по вечерам парковкой у ресторана почти не пользовались, только днем, да и мест свободных там особо не было. Так ресторатор по ошибке машины своих клиентов эвакуировал. Я несколько раз слышал дикие вопли: выходит человек из ресторана, а машины нет.

Схема слушаний построена так, что ответить тебе не дают. Сначала мне предложили высказаться. Я сказал, что мы очень страдаем от нехватки парковочных мест, что хотим переехать и от своего присутствия всех соседей избавить. И что следующий пункт повестки дня – именно вопрос о нашем переезде. Сказал я и о том, что ресторатор берет с нас деньги за право пользования его парковкой. Странно, что он выдвигает нам претензии и одновременно обналичивает наши чеки. Ресторатор в истерике завопил с места, что деньги копеечные, чем невольно подтвердил мои слова и свою несостоятельность.

Далее потянулась выступать вереница откровенных идиотов, которые все свои жизненные проблемы валили на нас, вне всякой связи с парковкой вообще. Просто какая-то фантасмагория! Мужик лет 60, живущий довольно далеко от нашего здания и никогда в жизни ни одного нашего ученика в глаза не видевший, ругался, что иногда по их тихой улице (которая расположена в стороне от маршрутов наших учеников) проезжают в полночь, светя фарами, наши студенты.

– А откуда вы знаете, что это студенты? – спросил я.

– Да что я, студентов от нестудентов не отличу? – ответил он.

Апофеоз идиотизма был грамотно оркестрован начальницей отдела сити-холла. Она хотела дать этой разъяренной толпе выпустить пар. Решение у нее было заготовлено заранее и к прениям отношения не имело.

Ответить всем этим людям я не имел возможности, мне просто не дали слова. Холеная невозмутимая тетка зачитала постановление, сопровождаемое истерической свистопляской обезумевшей толпы. Постановление сводилось к следующему:

1. мы осуществляем нашу деятельность незаконно, в нарушение правил и без пермитов;

2. в течение трех недель мы должны свести нашу деятельность не более, чем к одной классной комнате (вместо нынешних шести);

3. у нас есть две недели, чтобы подать апелляцию в сит-коунсел.

Ликующий народ разошелся. А мы перешли к обсуждению выдачи нам разрешения для переезда школы на новое место.

Этот вопрос занял минуты две. Парковочных мест на Костко-Плазе много, это не вопрос, сказали нам. Но туалетов надо добавить! Переделайте проект и приходите в декабре.

Если бы не абсолютная реальность происходящего, я бы подумал, что сплю или нахожусь под действием галлюциногенных препаратов.

Я ничего не могу сделать за 3 недели! У нас большое хозяйство. Дали бы разумное время, вопросов бы не было. А тут что делать? Это же мне на полмиллиона убытков, как минимум.

Позвонил я нашему адвокату, итальянцу Джонни, который за пару лет до того нас с Руфиной разводил. Рассказал ему, что к чему. Он меня успокоил: понимаешь, говорит, чиновники в сити-холлах настолько погрязли в ощущении собственной безнаказанности (сотрудников госучреждений нельзя судить за их поступки), что постоянно и очень грубо нарушают закон.

– Сколько тебе нужно времени, чтобы найти место и переехать? – спрашивает он.

– А сколько у меня есть?

– Ну, – говорит Джонни, – года полтора я их могу по судам таскать. Хватит полтора года?

– Столько даже и не понадобится!

– Вот и отлично!

На следующий день мы подали заявку на апелляцию. Нам назначили новое слушание на март. А пока суд да дело, мы не жужжим, работаем над переездом и оборотов не снижаем.

Человеческое сознание инертно в обоих направлениях. Когда в 2004 году рынок восстановился и снова стало возможным переучивать на тестировщиков, то прошло года четыре, прежде чем это стало более-менее очевидно большому количеству людей. А когда случился обвал, то времени на его осознание понадобилось несколько месяцев. Но тоже не в один день до всех до нас дошло произошедшее.

В январе и в феврале 2001 года работу находили так же легко, как и до того. В марте уже никто не мог найти работу. Наступил буквально мертвый штиль. Тут и там шли увольнения. Не массовые. Нельзя сказать, что большинство инженеров потеряли работу, вовсе нет. Скорее наоборот. Но если человек работу терял, то найти новую по той же специальности оказывалось уже невозможно. И не важно, три месяца у тебя опыта или десять лет, программист ты или тестировщик, – не нанимали.

Много раз я натыкался в сети на форумные сообщения, где злобствующие неудачники ликовали по поводу тех, кто хотел изменить судьбу и пойти в тестировщики: «Всех повыгоняли!» Это несостоятельный лепет некомпетентных обозленных людей, которые абсолютно не в курсе произошедшего. Работу теряли люди самой высокой квалификации в связи с ликвидацией компании, закрытием проекта, переездом компании в более дешевые штаты, аутсорсингом… И нельзя сказать, что недавние выпускники школы пострадали больше, чем опытные специалисты. Я такой корреляции не заметил, во всяком случае. Другое дело, что недавнему выпускнику гораздо легче вернуться к тому, что он делал раньше, нежели тому, кто ничем, кроме тестирования, не занимался много лет.

В апреле 2001-го у нас еще был полный набор, 4 новых группы. В мае – только две. Затем процесс практически встал. Не полностью, конечно. Надо было доучить прежние группы, и это затянулось до августа-сентября, хотя многие бросали курс на середине, понимая, что работы уже не найти.

Теряя работу, инженеры получали от EDD (employment development department) деньги на повышение квалификации. Еще года полтора к нам шел поток студентов по этой линии, так что мы работу не прекращали, но количество групп становилось меньше, их наполняемость тоже.

Через какое-то время встал вопрос о том, чтобы вообще прекратить обучать тестированию. Все другие школы (а в 2000 году их было вокруг полтора десятка) позакрывались. Мы единственные остались в этом бизнесе. Я считал, что когда всё вернется на круги своя, мы своё наверстаем, просто как единственная оставшаяся на местности школа. Так, собственно, и вышло в итоге. Но в то время никто не знал, сколько времени пройдет до этого. Самая маленькая группа по тестированию, которую мне пришлось учить в 2002 году, состояла из двух человек. Но учебный процесс не останавливался никогда, ни на один день. Двое отучились – на их место пришли трое. Потом четверо. В 2003 году стало легче. Те, кто успел поработать пару лет до кризиса, смогли найти работу. За меньшие деньги, конечно, но работа появилась. Начиная с 2004 года снова появились места и для тестировщиков-новичков.

Но об этом не только никто не догадывался, об этом и вслух сказать было нельзя: не поверят, посчитают, что врешь. Не может такого быть, и всё!

Весной 2001 года идут одновременно два процесса: студентов становится всё меньше и меньше, и неизвестно, на каком количестве остановится сокращение. Параллельно мы запустили процесс переезда школы на Костко-Плазу.

Сити-коунсел нашу апелляцию отклонил и велел проваливать из арендуемого нами здания. Пришлось подать на них в суд. Пока судебный процесс идет (а это дело крайне медленное), никакие постановления сити-холла не исполняются. Мало того, на очередном слушании по поводу Костко-Плазы они на ходу меняют свою позицию и говорят: туалеты ладно, туалетов у вас в плане полно, а вот с парковочными местами дело плохо.

С нами на слушаниях присутствует представитель менеджмента плазы, очень приличная женщина, в возрасте. Она начинает выяснять: что, собственно, не так? Ибо парковочных мест там немеряно. Ей отвечают: парковочных мест много по периферии плазы, но не возле здания, где расположены бизнес-офисы. Приедут студенты и не станут парковаться по периферии, где бы мы хотели, чтобы они парковались. Они поставят машины поближе к зданию, тем самым вытеснив клиентов других бизнес-офисов. На что дама из менеджмента им резонно отвечает: зачем же тогда, когда утверждали наш план, вы заставили нас сделать большую парковку, если считаете, что никто на ней парковаться не собирается?

Но только тут не тот случай, чтобы эти ребята вообще кого-то слушали. Как сити-холл Маунтин-Вью работает с предпринимателями – это образец чиновничьего произвола в действии. Нет, взяток они не вымогают, и даже не хамят. Они тебя просто игнорируют, как кактус или комара. Что им с нами отношения выяснять? У них на территории НАСА, «Гугл», «Майкрософт», «СанМайкросистемс»… И тут еще мы с како-то ерундой.

Невзлюбили они нас капитально. Тем более, что мы с ними теперь в суде отношения выясняем, и городское начальство, особенно городской штатный адвокат, недовольны, что конфликт доходит до суда. Это деньги, время, и, главное, ради чего вообще все затеяно, если позиция у сити-холла абсолютно проигрышная?

В городе, как и положено, есть зонирование. И школам почти нигде по этому зонированию находиться не положено. Но мы располагаемся как раз в таком редком месте, где нам и должно быть. Более того, врачи, коих много в нашем здании, и все они к нам в претензии, не должны снимать офисы в этом здании, так как это не их зона. Но им в порядке всяких исключений сити-холл выдал разрешение, хотя и не должен был, раз мы там находимся, и у них с нами проблемы. Мы-то раньше их там арендовали помещение!

Самое неприятное для городских чинуш, что в вынесенном ими постановлении прописано, будто мы в этом здании ведем учебные занятия нелегально. Но у нас на самом-то деле есть городская лицензия. И мы осуществляем свою деятельность абсолютно законно. И в этом смысле нас нельзя в три недели выпихивать из здания и маршалами стращать. С нами надо культурно и мягко работать по приведению в соответствие. Так что в суде им с нами никак не сладить. И городской адвокат это понимает. И к нашему итальянцу подкатывает с пардоном на предмет замирения.

А мы уже и сами не хотим никуда переезжать! Мы из наших шести классных комнат лишние сдаем владельцу недвижимости, оставляем себе две. И платим уже не так много, и незачем нам такую громадину снимать на пять лет.

Сити-холл своим непрофессионализмом невольно, конечно, но спас нас от банкротства. К осени мы с ними согласовали пермит, разрешающий нам вести один класс днем и два вечером. А у нас к этому моменту, то есть к осени 2001 года, уже и студентов столько нет. И жалоб на нас стало меньше, и паркинг освободился, потому что половина соседей закрыли свой бизнес, включая нервного ресторатора. Закрылся его ресторанчик, и с тех пор стояло зданием пустым аж 10 лет. Недавно его забором обнесли и плакатик повесили, что будет там теперь жилой комплекс на 36 квартир.

На кого теперь сити-холл будет валить проблемы с парковкой, ума не приложу.

Приходит к нам как-то мужчина поговорить. Солидный такой, доктор наук, из Москвы, профессор по разработке цифровых микросхем, по-нашему – чипов. Их тут целая команда работает в одной фирме. И предлагает он нам сделать курс по верификации чипов. Это своего рода тестирование, только не готовых микросхем, а на этапе разработки.

Моя первая мысль: рынок-то есть? Вторая: я цифровым дизайном занимался в СССР, мне это близко. Verilog (язык такой для дизайна железа) в наше время не использовали, ну так подхвачу, если будет нужно. А это часть нашей программы.

Стал изучать рынок вакансий с помощью «Дайс» (а у меня была и сейчас есть рекрутерская лицензия), и тут я вижу такое, от чего у меня в глазах темнеет: открытых вакансий вагон и маленькая тележка, а людей вообще нет, просто ноль резюме!

Начинаю лихорадочно расспрашивать знакомых, вникать в требования. Конечно, из бухгалтера специалиста по верификации не подготовить, но из инженера-электрика можно. И не обязательно из электрика, просто из нормального инженера! А таких сейчас много осталось не у дел.

В общем написали мы учебную программу, утвердили её, где положено. Я договорился о партнерстве с двумя из четырех ведущих компаний в этой области. Они нам инструментарий, лицензии, а мы – только учи. Вступил в EDA Консорциум – это профессиональная ассоциация компаний, занимающихся разработкой софтверного инструмента для дизайна электронных устройств. Перезнакомился с массой компаний, чтобы практикантов у нас брали. И запустили мы курс.

Желающих было много, государство за них платило охотно. Единственное осложнение заключалось в том, что наш основной педагог, совершенно потрясающий во всех отношениях человек, был слабоват в английском. А группы были смешанными, и студенты как-бы недополучали в обучении. Я сам тряхнул стариной и стал вести основы электроники по американскому университескому курсу. Поразительно, насколько за 25 лет ничего в этой области не изменилось по сравнению с тем, что мы изучали в институте связи!

Учебный процесс не был быстрым. От момента, когда я в первый раз проверял состояние дел на рынке Hardware Design Verification, до первого выпуска студентов прошло месяцев 8–9. За это время рынок железа рухнул! Он просто рухнул на год позже, чем рынок программного обеспечения.

Некоторые из наших выпускников нашли работу, но преимущественно те, кто раньше работал в этой области, не новички. Мир железа на поверку оказался намного более закрытым для людей со стороны, чем мир программного обеспечения. Мы, конечно, подстраховали на всякий случай своих студентов-верификаторов дополнительным курсом по тестированию, за те же деньги. Кое-кто нашел работу тестировщика программного обеспечения. Государство не только оплатило учебный курс, но и продляло выплату пособия по безработице, пока ребята у нас учились. 2002 год был очень плохим для поиска работы тестировщиком, но не нулевым. Наш курс дал кому-то просто передышку, позволил время потянуть, дождаться некоторого улучшения ситуации.

Если смотреть объективно, то, с учетом обстоятельств, наш поход на Hardware Design Verification полным провалом назвать нельзя. Но мне от этого было не легче. Внутри крутило и вертело, я был собой недоволен предельно. Это совсем не то, что я хотел, это не то, на что многие рассчитывали и ожидали от нас.

Я был на перепутье…

Уж и не припомню, когда мне в последний раз было так хреново? Дело даже не в деньгах. Дело в не востребованности. В тотальной, вакуумоподобной не востребованности. Мне нечего было предложить другим людям. Разве что статейки в русской газете публиковать.

Субъективно я ощущал себя так, будто произошла ошибка где-то наверху, сбой в системе. Будто я уже прожил полноценную жизнь, мне совершенно нечего больше делать на этой планете, но меня забыли отозвать и дать другое предписание. Меня забыли тут! И вот я хожу в офис школы, придумываю себе занятия, но это полный абсурд, ибо это вообще не моя, а чья-то чужая жизнь. Я словно в чужом теле оказался – зачем? почему?

После обвала интернет-бума и свертывания работы школы почти на нет нас материально поддержала рекрутерская деятельность. Потихоньку ребята, конечно, получали грин-карты, переходили в другие компании, но это процесс небыстрый. Кроме того, человек уходит, а нам за него ещё три месяца продолжают идти выплаты, поскольку есть задержка между выставлением счета и его оплатой. А нам рассчитываться уже ни с кем не нужно, и это сразу аккумулирует довольно много денег. А у нас 20 человек задействовано в этом процессе.

Тысяч 80 мы недополучили в силу того, что компании, которые нам оставались должны, выходили из бизнеса. Некоторые просто занимались кидаловом. Нам пришлось с тремя по судам таскаться, с переменным успехом. Но в общем и целом два-три года мы продолжали зарабатывать этой отраслью бизнеса, пока все наши сотрудники окончательно нас не покинули.

Я до сих пор горжусь, что ни одного из них мы не бросили. Всех до единого довели до грин-карты, даже тех, кто был вынужден перейти в другие компании, так как наши проекты закончились. Всех до единого, два десятка семей!

Сокращать преподавателей-почасовиков нужды не было. Просто нет больше часов, и нет. Они в порядке, у них есть другая работа, своя жизнь. Но у нас же еще и на Н-1В работают преподаватели. С ними что делать? Кое-кто из них перешел в тестировщики. Для этого некоторым пришлось переехать за пределы Силиконовой долины. Не многие знают, что пузырь, лопнув, наделал много шума именно в Долине, но не за ее пределами. Все, кто готов был переехать ради работы в другие штаты или в Южную Калифорнию, находили там работу без проблем.

В самой Долине удар по рынку труда сильно смягчен был наличием сотен тысяч Н-1Вшников, которые просто уезжали обратно домой. Им не положено пособие по безработице, ресурсов нет, ловить тут нечего. Хайвеи опустели, это было видно невооруженным глазом. Исчезли пробки по утрам и вечерам.

В июне 2001 года я пригласил в офис Таню, нашего педагога на полной ставке, жену Миши Высоцкого. Миша в этот момент оказался без контракта. Школа накрывалась. Я их обоих очень любил. Ребята просто невероятные, и сын у них хороший паренек. Я сказал ей так: дело идет к концу, что будет завтра, я не знаю. Сегодня я хочу и могу дать тебе 10 тысяч, у меня они есть. Возвращайтесь в Екатеринбург, купите там квартиру на память о годе жизни в Америке. Если ты сейчас откажешься, то не знаю, смогу ли я тебе это предложить через три месяца, будут ли деньги. А пока процесс оформления грин-карты будет длиться, я вас не брошу. Выгорит – приедете снова. Таня заплакала и ушла домой.

На следующий день Таня пришла ко мне в офис и сказала твердо, с сухими глазами и решимостью в голосе: «Мы с Мишей посоветовались. Денег мы у вас не возьмём, и домой тоже не поедем. Будем пробиваться тут».

И случилось чудо, иными словами описать этого не могу: в течение недели Мишу наняли на новый проект, а еще через пару недель Таню пригласили в одну компанию, которая через несколько месяцев была куплена большим концерном. И грин-карту мы им до конца довели. Миша и Таня, поскольку оба с первого дня работали, первыми среди наших Н-1Вшников купили собственное жильё в США.

Был еще такой случай. Работал у нас полгода один парень по Н-1В. Назовем его Гришей. Его 6-месячный контракт заканчивался 31 января 2001 года. За неделю до истечения контракта Гриша заходит ко мне в офис и говорит со мной и нашим единственным рекрутером, то есть моей дочерью. Он говорит, что его контракт кончается, он боится не найти новый и поэтому уходит от нас с 1 февраля в другую компанию на постоянную работу, с переводом визы.

У меня от этого на сердце полегчало даже, поскольку я не хотел никого домой отправлять, очень это тяжелое дело, совершенно не по мне. Никакого письменного заявления Гриша нам не оставлял. Единственная его просьба: медицинскую страховку, если можно, какое-то время не отменять, пока новой нет, страшно без страховки оставаться. Деньги свои он получил полностью. Страховку его я не отменил, хоть это и небольшое нарушение, деньги за нее продолжал платить. Страховка недорогая, так как парень холостой.

В середине февраля Гриша приходит снова, расстроенный. Кинули, говорит, не взяли его в ту компанию, передумали. Хочу обратно к вам. «Ну, – говорю я, – ты себе ищи постоянную работу. У нас, сам знаешь, ничего нет. Если будет контракт и понадобится его через кого-то пропустить, – приходи». Он ушел. А в конце месяца приходит и спрашивает, где же его чек.

Я чуть со стула не упал. У нас все ребята получают 65 % от того, что платит клиент. Я ему все его деньги сполна отдал, ничего не зажал. Что я ему должен-то? Он уволился. Я его обратно не приглашал, договоров о работе не писал, мы с ним не подписывали ничего. С чего он решил, что я ему должен? Тем не менее, он совершенно искренне считает, что с меня причитается, это несомненно. Какое-то странное ощущение…

Прошло еще пару месяцев, и вызывают меня повесткой к комиссару по трудовым вопросам. И там объяснение: жалоба на меня поступила, что я Грише, сотруднику моему, денег не плачу. А он, будучи на Н-1В, должен в течение 10 дней либо страну покинуть, либо визу поменять. Взял я адвоката, конечно, и пошли мы с ним вместе на стрелку к комиссару. И дочь моя тоже пошла, как свидетель того, что Гриша уволился.

Сидит там Гриша с адвокатом-американцем. А лицо у этого адвоката. словами не передать. Сказать, что неприятное, – это ещё комплимент. Комиссар, афроамериканец лет пятидесяти, худощавый, с динамичным лицом, предложил Гришиному адвокату изложить суть претензий и одновременно читал их в письменном виде. Адвокат пошел балаболить со страшной скоростью, не сильно по делу. А претензий ко мне он насчитал тысяч на 45, кстати.

Через 15 секунд комиссар остановил его жестом и обратился к Грише:

– Ты до какого числа работал?

– До конца января.

– А заплатили тебе до какого числа?

– До конца января.

Комиссар повернулся к адвокату.

– Так хотите-то вы чего?

– Понимаете, – говорит адвокат, – заплатили ему до конца января, но он был available…

– Знаешь что, – сказал комиссар, – сейчас дофига народу available.

– Но, понимаете, – затараторил адвокат, – по контракту…

– Стоп! У тебя что, по контракту претензии?

– Да, именно по контракту.

– Тогда иди в суд, я этим не занимаюсь. В моей компетенции, если не заплатили кому-то или не полностью заплатили. А претензии по контрактам – это не к нам.

Так и закончилась эта невеселая история. Вышла она мне в 2000 долларов за услуги адвоката. А Гриша подал заявление и получил политическое убежище. Я его встречал потом пару раз на русских вечеринках. Он там в охране работал. В красивой униформе, с мертвым лицом. На меня не смотрел.

Наш дом в Лос-Альтос, купленный в 1995 году, был самым обычным для той местности домом: 1750 квадратных футов, три спальни, гараж на две машины, участок в 10 соток, травка спереди и сзади. Типовая застройка конца 50-х, начала 60-х. В Лос-Альтос таких домов процентов 80.

В 1999–2000 годах мы строили планы, как этот дом расширить. Сначала думали надстроить один этаж. Стали уточнять детали с архитекторами и строителями. Понемногу стали разбираться в этом вопросе больше, а всяческих нюансов и аспектов там оказалось очень много. И не только по строительной части, но и в части строительных нормативов, устанавливаемых местными властями на всё на свете. Это целый мир! Ещё есть довольно специфические налоговые последствия перестройки. В частности, последствия, связанные с возрастом владельцев… И мы поняли, что лучше дом снести и построить новый.

К моменту обвала интернет-бума мы уже имели на руках практически утвержденый проект. Были отложены деньги на перестройку, они лежали на счете в банке и кушать не просили. Но когда начался обвал, сразу же стали падать цены на недвижимость. Перестраивать то, что падает в цене, смысла особого нет. Вот если цены растут, тогда другое дело. Зато во время спадов хорошо покупать недвижимость, если деньги свободные есть. А у нас как раз на стройку отложено!

Когда цены на недвижимость падают, то в процентном отношении дорогие дома теряют больше, чем дешевые. Когда цены на недвижимость растут, картина обратная: чем дешевле дом, тем выше процент роста. Так что, с точки зрения вложения денег, выгоднее купить два дома по 500 тысяч, чем один за миллион.

А у нас еще с советских времен тяга ко всему большому. Если участок, то хочется большой. Если дом – то большой. Если машину – то большую. И нам давно хотелось иметь дом с большим участком. А таковых в Силиконовой долине крайне мало. Если и есть, то всего в паре-тройке городков, а не повсеместно.

На южной окраине Силиконовой долины, на холмах, уже почти в самых предгорьях, за которыми начинаются настоящие горы, отделяющие Долину от океана, находится небольшой городок Саратога. Там как раз участки побольше. И подороже соответственно. Там и публика проживает солидная. На улицах тротуаров нет вообще. Если хочешь прогуляться, то идешь прямо по проезжей части. А если едешь за рулем и на светофоре остановишься и посмотришь на окружающие тебя с четырех сторон тачки, то почувствуешь себя неуютно даже на «мерседесе». На тот момент Лос-Альтос – тринадцатый город в США по дороговизне недвижимости, а Саратога – пятый. Это в среднем, конечно. Многое зависит от конкретики.

В Саратоге публичные школы самой высокой котировки, но 50 % детей учится в частных. Но нам школы уже не так интересны, как сами участки. Если в Лос-Альтос цены на дома упали процентов на 25, то в Саратоге сразу на сорок. Если сейчас не купить, то уже никогда!

Мы хотим дом, который можно пустить под снос или перестроить, то есть неважно, что за дом, главное – большой участок земли, на холме, с красивым видом. И там уже обосноваться и жить. Это абстрактное желание, с учетом того, что школа наша накрывается и непонятно, что у нас дальше с доходами. Влезать в большой моргидж мне, например, совершенно не хочется. Более того, в годину кризиса я бы чувствовал себя гораздо комфортнее с денежкой на счете в банке, чем с долгом перед банком, который не факт, что будет чем оплатить.

Я бы и не рыпался, поскольку драйва по части недвижимости у меня особо нет. А у жены есть! У нормальных людей жены чего хотят? Одежку, обувь, побрякушки… Моя не такая. Ей всё это совершенно пофигу. У нее наркомания по части недвижимости. И еще у неё строительный зуд.

Я, как мог, сопротивлялся, и чем-то мне все это напоминало наш отъезд из СССР, когда энергия жены всё смела и на последующие пять лет я получил дополнительной головной боли. Хотя не скажу, что мне было мало уже имеющейся головной боли и хотелось добавить. Но, как я уже раньше говорил, чтобы дурацкая идея окончательно ушла из головы, надо позволить ей осуществиться.

Кончилось это тем, что в августе 2001 года мы стали владельцами дома в Саратоге с участком 47 соток. Собственно, это холм с домом наверху. Полезной горизонтальной земли там не больше, чем у нас было. Но картина пасторальная: по участку беспрепятственно перебегают стада оленей, голов по 5–10. Прямо в бассейн мило приземляется непродезинфицированная дикая утка. По крыше ночью с визгом может пробежать свалившаяся с близстоящего дерева животинка неизвестной породы. Из бассейна день через день нужно с утречка вытаскивать сачком на длинной палке утонувших ненароком крыс. Даже грибы там зимой растут, подосиновики и маслята.

Пока оформлялись документы на покупку дома (а это тоже время занимает), мы поняли, что строиться сейчас не время. Надо в купленном доме жить. Сделали там небольшой ремонт: кухня, санузлы, полы перестелили, стены перекрасили. Вселились в ноябре. Новый 2002 год уже в новом доме отмечали. А лос-альтовский сдали в аренду. Он, слава Богу, совсем недорого нам достался, по нынешним ценам, и арендная плата его полностью окупала. Продавать его не хотелось, да и спроса большого нет: кризис. И какой, надо сказать, кризис! Слёзы одни.

Конец 2001 и 2002 годы прошли у нас в ремонтных работах. За год были отремонтированы три единицы жилого фонда. Сначала привели в порядок дом в Саратоге. Конечно, ремонтные работы делали профессионалы, но на нас лег дизайн и выбор отделочных материалов.

Сам я, что называется, безрукий. Не умею ничего делать с детства. Хотя генетически я потомственный ремесленник. Дед по отцу плотничал, дома ставил. Как-то лет в 10, пока родителей дома не было, я на даче смастерил табуретку. В школе на уроках труда мы изучали плотницкое дело, и у меня плечо раззудилось. А на даче было много хороших столярных инструментов. Отец был на все руки мастер и инструменты любил и берёг. Табуретка у меня вышла на славу, ни единого гвоздя. Ещё лет десять она нам прослужила потом на даче. Но тогда отец меня отругал за то, что я ему на долото заусениц наставил. Я толком даже не понял, что же я там испортил, но с тех пор не то что мастерить, но даже чертить и паять зарёкся, душа не лежит. Даже на работе в ЦКБ связи мне и то и другое делать запрещали, чтобы не загубил, разрешали работать только головой.

Вторым нашим проектом был дом в Сан-Франциско, где какое-то время назад мы проводили занятия, а потом в нём жили квартиранты. Они съехали, а сдать дом без ремонта оказалось сложно, конъюнктура в этом отношении сложилась крайне неблагоприятная: народ разъезжался, многие работу теряли.

Затеяли ремонт. Опять же не сами делали, конечно: взяли подрядчика, тот мастеров привел разных. Зачищали, отдирали, красили, изолировали, сменили всю гипсокартонную обшивку. Дом был 1924 года постройки. Мы основательно привели его в порядок, и стало жалко такой хорошо отремонтированный дом сдавать жильцам. Продали мы его. А поскольку покупали этот дом несколько лет назад, то даже с учетом снижения цен на недвижимость в накладе не остались.

Третьим нашим проектом стала квартира в Маунтин-Вью, служившая общагой. Наши Н-1Вшники переезжали, студентов приезжих тоже не стало. А состояние квартирки совсем не радужное. Её тоже следовало отремонтировать. В частности, мы там полностью поменяли кухню. Кухонный гарнитур я своими руками собрал из деталей, пришедших в коробках. Если бы довелось еще раз собрать, то второй вариант сделал бы намного лучше.

Эту квартиру можно было, конечно, сдавать. Но цены на аренду упали, и при таком раскладе нам пришлось бы по тысяче в месяц за нее доплачивать. Если бы тогда я знал, что через три года эта квартира вырастет в цене на 200 тысяч! Оставил бы, не задумываясь. Но так всегда: если бы знал до, что узнал уже после, то был бы очень богатым. А на тот момент я радовался, что мы избавились от этой квартиры без потерь. Продали ее на 25 тысяч дороже, чем купили два года назад. Этой разницы как раз хватило, чтобы рассчитаться с риелторами и сделать ремонт.

После года строительных и отделочных работ я себя чувствовал почти строительным подрядчиком.

Утром 11 сентября нас разбудила телефонным звонком сестра жены. Ей в свою очередь позвонила дочь из Нью-Йорка, которая работала в центре города, в небоскребе, выходящем окнами на башни-близнецы Всемирного торгового центра. Первый самолет врезался в здание Северной башни на ее глазах. Все, что сказала нам сестра жены: «Срочно включите телевизор!»

Мы включили телевизор и стали спросонья смотреть. Там шел какой-то сюр с горящим зданием, явно очередной фильм ужасов. Такие фильмы целыми днями идут по разным каналам, с точки зрения видеоряда нет никакой разницы. Но что-то было в этой картинке такое, отчего понемногу внутри нас всё начинало холодеть. Люди выбрасывались из окон горящего небоскреба и странно как-то летели вниз, не по-киношному, не картинно.

И тут появился второй самолет. Летел он себе как-то обыденно. Летел и летел. И до последнего мгновения, до самого физического касания со вторым «близнецом», казалось, что он должен продолжить свой путь стороной. Но он вонзился в здание со взрывом, с шаром огня и облаком дыма. В кадре кричали люди, – тихо, они находились далеко. Но был еще голос комментатора, и он был громким, и этот голос выражал столько эмоций, что поверить в реальность происходящего у нас на глазах было еще труднее. Такого не бывает в реальном мире!

Потом здания обрушились. По улицам Нью-Йорка бежали люди в облаке цементной пыли. В воздухе кружились бумажки, будто с десятка военно-транспортных самолетов одновременно на город скинули листовки. Сколько же у них там камер установлено в разных точках города!

Потом наступило всеобщее оцепенение. Людей охватили скорбь и горе. Траур. Одновременно взорвался ликованием рунет. На улицах поселений Западного берега плясали палестинцы.

Всеобщим было не просто желание рассчитаться с теми, кто поднял руку на тысячи невинных жизней, а святая уверенность, что от них камня на камне не оставят. По всем каналам транслировали рассказы очевидцев, интервью с родственниками погибших. Автомобили по улицам ехали с громадными звездно-полосатыми флагами, и с крохотными тоже, и просто с распечатанными на принтерах звездно-полосатыми листочками. Из магазинов исчезло моментально всё с изображением национальной символики: значки, открытки, плакаты. В первую очередь – флаги, конечно. Ничего нельзя было купить еще пару недель.

Я вырезал себе простенький флаг из лежавшего в офисе журнала и прикрепил к стене. Поймал себя на мысли, что молюсь как-то безотчетно за нас, оставшихся в живых, и за тех, кого уже нет. Нашел дома кипу, которую держу на всякий случай, и несколько дней в ней ходил. Не могу объяснить почему. Многие окружающие удивлялись. Рационального объяснения у меня нет. Это была просто внутренняя потребность, порыв.

В местах скопления людей, в больших магазинах, шел сбор денег в фонд помощи пострадавшим. Возле коробок для пожертвований стояли пожарные – молодые простоватые парни в парадной форме. Как на посту. Очень много пожарных погибло там, в огне и под обломками, спасая людей. На пожарных в те дни вообще без слез смотреть было невозможно.

Потом наступил день, о котором все заранее условились в интернете. Мы вышли из своих домов на тротуары, поставили там столики или просто держали свечи в руках. Вся страна одновременно зажгла свечи и стояла в минуте молчания. Сигналили в знак солидарности водители проезжавших мимо автомобилей. Мы и сами не знали, какой мы монолит!

По телевидению крутили ролик «I am an American». Два десятка людей различного этнического происхождения, с разными акцентами, с разными ударениями и интонационными деталями, произносили на камеру только одну фразу: «I am an American!»

Когда стало возможно купить флаг, я купил большой и красивый, с крепежом, и прикрутил шурупами к лицевой панели гаража нашего дома в Саратоге.

Другой во многих отношениях. Что-то из тогдашних изменений мы видим и сейчас, например, меры безопасности в аэропортах. А что-то оказалось временным и позже сошло на нет.

В частности, сразу после этих событий люди стали массово отказываться от полетов на самолетах. Если можно доехать на машине – поедем. Надо лететь – воздержимся. Это сильно ударило не только по авиакомпаниям, но и по отелям, и по индустрии туризма тоже, хотя им всем уже и так досталось от тогдашнего спада в экономике.

Задолго до 11 сентября мы забронировали неделю на Рождество в Лас-Вегасе. И оказались там через два с половиной месяца после этих печальных событий. Это была наша далеко не первая поездка в Лас-Вегас, но такого я не припомню: город казался полупустым. Не было приезжих из других штатов. В основном калифорнийцы и жители Колорадо, приезжавшие на машинах. Цены в отелях упали резко, аналогично и в ресторанах, и в розничной торговле в целом. Таксисты просто ошалели от безделья. Настроение местных жителей и работников сервиса (а мы с другими почти не сталкивались) было почти подавленным.

Даже те, кто приехал встретить Рождество в Лас-Вегасе, опасались выходить в канун на шествие по Стрипу (главной улице, Лас-Вегас Бульвар), поскольку ходили слухи, что в толпе могут быть взрывы или какие-то другие акции.

Со временем страхи перед терактами на транспорте и в местах массового скопления людей развеялись. Хотя в подкорке Америки это до сих пор присутствует.

Я ходил в опустевший офис школы, находил себе какие-то занятия, но, честно сказать, маялся от безделья. На этом фоне меня потянуло к литературной деятельности. Я написал на «Привете», незадолго до ухода оттуда, несколько историй о том, как работал в разных компаниях. Потом мне захотелось что-нибудь написать для приличного журнала, и я спросил редактора в журнале «Компьютерра», не возьмут ли они материал по теме написания резюме. Мне предложили сначала написать статью и показать им. Пришлось сочинять «впрок». Но материал им пришелся ко двору и был опубликован в сентябре 2002 года под названием «Резюме по-американски».

Вот ссылка на статью:

http://old.computerra.ru/199693/

Время для подобной публикации было, наверное, не самым лучшим, учитывая, что рынок для иностранных специалистов оказался на нуле, но я все равно радовался этому «кирпичу»: на тот момент это было лучшее из написанного по этой теме на русском языке. Может, оно и сейчас таким осталось, не знаю, не слежу за этой тематикой.

Особого резонанса статья в сети не имела, во всяком случае я его не заметил. Но это было возвращением на российскую арену, где у меня до отъезда было много публикаций, включая и такой солидный журнал, как «Наука и жизнь».

Месяцем раньше я на ту же тему опубликовал статью, поменьше объемом, в англоязычном журнале.

Маялась душа! Искала дела и не находила. И даже форума, чтобы душу отвести, тоже не было. Я бродил по рунету в поисках форума, приятного для общения, и не то, чтобы совсем не находил, где и с кем словом перемолвиться, – повсюду можно было найти разбредшихся с «Привета» форумных «сирот», – но не было между мной и новыми виртуальными тусовками настоящей черемухи.

Где-то в конце 2001-го или в начале 2002-го я случайно натолкнулся в сети на форум «Говорим про Америку» http:// www.govorimpro.us, довольно новый, и участников там было очень мало. Что-то в нем было такое, что я решил зарегистрироваться. Регистрация не осталась незамеченной, я получил сообщение от владельца форума такого содержания: вот как классно, у нас теперь и профи регистрируются!

Особо интересных дискуссий в тот период я не припомню. Скорее всего потому, что в визовых вопросах и вопросах оформления документов по лотерее грин-кард я ничего не понимаю и сказать мне было совсем нечего. А вопросы трудоустройства тогда были как-то непопулярны. Но форум рос, появлялось больше интересных собеседников. Истории адаптации было очень интересно читать, временами. И потихоньку, не сразу, я прикипел к этому форуму.

Сейчас на форуме есть настоящие знатоки практически всех элементов процесса приезда в США по лотерее грин-кард. Накоплен колоссальный набор фактов. А тогда все только начиналось. И это был единственный «лотерейный» форум в рунете. И его появление было вызвано желанием помочь другим людям. Ничем больше. В этом смысле «Говорим про Америку» напоминал ранний «Привет» – открытый, дружелюбный, бескорыстный. Именно эти качества, думаю, вывели сегодня его на уровень самого посещаемого эмиграционного форума в рунете, далеко обошедшего доминировавший когда-то «Привет».

Когда все подряд акции растут практически ежедневно, то каждый второй человек, вложивший пару баксов в акции, почитает себя за большого инвестора. В то время как разница между профессиональным инвестором и случайными людьми проявляется именно на плохом или мечущемся рынке. Профессионал зарабатывает на ценных бумагах независимо от того, куда курс акций движется в данный момент.

Аналогично, когда рынок труда поглощает всё, что движется, то появляется много больших специалистов, которые тебе расскажут, как искать работу, как составлять резюме, и что с ним делать потом, и как с рекрутерами разговаривать, как на собеседовании себя вести, и как договариваться с работодателем… Казалось бы, всё они знают. Но только от их знаний на практике ничего не зависит. А когда с работой плохо, то вдруг выясняется, что есть резюме результативные, а есть такие, которые никто всерьёз не рассматривает. А еще есть люди, которые и при плохой конъюнктуре имеют по два собеседования в неделю, а есть и такие, у которых нет и одного собеседования в месяц.

В разгар рецессии я искал методы повышения эффективности рассылки резюме для студентов. В частности, экспериментальным путем было установлено, что если рассылать резюме методом ковровой бомбардировки по стартапам, относительно недавно получившим очередной этап финансирования, то в результате можно получить много приглашений на собеседование. Если есть у компании деньги, то их надо осваивать даже при плохой экономике.

Чтобы напечатать статью в журнале «Компьютерра», я по их просьбе должен был сделать несколько фотографий на ярмарке вакансий. Фотографии мои в итоге им не подошли и в статью не попали. Но мне пришлось посмотреть график проведения ярмарок, пойти на ближайшую и сделать фотки.

Если уж всё равно идти, я написал письмецо тамошнему административному работнику, с которым ранее пару раз обсуждал детали участия в ярмарке нашей школы. Спросил, не нужна ли им ударная лекция на тему «Основные ошибки в резюме и как их избежать?» В итоге с их стороны поступило предложение на часовую лекцию.

На ярмарке лекции идут одна за другой. В обычное время туда мало кто наведывается, но во время рецессии у людей много свободного времени и много вопросов, требующих ответа. Поэтому на мою лекцию пришло 400 человек. Когда я вышел к аудитории и глянул в зал, стало всерьез страшно. Конечно, я хорошо подготовился. И, конечно, привык выступать на публике. Но одно дело выступать перед людьми, которые пришли (и даже заплатили деньги), чтобы послушать именно тебя. И совсем другое – когда аудитория совершенно незнакомая, никто тебя не знает, слушают и оценивают лектора на ходу, и при этом половина слушателей – американцы. Не русские, не индусы, не китайцы. Как-то они мой акцент поймут?

За два часа до меня на ярмарке выступала местная написательница книг по поиску работы и частный консультант по трудоустройству Мирка Штейн. Я с ней познакомился когда-то во время одной из прежних ярмарок, наши столики рядом стояли. В день наших выступлений, с утречка, я с ней разговорился по старой памяти. Заодно рассказал про свою идею рассылки резюме по получившим финансирование стартапам. В то время существовал такой сайт, на котором был вывешен полный список получивших финансирование стартапов, в хронологическом порядке: кто, когда и сколько получил денег. Моей собеседнице идея понравилась, она одобрительно покивала головой.

После того, как она выступила (я её лекцию не слушал – ходил, фотографировал), она подошла ко мне радостная и рассказала, что моей идеей поделилась с аудиторией. А вот это уже свинство! Мне же самому выступать через час! Кто-то из слушателей может посетить сразу несколько лекций. Уж лучше бы она мне этого и не говорила, я бы меньше волновался.

Зал там довольно большой, и в самом конце, напротив лектора, – дверь на выход. У двери стоит работник ярмарки и всем докладчикам делает отмашку: 10 минут осталось до конца лекции, 5 минут осталось… Я пошел докладывать. Хорошо, что расписал подробно, о чем говорить, мог бы сбиться от волнения. Сердце колотилось, время неслось стремительно. Вроде бы только рот успел открыть, а мне уже отмашка идет: осталось 10 минут до конца лекции. Я закончил одновременно с финальной отмашкой и не знал в этот момент: вышло – не вышло, успех – неуспех, провал – не провал? Хотя слушали хорошо, по-доброму, активно что-то по ходу предлагали в ответ на пару моих риторических вопросов. В основном я разбирал фразы из резюме и показывал, чем они нехороши. Всё на 100 % было чисто практическим: принцип – его иллюстрация примером из резюме.

После лекции вся эта орава в 400 человек встала и грохнула в ладоши. Было неожиданно, очень классно! В незнакомой аудитории, на не самую ходовую тему из моего репертуара…

Жаль только, что лекция состоялась в тяжелый момент и при грустных в общем-то обстоятельствах: на рынке труда много предложений и почти нет спроса. Горечь момента присутствовала во всем: и в обстановке на ярмарке, и на лицах безработных людей, и на лицах организаторов тоже. Пройдет еще немного времени, и они сольются с толпой своих посетителей: ярмарка скоро прекратит свое существование.

В детстве я очень любил петь и пел от души. В наш садик на Энергетической улице, дом 2, раз в неделю приходила тетя-музрук. Она садилась за пианино, а дети рассаживались в зале на стульчиках. Она играла, а мы пели. Наверное, её не всё устраивало в нашем пении. Периодически она говорила кому-то из детей, чтобы он помолчал. Потом снова разрешала петь. Однажды она попросила помолчать меня.

И потом каждый раз, когда тетя-музрук садилась за пианино и взмахивала руками, она что-то вспоминала и, обращаясь ко мне, говорила: «Мальчик, ты не пой». Я и не пел. Но мне очень хотелось!

Акопов был нефтяником из Баку, армянин. Кандидат наук, симпатичный мужчина лет сорока. В США он работал в аэропорту менеджером по грузовым перевозкам. В середине девяностых пришел к нам в школу, быстро выучился на тестировщика, быстро работу нашел. Солидный такой, основательный человек, одновременно улыбчивый и очень добрый.

Акопова тоже была из Баку, тоже армянка, и никакого отношения к нашему Акопову не имела. Она вышла замуж за американца и в какой-то момент пришла к нам в школу, но не учиться, а просто пока поговорить о возможном обучении. Вышли мы на улицу все втроем: я, Акопова и её американский муж Лэри. Стоим на солнышке, мирно беседуем.

Подъезжает машина, паркуется метрах в двадцати от нас, и выходит из нее Акопов. Я ему обещал резюме подновить для поиска очередной работы, и идет он, естественно, в нашу сторону. Вдруг останавливается и ошалело на нас смотрит, будто мы инопланетяне какие. Акопова в это время у меня за спиной стояла, и выражения её лица я не видел. После нескольких секунд молчания оба Акоповы срываются с места и с воплями несутся навстречу друг другу, обнимаются и плачут, он ее кружит. Я толкаю в бок Лэри: видал, мол? Он совершенно невозмутимо комментирует: «Они там, на Кавказе, все друг друга знают!»

Выясняется в итоге, что Акоповы в Баку жили в одном доме. Соседи, однофамильцы. И не виделись с того дня, как начались армянские погромы (после того, как Карабах отделиться захотел). Оба, независимо друг от друга, уехали в Россию, оттуда перебрались в Америку, все эти годы не зная, кто остался жив, а кто нет…

Встречи в эмиграции – вообще отдельная тема. Это как чудо. Чудесные встречи нежданно-негаданно случаются иногда. Другой случай расскажу на эту тему.

Школа тогда ещё находилась в гараже, значит, это самое начало 1996 года. Я веду урок. Открывается дверь, и на пару секунд заглядывает выпускник из предыдущей группы. Заехал дискету мне отдать, чтобы я ему резюме подправил. Он пробыл в гараже секунд 10, да и то не целиком, так сказать, а половиной тела, выглядывающей из-за приоткрытой двери. Отдал мне дискету и исчез.

Женщина-студентка, сидящая у компьютера, обращается ко мне с вопросом: «Скажите, а вот этот товарищ, что сейчас заглядывал, он из Одессы? Воробьёв его фамилия?» – «Да, – говорю, – вы его знаете?» – «Знаю. Мы с ним в Одессе в одном отделе КБ работали».

И я думаю: «Это же надо!» И вижу перед глазами, как из космоса, большую голубую планету. Вот на ней Америка. Калифорния. Силиконовая долина. Мой микроскопический гараж. И в нём – двое из одного отдела одесского КБ.

Как-то весной 2002 года позвонил мне домой в Саратогу некто Хромой Абрам. Наверное, правильнее было бы написать Абрам Хромой, поскольку Абрам – это имя, а Хромой – фамилия. Тем более, что он и не хромой вовсе. С другой стороны, не я же ему фамилию выбирал.

Позвонил он, короче, представился мне человеком, который пишет и публикуется в самых крутых американских русскоязычных газетах: «Новое русское слово», «Панорама» и так далее. Сказал, что хотел бы написать материал обо мне, для чего неплохо бы нам встретиться и поговорить.

Собственно, не он первый такой, и его звонок меня совершенно не удивил и не обеспокоил. Времени у меня свободного было тогда много, можно и встретиться, почему нет?

Приехал он к нам домой, на макушку холма. Сели мы в гостиной, чаёк разлили. А там окна во всю стену, вид хороший открывается на окрестные холмы. И вроде как моему собеседнику положено что-то у меня спрашивать, по сюжету так должно развиваться мероприятие. И он даже задает мне какие-то вопросы, но довольно рассеянно. Пишет себе что-то в планшетке, но при этом словно думает о чем-то другом.

На вид Абраму лет под семьдесят. Коренастый, с усами, плотного телосложения, нервический такой, не расслабленный. По ходу беседы он и о себе рассказал. По рождению наполовину еврей, на вторую половину – монгол. Сам он из Одессы. И, типа, крутой, и всё у него в порядке. Переехали они в Долину из Лос-Анджелеса относительно недавно, поскольку их дочь тут живет. И такой он успешный литератор, и еще специалист по инвестициям, и еще он большой специалист по страхованию, делает в этой области нечто совершенно уникальное. И не только сам делает, но и других в этот бизнес вводит. И лицензии у него есть брокерские на рынке ценных бумаг. Короче, Абрам – матерый финансист.

А беседовали мы втроем: Хромой Абрам, жена моя и я. Жена заинтересовалась его страховыми делами, особенно тем сервисом, который он делает, поскольку преподнесено это было с очень привлекательной стороны.

Ну, поговорили и разошлись. А он у себя дома раз в несколько месяцев проводит семинары, небольшие, человек на 15 участников. И через неделю-другую Абрам мне звонит и предлагает выступить на его семинаре с лекцией на тему успеха и чего-то в этом роде. А я еще и половину участников его семинара знаю по прошлым школьным, и не только школьным, делам. Как не выступить?

Приехали мы к нему домой. Ну, сказать, что его дом и вся обстановка намекали на большой материальный достаток, я не могу. Скорее, наоборот. И машина у него тысяч на 5 даже не тянет. Как-то не вязалось это с образом успешного финансиста.

С другой стороны, если деньги есть, то сорить ими зачем? Абрам и его супруга наполовину на пенсии. С его слов, он ценными бумагами и страхованием подрабатывает на дому. Жена его, очень приятная женщина, также на дому медицинским страхованием занимается. То есть судить 6 их достатке я не мог, но, учитывая, что он здоров был щеки надувать и пальцы растопыривать, впечатление складывалось двойственное.

Абрам взялся мне объяснить, как зарабатывать на опционах. К тому времени уже лет 10 я баловался понемногу и совместными фондами, и акциями, но до опционов руки не доходили. Объяснять Абрам не умел, это я как педагог могу сказать с ходу. Половина его объяснений по предмету сводилась к рассказам о собственной крутизне и безобидным, в сущности, но всё же понтам. В итоге я более-менее вник в суть вопроса, но для этого пришлось пару-тройку книжек прочитать.

Акции в то время падали очень стабильно. Я поиграл на понижение с переменным успехом, но быстро бросил. Надо было к шести утра быть на ногах, чтобы осуществлять транзакции по нью-йоркскому времени. Больше месяца я этого просто физически не выдержал, так как привык поздно вставать и поздно ложиться.

Жена моя Светлана тем временем заинтересовалась финансовым продуктом, который распространял Абрам. Хотя надо сказать, что и про этот продукт он внятно объяснить не мог. Дал нам брошюры страховой компании-гиганта, корнями из Германии. Это концерн международного уровня, входящий в пятерку мировых финансовых лидеров. То есть солидная компания. Я в интернете попытался выяснить, что это за программа, которую Абрам предлагает, но никакой информации не выудил. Ни восторгов, ни ругани.

А финансовых продуктов у этой компании масса, и ничего мы в них не понимаем, поскольку все они с элементами страхования. То есть это не чистые инвестиции, а частично гарантированные. Ох, как хочется гарантированного, когда все сыпется на рынке, и уже не щетинка превращается в золото, а совсем даже обратный идет процесс!

Хромой Абрам обещает нас научить, как там и что, таким образом, чтобы Светлана могла свой бизнес начать. Из «Майкрософт» она ушла, в нашем бизнесе упадок, и ей скучновато без дела сидеть дома. Договорились, что он Светлану, и меня заодно, будет в бизнес вводить. Всё не сидеть без дела.

Договориться мы, конечно, договорились, но Абрам не спешит. Несколько раз какие-то бесконечно нудотные занятия для нас устраивает, объясняя что-то невнятное из азов страхования. Типа, это он нас готовит к экзамену на лицензию страхового агента. Время идет, никуда наша тачанка под руководством Абрама не движется.

Совершенно случайно мне знакомый страховщик подвернулся, и я ему эту историю рассказал. Он очень удивился: «Миша, нужна лицензия – потрать две недели на курсы, и сдай на лицензию. Зачем тебе с Абрамом заниматься? Это всё совершенно не так делается. Запишись на курсы, неделю походишь и можешь сдавать экзамен».

Даже курсы он мне присоветовал, их довольно много поблизости. Там вроде по настоящим экзаменационным билетам готовят, а не просто по учебнику. Это, кстати, оказалось правдой. Ума не приложу, где они билеты добывали, но экзаменационные вопросы практически один в один совпадали с вопросами учебного курса.

Светлана мне говорит: «Пошли вместе на лицензию учиться, веселее». Я отвечаю: «Но бизнес-то твой, мне вторая лицензия зачем?» Договорились, что на занятия походим вместе, а сдавать будет она одна. Но если так, то глупо получается: экзамен стоит копейки, а учебный курс долларов 250. Так что, из соображений эффективного расходования средств, я тоже сдал экзамен и получил лицензию агента по страхованию жизни и здоровья.

Учебный курс так построен (а в то время нельзя было сдавать экзамен без посещения курсов), что понять ничего невозможно совершенно. Очень поверхностно всё излагается, очень непривычные концепции, многое нужно просто запоминать. И, самое главное, никакой системы в этом нагромождении информации не просматривается. Какой-то набор разрозненных правил, не соединенных общим смыслом. Первое впечатление именно такое. Годы прошли, прежде чем в страховой деятельности я начал видеть стройнейшую, красивейшую в своей логике и связи с жизнью систему. А тот учебный курс – только затемнение рассудка.

Публика на курс записалась презанятнейшая. Разнообразие этническое такое, будто я оказался в сериале «Стартрек». Преобладал народ из стран Тихоокеанского бассейна, много молодежи. Когда преподаватель спросил, что ими движет на этом поприще, то оказалось, что быстрые и значительные заработки. Типа, «хочу купить «феррари».

Из смешного, помнится, был такой момент: говорили про медицинское страхование. Препод сказал, что страховой полис не покрывает косметических операций, только если они необходимы в результате полученных в аварии дефектов. В другом месте он упомянул, что в Калифорнии обрезание покрывается медстраховками. Я ему говорю: «Противоречие получается». Он совершенно обалдел: «Ты что, считаешь, что обрезание – это косметическая операция?» Ржали до слез. А чем же она не косметическая, скажите на милость, если глаз радует?

После прохождения курса начинаешь готовиться к экзамену. Есть несколько компьютерных программ-тренажеров, которые из тебя всю пыль выбивают. Начинаешь довольно быстро зазубривать ответы, не понимая толком содержания. Тесты сдаешь легко. Что к чему, уже не так важно.

Суть экзамена на получение лицензии состоит в том, что, получив эту лицензию, ты не в состоянии ни к чему прикоснуться без того, чтобы всего не разрушить до основания. Но что тебе действительно в голову вбивают – это чего делать нельзя. За что тебя посадят или лицензии лишат, – это ты понимаешь хорошо. А дальше, уже в процессе работы, тебя всему научат.

Тезис о том, что можно научиться страховому бизнесу самостоятельно и без того, чтобы схлопотать по ходу тюремный срок, даже сейчас, почти десять лет спустя, приводит меня в дрожь. В этом бизнесе кто-то должен тебя за руку ввести в курс дела. И у нас такой человек есть – Хромой Абрам.

Суть «Супер Пэка» (распространяемого Абрамом финансового продукта) состояла в том, что клиент каждый месяц делает довольно ощутимый взнос, а взамен получает в одном флаконе комбинацию страховых полисов: на случай смерти, на случай инвалидности, на случай наступления ещё двух десятков очень неприятных событий.

Более того, там же и накопительный момент присутствует. То есть то, что не потрачено, является как бы пенсионным планом. В пенсионном плане есть невероятно привлекательная фишка, типичная для многих продуктов этой немецкой компании: при наступлении 65 лет накопленная сумма утраивается в один день. Было сто тысяч – бах! – и уже 300 тысяч. Приходите, тараканы, я вас чаем угощу!

У нас ушло месяца три, пока мы подразобрались, и стали понимать, с чем имеем дело.

Вся эта замечательная комбинация может быть привлекательна для клиента только в одном случае: если человек совершенно не отдает себе отчета в том, что ему предлагают, и вообще не разбирается в том, о чем идет речь.

Таких продуктов в страховой индустрии очень много. Чем более разорительны они для клиента, тем более прибыльны для страховой компании и тем большие комиссионные за их продажу получает агент. То есть «Супер Пэк» в основном привлекателен для Абрама как для агента, и именно тем, что за него выплачиваются необычайно высокие комиссионные. Но продукт этот нужно не предложить и не продать, а именно втюхать! И непременно человеку, далекому от понимания сути происходящего. Сделать это может либо отъявленный негодяй, либо совершенно некомпетентный человек, который сам не понимает, что творит.

Может показаться странным, но основным потребителем финансовых продуктов, предлагаемых индустрией страхования жизни, являются люди бедные. Они намного острее чувствуют себя незащищенными, чем богатые или просто зажиточные люди.

Кроме того, уровень достатка в США сильно зависит от уровня образования. Бедных легче обмануть, они в образовательном плане не очень подготовлены к принятию осмысленных финансовых решений. Именно поэтому виды деятельности, способные полностью разорить семью, такие, как страхование и операции с недвижимостью, государство лицензирует, чтобы защитить население от преступников и явных проходимцев.

Я понимал, что серьезно подняться в новом бизнесе без того, чтобы кто-то тебя в него ввел, невозможно. Во всяком случае я чувствовал себя не в силах самостоятельно поднять такую махину.

Абрам обещал брать нас с собой на встречи с потенциальными клиентами, и там мы на практике всему научимся. Мне такой подход понравился: практично, по-деловому. Но в августе 2002 года у нас уже были лицензии, а ни одной встречи с клиентами у Абрама то ли не было, то ли он нас с собой не приглашал. Скорее всего не было ничего.

К этому времени Абрам дал мне прочесть материал, который он про меня написал. Это оказалась настолько бездарная писанина, что просто брать в руки такую ерунду не хотелось. О публикации в «Новом русском слове» речь уже не шла. Напечатать статью он решил в местной «Новой жизни», где я сам раз в месяц публиковал статьи, на страницу каждая. От публикации я отказался.

К этому времени я, кажется, более-менее понял первоначальный маркетинговый план Хромого Абрама: ко мне он подкатил под предлогом написания статьи, но истинной целью было втюхать свой финансовый продукт. А дальше дело повернулось так, что ему представилась перспектива использовать мои довольно обширные знакомства, чтобы втюхать это добро большому количеству людей. Он, надо полагать, уже сильно раскатал губы.

Получив лицензию, я стал изучать виды страхования и публиковать обзорные статьи с популярным изложением сути тех или иных финансовых или страховых продуктов. Кроме того, в школьном офисе мы регулярно, раз в пару недель, проводили образовательные семинары на эту тематику. Собиралось на них человек по 25–30. Абрам рвался у нас выступить, но этого я допустить не мог, поскольку объяснить он ничего не умел, а только пальцы растопыривал и щеки надувал.

Абрам начал злиться. Стал разговаривать со мной по телефону раздраженно. Он думал, что я не пускаю его на семинары потому, что считаю себя сильно грамотным. Нет, я это делал исключительно потому, что он не мог связно объяснить что-либо в интересах собравшейся аудитории, а не в своих собственных интересах, понимаемых им как «втюхать что-то лохам».

Назревал неизбежный разрыв с Абрамом. Я не был уверен, как правильнее с ним расстаться, и стал просто его избегать. Объяснять ему, что он трепло полуграмотное, я не видел смысла.

Тут, кстати, еще одна вещь произошла. В процессе учебы на курсах и сдачи экзамена на лицензию я стал использовать в сети много ресурсов, в частности, сайт калифорнийского Department of Insurance. А там на каждого страхового агента заведена персональная страничка с указанием всех его регалий и информацией о полученных лицензиях. Выяснилось, что Абрам всё врал, будто он 10 лет в этом бизнесе. Свою лицензию он получил в ноябре 2000 года, то есть всего за год до того, как мы познакомились.

Убедившись, что это просто дешевая балаболка, я перестал реагировать на любые попытки Абрама выйти на связь со мной. Он разозлился и прислал мне «мылом», в качестве прощального плевка, какой-то очередной бред, тем все и закончилось.

До сих пор ход нашего повествования был для меня легким, непринужденным, необремененным глобальными рассуждениями. Я не знал, о чем буду рассказывать завтра или послезавтра. Да это было и неважно. В любом порядке расскажи, от этого ничего принципиально не изменится. Я понемногу собирал в один файл то, что приносило сознание, чтобы не забыть. Потом, раз в два-три дня, сортировал накопленное, приводя воспоминания в логически более стройную конструкцию. Садясь за клавиатуру, я процентов на 85–90 следовал этой последовательности, хотя иногда логика изложения уводила меня в сторону, и о чём-то я рассказывал в другом порядке.

Еще пару дней назад я не был уверен, насколько серьёзно хочу углубляться в те семь лет моей жизни, которые связаны со страхованием. Я могу об этом хороший трехтомник написать, настолько много всего произошло за эти годы. А могу просто парой страничек ограничиться, поскольку это всё в прошлом. Могу и вовсе ничего не писать. Все три возможности были подвешены в воздухе, а ответа у меня не было. Количество моментов, заслуживающих внимания при рассказе о страховании, на тот момент у меня было ограничено полутора десятками.

И вот, по мере того, как я начинаю мысленно возвращаться к событиям 2002–2009 годов, относящимся к моей работе в качестве страхового агента и брокера; по мере того, как мое сознание, спустя несколько лет, снова обращается к осмыслению понятого и пережитого; по мере того, как я ощущаю полное отсутствие тех тормозов, которые не позволили бы мне, как действующему брокеру, высказать вслух то, что теперь я могу сказать легко и непринужденно, – мне становится всё более страшно замахиваться на тему такого масштаба.

Потому что страхование – это фактически если не сама жизнь, то её полное и завершенное отражение. Нет в жизни людей ничего, что не имело бы проекции на страхование.

Никогда еще в своей жизни я не пытался ни устным, ни письменным словом охарактеризовать то, что теперь мне предстоит охарактеризовать. Наверное, потому, что прежде моё сознание не было настолько свободным, настолько независимым, чтобы я мог высказаться предельно честно. Так, чтобы я сам себе поверил, самого себя не уличил в фальши, недосказанности, двойных стандартах и страхе быть неправильно понятым кем бы то ни было.

Мне действительно необходимо некоторое время, чтобы понять, куда меня влечет поток сознания. И привыкнуть к тому, что я не стою у него на пути с самоцензурой. Какое непривычное чувство! Скоро вы поймёте почему. Очень скоро…