Американские горки. На виражах эмиграции

Глава 3. Первая работа тестировщика

Катализатором перемен в нашей американской жизни стал близкий московский приятель. Назовем его Гошей. Мы познакомились ещё в то время, когда я, работая в ЦКБ Министерства связи СССР, учился заочно на матфаке Калининского (ныне Тверского) госуниверситета. Там было много москвичей и среди студентов, и среди преподавателей. От Ленинградского вокзала до Калинина на электричке – менее двух с половиной часов. Дома я готовился, а раз в месяц по субботам приезжал и сдавал экзамены. В субботу на каждой кафедре дежурил преподаватель, который мог принять экзамен. Дважды в год я брал совершенно официально оплачиваемый отпуск дней на 10 и участвовал в установочной сессии, – это когда начитывается курс лекций по предметам, которые предстоит сдавать в следующем семестре.

Вот там я с Гошей и познакомился. Он перевелся из какого-то московского вуза. Мы замечательно проводили время и в Калинине, и в электричках. Потом стали и в Москве дружить. Я был лет на пять старше его и уже работал в ЦКБ, а Гоша тогда работал программистом рублей за 80–85 в месяц и комплексовал: «Кто мне без высшего образования даст больше?» Я на него в этом тезисе наехал конкретно, привел его к нам в ЦКБ, где ему сразу предложили 130 рублей, но Гоша к нам не пошел: – не понравилось ему, чем у нас отдел автоматизации проектирования занимался. Но основную идею он понял и тут же нашел себе что-то по душе и за нормальные деньги.

Когда мы приехали в Сан-Франциско, Гоша жил в Силиконовой долине уже около года, работал программистом. Через несколько месяцев к нему приехала жена с ребенком, и они поселились в Саннивейле, где мы их иногда навещали, а они нас в Сан-Франциско. Очень здорово, когда есть рядом близкие люди из прошлой жизни.

Глядя на мои переживания по поводу работы и будущего, Гоша просто дал мне книжку по программированию на языке С и сказал, что с работой проблем не будет. Он же мне установил на компьютере нужную программу, и я стал изучать «Си». Резонанс в душе вызвало даже не то, что когда-то я разрабатывал цифровое «железо», а то, что, занимаясь методами быстрого обучения, мне пришлось запрограммировать обучающую программу на странном устройстве под названием Электроника Д3-28 – сначала в шестнадцатеричных кодах, а потом на псевдо-ассемблере. Язык «Си» на меня снизошел как манна небесная, как Божья благодать. Я пребывал в неописуемом восторге, но как с этого работу получить – пока не понимал.

Гоша переговорил обо мне со своим начальством на работе, и начальство захотело со мной встретиться. В компании работало 25–30 инженеров. Президент – китаец, закончивший физфак МГУ в начале 60-х, когда еще была дружба между СССР и Китаем, – с симпатией относился к выходцам из СССР. Мне предложили поработать тестировщиком. Я сказал, что не знаю, что они имеют в виду, но охотно сделаю, что смогу. Гоша и сам не знал, что в компании есть тестировщики. Положили мне 1000 долларов в месяц как бы стипендии на первое время, – дальше, мол, посмотрим. Офис компании находился на восточном берегу залива Сан-Франциско, в городке Ньюарке.

Было это в понедельник. А накануне, в пятницу, жена получила job offer (предложение работы) от консалтинга на годовой контракт в госпитале Стэнфордского университета на 35 тысяч долларов в год. Это больше, чем до сих пор мы вместе зарабатывали! Требовалось переобучить несколько тысяч медсестер пользоваться новой информационной системой, внедряемой госпиталем. А госпиталь с понтами, им непременно ученую степень PhD подавай на эту позицию! А у нее как раз было при себе, и именно PhD.

Эти два предложения упали на нас в крайне критический момент, когда я с тяжелым чувством уже мысленно примеривал на нас велферные бенефиты. Оба мои контракта иссякли, денег там больше не было: кончилось финансирование. Ровно то же самое произошло и у жены. Мы оба оказались на улице одновременно. Не хочу сейчас вдаваться в подробности, как тяжко нам приходилось последние пару месяцев перед сокращением, когда уже стало ясно, что к этому всё идёт. Никто нас тогда всерьез не воспринимал. Ни меня, ни жену. На тот момент мы еще не стали американскими чебурашками, которым норовит подать лапу каждая дворняжка. Мы оставались странными безымянными совками, к которым на ярмарке вакансий никто не подходил.

Перелом наступил в августе 1992 года.

Итак, в понедельник 10 августа 1992 года я вышел на новую работу.

Мой рабочий день начинался в половине девятого утра, – отвезу ребенка в школу и сразу на работу. Поскольку испытательный срок мне был дан всего 3 месяца, я, как мог, старался побольше узнать за это время. Программисты обычно приходили в офис между 10:30 и 11 утра. Но и засиживались на работе до 9–10 вечера. Для меня было вполне обычным уходить домой и в 9, и в 10, и в 11 вечера. Обучали меня ремеслу методом бросания на глубокое место с последующим самостоятельным выплыванием. Наш менеджер Раджеш, пухлый добродушный индус, был первым человеком, приведшим меня к умозаключению, что индийская еда не для меня. То есть он все время предлагал мне попробовать что-то необычайно острое, приготовленное его женой. Методом проб и ошибок я понял, что этого следует избегать. Вообще же в то время индусов вокруг было крайне мало. Их еще не завозили десятками тысяч по рабочим визам.

Начальство выделило мне 100 долларов на покупку технической литературы по тестированию. Я отнесся к заданию ответственно и провел часа три в легендарном по тем временам книжном магазине Computer Literacy Bookstore. Их было три на всю Долину. Один – в кампусе компании Эппл. Туда я и отправился. Официальная реклама магазина утверждала, что на его полках есть все до единой книги, издававшиеся когда-либо по компьютерной тематике.

Книг по тестированию нашлось десятка полтора. Я их все сгреб с полок и уселся по-турецки на полу, в окружении других книгочеев. В соответствии с бюджетом мною были отобраны три книги. Остальные показались либо устаревшими, либо чрезмерно академичными, вроде диссертаций.

Тестируемый (и разрабатываемый, конечно, компанией) продукт работал под операционной системой Windows 3.1 и представлял собой очень симпатичный Workflow Management Application для бизнесов, client-server, все как положено. Поэтому одна из трех отобранных мной книг была майкрософтовским пособием по стандартам Windows Graphic-User Interface. Книга была написана для программистов и определяла, как должны внешне выглядеть продукты, написанные для работы под Windows. Еще одна книга была ранним изданием Канера сотоварищи – Testing Computer Software.

Один корпоративный начальник принес мне в первый же день коробку с только что вышедшим в свет Microsoft Test 1.0. Это инструмент для автоматизации тестирования. Смысл его и других похожих инструментов в том, что я, как тестировщик, могу все действия пользователя описать формальным языком, и этот инструмент будет за меня выполнять действия пользователя столько раз, сколько я нажму кнопку запуска. Скорость колоссальная. То, на что тестировщику нужен час, эта штука сделает за минуту и с гораздо более высоким качеством исполнения, – не отвлекаясь и не нарушая процесс.

Книгу по пользовательскому интерфейсу я читал недели две. Читая, подробно препарировал фразу за фразой применительно к нашему продукту. И понял, что весь продукт разработан с грубейшими нарушениями абсолютно всего, что можно нарушить. Программисты просто не знали о существовании стандарта. Я написал отчет – параграф за параграфом, принцип за принципом. В компании возник не то чтобы переполох, но была серьезная дискуссия о том, насколько мы вообще хотим быть связаны каким-то стандартом. Пришли к заключению, что стандарты надо уважать.

Автоматизацию я тоже начал потихоньку осваивать, благо, что плана нет и Microsoft Test мне дали больше как игрушку. Но я с ним освоился и начал делать скрипты для автоматизации. Программирование как науку я никогда не изучал, разве что в физмат школе, под «Алгол» и «Фортран». Но как электронщик я что угодно могу закодировать, и оно будет работать. Вот и мои скрипты, может, у кого шибко грамотного и вызывали улыбку, но отрабатывали нормально. Язык программирования, используемый в Microsoft Test, – это урезанная версия Visual Basic с дополнительными библиотеками для удобного манипулирования элементами интерфейса: менюшками, кнопками, текст-боксами.

Забегая вперед, скажу, что мой опыт работы в этой компании создал все 100 % понимания профессии и учебный план будущей школы тестировщиков.

Определенный дискомфорт состоял в том, что тогда тестировщиков как таковых вокруг не было. Я обзвонил с пяток знакомых программистов, чтобы свели меня с их тестировщиками, но все только пальцем у виска крутили, типа я с Луны свалился. «Ну, сам подумай, – говорили мне. – Мы же пишем софт, и часть нашей работы состоит в том, чтобы убедиться, что он нормально работает. Тестировщики нам для этого не нужны».

Я отправился за разъяснениями к вице-президенту по инженерии – жизнерадостному, доброму и очень умному мужику, большому теоретику (сирийскому армянину), – типа, что за профессия такая? Какие перспективы? Он мне ответил дословно так: «Если ты у нас проработаешь лет пять и все будет нормально, то сможешь выйти на уровень 40 тысяч в год».

А в компании, кроме меня и Гоши, трудятся ещё 3–4 русских программиста. Они слышат такой разговор, ржут и говорят мне, чтобы я его не слушал, потому что за такую лажу так много не платят. Этим ребятам лет по 26–28, у них лет 5 стажа, в основном, советского. Получают они 42–48 тысяч в год. Через несколько месяцев приняли на работу еще одного русского, который получал 62 тысячи. Ему сорок, и он кандидат наук. Но он такой один.

В свои 36 лет я в этой компании по возрасту уступаю только высшему руководству. Среди русских программистов только один парень из Одессы (остальные – москвичи) старше меня на пару лет. То есть, с одной стороны, я – самый начинающий, с другой – самый великовозрастный. Недоросль, натурально! Не самое комфортное положение. Но до комфорта ли человеку, которому надо кушать каждый день, и желательно 4–5 раз?

Все русские в компании знают, кто из нас сколько зарабатывает. Не то, чтобы это имело какое-то значение, но и мне скрывать неудобно, раз уж про других мне тоже известно. По американским меркам, о размере своей зарплаты следует помалкивать. Если ко мне, как менеджеру, придет Джим и спросит: «Почему это Билл получает больше меня?» – то проблема у меня теперь и со склочником Джимом, и с болтуном Биллом. Но у новичков-эмигрантов интерес к зарплатам особый: они хотят понять, насколько адекватно оплачивается их труд, не пора ли поискать другую работу.

На эту тему я в 1997 году статью написал. Привожу её здесь, так как тезисы не устарели.

В этническом отношении среди сотрудников компании есть американцы, русские и китайцы. Русские и китайцы малость наглеют: в кафетерии садятся своими группами и разговаривают громко на своих языках. Я вижу, что американцам это не очень нравится: они чувствуют себя в изоляции.

Отношение к ошибкам, когда мы о них сообщаем, тоже отличается. Американцы просто смотрят на техническую проблему и ее решают, ни в каком виде на себя лично этого не принимают. Русские чувствуют себя как бы немного задетыми, что у них не идеальный код. Китайцы, когда к ним случайно (а это бывает) менеджер отбросит на починку чужую ошибку, чинят чужую вместо того, чтобы сказать, что это к ним попало по ошибке. Им неловко лишний раз беспокоить начальство.

Компания занимает среднее по размеру двухэтажное здание у самого 880-го хайвея. Между зданием и хайвеем метров 30 полосы обнаженного, даже без травки, грунта, что очень редко для Калифорнии. За полосой сетка металлическая натянута, а за ней уже большой и шумный хайвей. Между нашим зданием и металлической сеткой иногда пробегают ленивые жирные кролики. Откуда? Куда? Как-то раз был дождь, и полоса грунта превратилась в грязное коричневое месиво. Я минут пять смотрел на это месиво из окна кафетерия с мыслью о дежавю. Где я это видел раньше? Потом вспомнил: в Москве!!! Откуда-то из глубин подсознания подкралась ностальгия. Но ненадолго.

Через два с половиной месяца испытательного срока меня приняли в штат с зарплатой 28 тысяч в год и медицинской страховкой. На пару с женой мы в конце 1992 года зарабатывали 63 тысячи долларов, и я с недоумением спрашивал себя, куда можно потратить столько денег, и нужно ли нам больше с учетом покрытия разумных потребностей семьи?

В те годы одним из заветных желаний новичка было стать членом кредит-юниона (некоммерческого банка). Там меньше процент кредита на машину, и, что очень важно, туда просто так не попадешь. Нужно либо работать в компании, которая является коллективным членом кредит-юниона, либо быть родственником члена кредит-юниона. Когда меня взяли работать тестировщиком, я поинтересовался, нет ли у нашей компании группового членства. Увы, такового не оказалось. Однако Раджеш, мой добродушный менеджер и любитель огненно-перченой, драконовской (судя по оранжевой отрыжке) пищи домашнего приготовления, пришел мне на помощь. «Я, – сказал он, – член такого-то кредит-юниона, ты можешь пойти как мой родственник». – «Какой родственник?» – удивился я неожиданному предложению. «Ну, – говорит Раджеш, – напиши, что ты мой двоюродный брат». Так я и породнился с индусом на финансовой почве.

Вторым, еще более заветным желанием новичка, было обзавестись кредитной картой. В то время это было относительно новым сервисом, и банки выдавали карточки с большой опаской, недоверчиво. Те, кто прожил в стране год-два, делились на две категории: люди с кредиткой и люди без кредиток. Толком объяснить нам, как и что, было некому, поэтому, прогуливаясь однажды по Сан-Франциско, мы с супругой зашли в отделение Wells Fargo Bank, где у нас был расчётный счет, чтобы полюбопытствовать, что к чему. На тот момент я всего пару месяцев работал за смешные деньги в Корейском центре и понимал, что нам карточку получить пока не светит.

Подошли к окошку. Там милая такая мексиканская девочка на мой вопрос протягивает форму и предлагает заполнить. Я ей говорю: «Нам бы справки навести». Она отвечает: «Заполняйте пока, наведете справки потом». Заполнили мы, что там было положено, отдали ей, но разговора не получилось. Я подумал, что надо будет как-нибудь еще зайти, попозже. Но через пару недель – о чудо!!! – в почтовом ящике мы находим две карточки с лимитом в 750 долларов. Оказывается, у Wells Fargo Bank самая либеральная политика выдачи кредитных карточек своим клиентам.

Уже начав работать в области ай-ти, мы переехали в Маунтин-Вью, и как-то раз, когда я уже являлся постоянным сотрудником и вдвоем с женой мы получали за 60 тысяч в год, забрели мы в Sears – большой сетевой магазин, торгующий инструментами, бытовой техникой и не только. Там при входе стоит столик и каждому, кто заполнит заявление на получение карточки Discover, дают подарок на доллар. Это очень новая по тем временам карточка, не очень востребованная, ее мало кто принимает. Зато ее, и только ее, в то время принимает популярная сеть Costco. И вцепился в нас этот парень за столиком, как я не знаю, что. Заполнили мы анкету, взяли подарок и тут же забыли напрочь об этом факте жизни. Но через пару недель нам приходит отказ на том основании, что мы недостаточно долго живем по последнему адресу. Этот случай привел к тому, что с картой Discover у нас с тех пор отношения закончились, так и не возникнув.

А банк Wells Fargo – это наша любовь на всю жизнь.

Наш самый первый медосмотр по беженской программе я совершенно не помню – будто вообще не было. Помню только про обнаруженный высокий холестерин – первый раз в жизни тогда мне его измеряли.

На своей первой тестировщицкой должности я получил от компании медицинскую страховку в «Кайзер Перманенте» – это сеть больниц и поликлиник со своей собственной медицинской страховкой. Надо сказать, «Кайзер» – это идеал социальной медицины в глазах Клинтона и его единомышленников-реформаторов. Мне всё это заведение напоминало советскую поликлинику. Лечиться мне там не довелось, но запомнились два эпизода.

Первый: дочь простудилась, и мы позвонили, чтобы записаться к врачу. Но не вышло. Нас перекинули по телефону на медсестру, она по телефону спросила о симптомах и сказала, какое лекарство принимать.

Второй: осмотр у врача во время постановки на учёт. Тут следует заметить, что врачи в «Кайзере» – наемные работники, а не предприниматели, как в частных офисах. То есть я как пациент к врачу отношения не имею. Я не его личный клиент, а системы «Кайзер». Соответственно и заинтересованность врача во мне не предпринимательская. И это хорошо чувствуется.

Итак, сижу я на медицинской койке. Врач, худощавый мужчина лет сорока, слушает меня стетоскопом: «Вдохните, задержите дыхание». Процесс знакомый. Между делом он интересуется, чем я занимаюсь. Моя должность называется Software Engineer, о чем я ему и сообщаю. Врач смотрит на меня с недоумением и говорит: «Я всегда считал, что для такой работы надо иметь высшее образование». – «Так у меня два высших образования», – отвечаю. Тут он с еще большим удивлением меня рассматривает и произносит «хм!», что в переводе на русский должно означать нечто вроде «чудны дела твои, Господи!!!»

Что такого дебильного рассмотрел он у меня в лице, что я, по его мнению, даже на инженера не похож? Мне вот американцы говорят, что я вообще похож на Клинтона.

Мне поручили освоить RoboHelp – инструмент для создания хелпа. Он текстовый файл переводит в формат хелп-файла со ссылками, оглавлением и прочим. Коробочка с RoboHelpом имеется, в ней книжка. Читаю книжку – написано легонько, всё довольно просто, инструмент симпатичный. А я параллельно продолжаю выписывать незнакомые слова на карточки. И в этой самой документации натыкаюсь на слово, которого ни в одном словаре нет – thingamajig. Что делать?

Я в соседний кубик, к американцу-программисту, вежливо подкатываюсь на предмет разъяснений. Он смотрит в книжку и говорит: «А! Ну, это то же самое, что и doohickey». Легче мне ничуть не стало, вопрос был явно написан у меня на лице. Он на меня посмотрел и добавил: «То же самое, что whatchamacallit». Поняв, что и это не помогает, коллега объяснил развернуто, и я для себя перевел это слово как фиговина, или хреновина. Неформальность языка технического документа приводила в восторг!

В громадном открытом помещении, занимаемом компанией, вдоль стен располагаются офисы начальства. Остальные сотрудники сидят в небольших кубиках, выстроенных в три ряда. Сразу при входе в офис – ресепшн, то есть прилавок длиной метров в пять, и за ним секретарша – девочка лет 18, выросшая в лесистых окрестностях озера Тахо. То есть девочка наша, калифорнийская, но простая очень в общении, непосредственная.

Она, восседая в своём кресле, спрашивает меня как-то, чтобы я ей для прикола пару русских скабрезностей записал, эпатировать русских сотрудников. Совсем уж ругательных слов я ей давать не хотел, ограничился словом «козел». Написал английскими буквами, произнес вслух, она повторила. У девочки просто феноменальные способности – вообще без акцента за мной повторила, но интонационно слово не нагружено. Я ей еще раз слово произнес, но уже с интонацией навроде «придурок». Она повторяет безукоризненно. Тут дверь в офис открывается и заходит китаец из отдела маркетинга. Она, не задумываясь, к нему поворачивается и говорит с нужной интонацией: «Казе-е-е-елШ» Но китаец не подкачал. Практически не задумываясь, он ей с улыбочкой отвечает: «Same to you» («И тебе того же»).

Тем временем остро встал вопрос о нашем переезде из Сан-Франциско поближе к Стэнфорду: жена ещё не имела своей машины, да и опыта вождения у неё не было. Пару-тройку недель мне приходилось совершать сложные передвижения: утром вёз жену из Сан-Франциско в Стэнфорд, дорога занимала примерно час. Оттуда до Ньюарка, на мою работу, еще минут сорок. Вечером то же самое, но в обратном направлении.

Жить так невозможно, но квартиру искать можем только по выходным, что осложняется нашей полной неосведомленностью о местности – какое там есть жильё, школы. Спросить толком некого, ни знакомых тут, ни друзей. Берешь газету, смотришь объявления и так вот ищешь, наездами.

В Пало-Альто мы нашли пару комплексов с приемлемыми условиями. Школы там все замечательные. В Саннивейле нашли, что хотели, – квартира прекрасная, комплекс весь в ручьях, с рыбками и пальмами, – но нам отказали по недостаточности доходов, моей тысячи в месяц вдобавок к заработку жены не хватало.

Благодаря одному из объявлений мы познакомились с женщиной-риелтором, помогающей своим клиентам сдавать их квартиры в кондоминиумах. Она посадила нас в свой «мерседес» и стала возить по окрестностям. Нам очень понравилась одна квартира в Менло-Парк, но за забором этого комплекса уже начинались другие комплексы, они принадлежали к Ист-Пало-Альто. Кто этого не видел, пусть лучше остаётся в неведении. Ист-Пало-Альто в те годы называли «столицей убийств» по количеству новопреставленных на тысячу человек населения. Там сводили счеты друг с другом банды торговцев наркотиками. Ни ехать через этот город, ни, упаси Боже, выходить там из машины не рекомендовалось. Если заглох – запрись, сиди и жди полицию.

После этого впечатляющего места мы оказались в Маунтин-Вью, на улице Latham, где в итоге и поселились в шикарном кондо с тремя спальнями за 995 долларов в месяц. Ни про Лос-Альтос, ни про его легендарные школы мы тогда и не слыхивали, но риелтор нас заверила, что школа очень хорошая. И что наш дом относится именно к Лос-Альтос high school (9–12 классы), что нам и требовалось, поскольку дочь шла в девятый класс.

Наша новая квартира находилась в трехэтажном здании с подземным паркингом. Рядом – бассейн, сауна, джакузи, хорошая площадка для вечеринок и еще одна, у искусственного ручья, – для барбекю. Первую неделю мы ходили в бассейн каждый день. Вторую-третью неделю – через день. Потом стали настолько безразличны, что купались, только когда гости приходили.

Как-то раз начальник велел нам вычитать «Руководство пользователя». Продукт серьезный, руководство к нему тоже внушительное. У нас в компании есть Technical Writer, то есть профессиональный разработчик технической документации. Это не то же самое, как я когда-то в ЦКБ связи сам писал инструкции к своим разработкам. Нас к этому моменту уже пять тестировщиков, и каждому достается по пачке распечатанной документации. Мы должны желтым фломастером и ручкой сверху в распечатке помечать и править.

Память у меня, как я уже раньше говорил, зрительная. Если я слово видел, то орфографию практически безошибочно помню. Конечно, со стороны это выглядит странно: объясняющийся на ломаном «руинглише» человек приносит пачку правки, где половина – это орфографические ошибки. Наш вице-президент хохочет, как ребенок, листая страницу за страницей. Приходит Technical Writer. Тот ему пачку отдает и просит впредь быть повнимательнее. «А то (кивает в мою сторону) даже Майкл у тебя ошибки находит». Но я был горд, поскольку для меня самого это было неожиданным открытием: я могу за американцем-профессионалом находить орфографические ошибки!

В стране рецессия, 10 % населения получают фудстемпы, а в сфере ай-ти подъем. Количество проданных персональных компьютеров удваивается каждый год. К ним нужен прикладной софт. В нашу компанию периодически кого-то нанимают.

Через месяц после того, как я начал там работать, мне неожиданно позвонил приятель по институту связи, который недавно приехал в Сан-Франциско. У него месяц ушел, чтобы разыскать меня через общих знакомых. Мы встретились, я взял его резюме и на следующий день отдал начальству. Товарищ мой в СССР работал в мелиорации – писал программы, обрабатывающие снимки пустынь и каналов из космоса. Его тут же взяли тестировщиком. Жена товарища училась в МГУ в одной группе с женой Гайдара, тогдашнего российского премьера. Та даже приезжала в Шереметьево их проводить. Через несколько месяцев наш вице-президент подходит к нему и говорит: «Дружок твой работу потерял. Ты ему напиши, пусть к нам приезжает, есть вакансии». Это он в новостях увидел, что Гайдара отправили в отставку.

Новый 1993 год мы отмечали корпоративом в ресторане. Во время празднования подводит к нам президент крохотного китайца со словами: «Вот, познакомьтесь, это наш представитель в Гонконге, китайский еврей». Я присмотрелся к нашему представителю в Гонконге. В принципе китаец как китаец. Но нос чуть с горбинкой и волосы сзади у шеи малость кудрявятся.

Один мой бывший коллега по ЦКБ связи, работающий в США электронщиком, рассказывал, что первый год чувствовал себя на работе, как немецкий шпион в старых советских фильмах: дрожал от страха, что сейчас придут пионеры в красных галстуках и его разоблачат. Я испытывал похожее чувство.

Несмотря на то, что место мое в компании у самого плинтуса, отношение к людям там очень хорошее. Практически любой из русских программистов не отказывался объяснить, если что неясно, хотя кто-то просто не умел объяснять. Но было пару сотрудников, которые сложнейшие вещи умели разложить по полочкам в двух словах и очень понятно.

Но с какого-то момента моё пребывание в компании становится просто невыносимым. Всё началось с того, что в компанию на должность тестировщика взяли жену Гоши – святого для меня человека. Сам по себе этот факт можно было бы расценивать положительно – «нашего полку прибыло», но всё портила одна существенная деталь: два-три раза в неделю Гошина жена приходит ко мне в кубик потрепаться. В компании это принято. Начинает она разговор с безобидной фразы абсолютно на любую тему, а заканчивает всегда одинаково – рассуждением на тему, чтобы я сильно губы не раскатывал, поскольку в американской жизни мне ничего не светит. Компьютерного образования у меня нет! (Институт связи и матфак университета не в счет.) Поэтому даже если на хлеб с маслом я и заработаю, то в приличную компанию, Майкрософт, например, меня не возьмут. Любая моя попытка что-то возразить приводила к тому, что Гошина жена смотрела на меня, как солдат на вошь, и заявляла: «Да что с тобой вообще разговаривать!» Но не уходила, а продолжала экзекуцию.

(Интересно, что пару раз в неделю я подвозил её с работы домой, но в машине она вела себя пристойно.)

Бесит меня даже не тот бред, который она несёт, а то, что я не могу послать её, куда следует, потому что она – жена моего товарища. Ни избавиться от травли, ни разрядиться, высказав ей напрямую, что я об этом думаю, я не мог. Каждый раз меня удерживала мысль, что это чревато разрывом с её мужем – человеком, которому я был обязан если не всем, то очень многим.

Из-за этого я совершенно теряю удовольствие от пребывания в офисе и начинаю подумывать о поисках другой работы. Но куда сунуться с несколькими месяцами опыта?

Неожиданно ситуация разрешается сама собой: в один день из 25-ти инженеров нашей компании сокращают 20. Наше финансирование шло от инвесторов со всего мира, месяц за месяцем. То есть деньги не лежали на банковском счету компании, а поступали на него раз в месяц. Однажды что-то не сработало, и нас всех сразу уволили.

Произошло это в конце апреля 1993 года. Мне предстояло впервые выйти на рынок труда в качестве тестировщика – американского чебурашки с русским акцентом.