Арабская романтическая проза XIX—XX веков

ЧТО НАДО ПОНИМАТЬ ПОД ПОЭЗИЕЙ, И КАКОВЫ ЕЕ ИСТИННЫЕ КРИТЕРИИ

Люди часто говорят о поэзии и часто декламируют стихи. Поэт и художник, историк и философ, монах в монастыре и отшельник в келье, юноша-школьник и девушка-затворница, пастух средь лесов и гор и жнец меж колосьев и снопов, моряк, борющийся с волнами, воюющий с бурей в маленькой лодке, — все они рассказывают о поэзии много различных историй, приписывают ей удивительные свойства, и язык, которым они говорят о ней, приближает то, что в душе у каждого, к вершинам истинной поэзии. Все они читают стихи в часы одиночества, напевают их, когда остаются наедине с собой и слушают бесконечные повести своего сердца. Но если бы ты спросил любого из них о поэзии, о том, как понимает он это маленькое слово, языки бы их онемели, губы беспомощно дрогнули, и ты бы увидел улыбки, порой растерянные, порой насмешливые, порой наивные, наполненные ощущением радости бытия.

Поэзия! Разве о поэзии спрашивают?

Поэзия — это сама жизнь. Она заключена в красоте жизни и ее безобразии, в ее тиши и шуме, в спокойствии и буре, во сне и пробуждении, в каждом ее образе и каждой ее краске.

Поэзия! Разве о поэзии спрашивают?

Поэзия, друг мой, это то, что ты распознаешь в гуле ветра и реве морей, в смущенной улыбке цветка, над которым жужжит пчела и порхают мотыльки, в щебете птицы, который уносится вдаль, в звоне мечтательного ручья, напевающего среди полей, в шуме бурной реки, устремляющейся к морю, в восходе солнца и в угасании звезд — во всем, что ты видишь и слышишь, что ты ненавидишь и любишь, чему ты доверяешь, чего боишься. Разве после этого ты спросишь меня о поэзии?

Так ответит тебе поэт, так скажет художник. Историк же пояснит тебе: «Поэзия — это то, что воплощает в себе обычаи народа и его нравы, убеждения и заблуждения, добродетели и пороки, то, что дает тебе яркий и верный образ исторической действительности». И добавит: «Разве поэзия, друг мой, не то, что заставило тебя остановиться в храме бытия, научило тебя мудрости и пело тебе песни жизни и ее молитвы?» Отшельник скажет тебе: «Поэзия, сын мой, это все, что воспевает славу Аллаха в небесах и на земле, что вырывает неверие и сомнение из сердца человека». Аскет скажет тебе: «Поэзия, брат мой, это то, что учит душу любить смирение и благочестие, что удаляет ее от мирской суеты, чтобы внимать голосу Аллаха».

Юноша скажет тебе: «Это то, что поет в моем сердце, опьяненном вином жизни». Девушка скажет тебе: «Это то, что я слышу из уст красивого юноши, когда он садится рядом со мной и я забываю весь мир». Пастух скажет тебе: «Это моя прекрасная утренняя песнь, когда я пасу в горах овец и слежу за птицей, что парит над горными вершинами, это вечерние мелодии моей свирели, когда я возвращаюсь домой и в сердце моем ликует счастье, а в глазах сверкает радость». Жнец скажет тебе: «Это те веселые песни, которые распевают юноши и девушки, когда выходят в поле, чтобы собирать спелые колосья и вязать пышные снопы». Моряк скажет тебе: «Это волшебная песня, которую я пою среди ужасов моря и рева волн, она заставляет меня забыть об опасностях морской пучины и рождает в руках богатырскую силу, а в сердце — решимость молодости».

Так ответят они тебе о поэзии. Каждый из них раскрыл перед тобой свою душу и вложил мечты своего сердца в это слово, малое и великое одновременно.

Что касается меня, то я не хочу тебя запутывать и скажу так: «Поэзия — это все, о чем они говорили тебе, все это правда», — и замолчу. Потому что я уверен — душа твоя растревожена, и время от времени ты вновь станешь спрашивать себя: что же такое поэзия? Тогда я возьму тебя за руку и поведу по широкому, ясному пути, на котором нет ни шипов, ни терний.

Я буду беседовать с тобой о поэзии спокойно, без принуждения и насилия, как беседуют друзья лунной летней ночью. Я попытаюсь сделать свой рассказ о ней доступным, ясным, простым, попробую нарисовать тебе отвлеченный образ поэзии и дать правильный — или по крайней мере близкий к правильному — критерий для понимания ее и суждения о ней. Рассказывая о поэзии, я постараюсь быть по возможности кратким, потому что не хочу отнимать у тебя много времени.

Поэзия, друг мой, — изображение и выражение.

Изображение той жизни, что окружает тебя, — поющей, смеющейся, веселой или хмурой, скорбной, плачущей; кроткой, мечтательной, удовлетворенной или смятенной, бунтующей, гневной. Или же она — изображение впечатлений об этой жизни, которые ты ощущаешь в глубинах твоего сердца, в колебаниях твоих мыслей, волнениях души, трепете дерзновенных мечтаний, впитавшее в себя силу и жизнь. Люди читают стихи и понимают, что перед ними — живой человек из плоти и крови, наделенный сердцем и чувствами, потому что они ощущают, что стихи — часть души поэта, аромат его чувств, кусок сердца самой жизни. Стиль поэзии бывает жесток, как буря, когда она выражает неприятие жизни и волнение чувств; он бывает мягок, как лунный свет, когда она выражает удовлетворение жизнью и душевный покой, бывает ласков и нежен, как звуки далекой свирели, когда поэзия отражает мечты жизни и тайную беседу любящих сердец; бывает скорбным и мрачным, как глубокая тьма, когда она выражает горе жизни, людские печали.

Правдивое изображение, создаваемое воображением поэта, ярче, чем картины, возникающие в воображении обычных людей. Прекрасное художественное выражение, которое является живым человеческим воплощением заключенного в нем смысла, — именно это ты должен искать, читая стихотворение или поэму, перелистывая поэтический сборник. Если ты найдешь его, знай: перед тобой подлинная поэзия, а если нет, то прочтенное тобою — поэзия поддельная, которая ничего не стоит на рынке вечности.

Когда ты найдешь «правдивое изображение» и «верное выражение», тебе не важно, будет ли то лирическая поэзия, поющая о душевных переживаниях и человеческих чувствах, или эпическая, которая повествует о жизни такой, какова она есть, либо рисует тебе ее идеалы, рожденные мечтой, или же поэзия изобразительная, представляющая реальные состояния души, картины жизни и явления действительности. Если же ты убедишься, что в руках у тебя плод щедрого таланта и верного, живого воображения, то самое важное для тебя — понять, читаешь ли ты высший образец человеческой поэзии, который поднимается почти до самых вершин вдохновения, или же образец поэзии низкой.

Чтобы уловить это, посмотри, относится ли прочтенное тобой к тому виду поэзии, что расширяет горизонты восприятия мира в твоей душе, делает ее более чувствительной, чем прежде, к биению жизни, так что ты начинаешь постигать ее смысл и слышать ее звуки лучше, чем раньше, и на мгновение забываешь все мирское и погружаешься в мир абсолютной красоты, созданной для тебя поэтом, подаренный им тебе. Говорю тебе: посмотри, и если это так, то знай: ты читаешь божественную поэзию, какая редко встречается в жизни, — а если нет, значит, ты читаешь ее более низкий образец.

Мне кажется, такова поэзия, друг мой, и таков критерий, с помощью которого я отличаю поэзию и ее идеалы от всего прочего.

Однако прежде, чем покинуть тебя, скажу: этот критерий потребует от тебя, если ты будешь ему следовать, бросить множество поэтических кумиров и стихотворных сборников в огонь или в мусорную корзину. Если у тебя нежное сердце и чувствительная душа, я искренне советую тебе не пользоваться этим критерием совсем, друг мой, и если у тебя был свой критерий для оценки поэзии в мире литературы, то довольствуйся им.

А если ты предан литературе и искусству так, что тебя не огорчает вид людских кумиров, горящих в аду жизни, и душа твоя не тревожится, а чувства не волнуются при виде многих книг, сгинувших во тьме безразличия и распространяющих вокруг запах тлена, тогда бери этот критерий и честно пользуйся им; я ручаюсь, ты получил точный критерий, с ним ты сможешь отличить поэзию вечную от поэзии традиционной и банальной.

Перевод К. Аверьянова.

ПРОБУЖДЕНИЕ ЧУВСТВ И ЕГО ВЛИЯНИЕ НА ЧЕЛОВЕКА И ОБЩЕСТВО

Ты внемлешь поэту и ощущаешь, что перед тобой божественный, благородный дух, который возносит тебя к горизонтам истины, искусства, красоты и наполняет чувствами, пылкими и священными. Ты слушаешь другого и убеждаешься, что это лишь простая наивная речь, отличающаяся от речи обычных людей только певучестью, непрерывностью рифм и красотой выражения. Слушаешь третьего, и тебе кажется, что ты исхлестан плетью или что тебя ведут на казнь.

Ты внемлешь певцу или музыканту, и душа твоя пробуждается, чувства в смятении, воображение твое воспламеняется до предела и, кажется, вот-вот вспыхнет ослепительным факелом фантазий, воспоминаний и грез. Ты слушаешь другого и не слышишь ничего, кроме сладостного голоса, красиво сложенных куплетов и нежного напева; удовольствие, которое ты при этом испытываешь, облегчает тебе тяготы и невзгоды жизни. Слушаешь третьего, и тебя одолевает дремота или раздражение.

Ты видишь картину художника или скульптуру ваятеля и испытываешь высокое душевное наслаждение, которое уносит тебя к высотам вдохновения. Ты видишь другую и чувствуешь в душе только слабую, вялую заинтересованность. Видишь третью, и душа твоя остается спокойной и безмолвной, как будто ты ничего и не видел, или же ты с отвращением устремляешься прочь.

Вот народ, один из народов земли, — он работает, трудится, сеет и пожинает самые спелые и вкусные плоды. У него есть зрелая литература, высокоразвитая наука, он ведет цивилизованный образ жизни и стремится к идеалам, еще более высоким и прекрасным, скрытым во мраке неизвестного. А вот другой народ, погруженный в бездеятельность и праздность, склонный к лени и расслабленности, не работающий, не производящий, не приносящий человечеству добра. У него нет ни искусства, ни науки, ни литературы, ни стремлений. Он живет, как стадо овец в поле или стая зверей в горах.

В чем же секрет этого очевидного различия между ними?

Ты скажешь: свобода. Когда художник свободен в своем искусстве, он открывает новые горизонты волшебной красоты и поднимается над другими, над теми, кто не дает своему искусству свободы жизни.

Что ж, хорошо. Однако то, что можно отнести к художнику, нельзя отнести к народу, потому что часто приходится видеть народ живой и деятельный, в жилах которого — бурлящая кровь и воля к жизни, но при этом у него нет свободы, которая соответствовала бы плодам его труда и его жизненной силе.

Итак, подобное объяснение я считаю неверным и полагаю, что действительной причиной этого различия является пробуждение чувств, а не свобода. Потому что свобода художника в его искусстве. Она — следствие духовного бодрствования, его плод. Если в сердце поэта и вообще любого художника чувства не дремлют, он независимо от собственной воли обретает самобытность, позволяющую ему ощущать себя живой, деятельной силой, которая не может подчиниться никакой другой силе и не может не проложить себе свой собственный путь к славе и жизни; он обретает достоинство, которое не растворится в другом и не унизится до уровня подражательности. Поэтому душа поэта становится живым, ярким факелом, разгорающимся в сердце жизни, птицей, поющей в небесах о мыслях и чувствах людей.

Если пробуждаются чувства в душе народа, в его груди оживают, несмотря ни на что, те пылкие страсти и пламенные стремления, которые были скованы в ночи долгих веков. Тогда у него появляется самосознание — сказав «самосознание», мы этим сказали все, — и он ощущает себя частью человеческого общества, долг которого — работа и труд во имя желанного человеческого совершенства, во имя жизненных идеалов, во имя истины, силы, красоты.

Обратившись к истории и фактам, чтобы найти подтверждение сказанному, укажем на аль-Мутанабби^{110} — арабского поэта, на Бетховена — немецкого композитора, на Уотса^{111} — английского художника, на Микеланджело — итальянского скульптора. У каждого из этих великих людей были современники, выступавшие против них или идущие с ними по одному пути. Однако они выделялись среди современников поразительной гениальностью и снискали бессмертную славу.

Почему же человечество одарило их такой славой, в то время как другие художники и поэты, жившие в ту же эпоху, не удостоились даже десятой ее доли?

Причины этого — в пробуждении духа этих людей, которое было неведомо их современникам. Вечное бодрствование духа, глубокое и возвышенное, оно наполняло их чувством жизни, ощущением своего «я». А тот, кто глубоко чувствует свое «я», уважает себя и возвышается над уровнем обыденности. Тот, кто глубоко чувствует жизнь, не может быть эхом, повторяющим чужой голос, или застоявшейся лужей, поверхность которой отражает чужую тень. Нет, он будет бескрайним морем, шумящим и рокочущим, таящим в своей глубине силу душевного пробуждения, решимость и страсти.

Именно этот вечно бодрствующий дух дал аль-Мутанабби возможность познать законы жизни, установления и обычаи общества, что было недоступно его современникам; этот же дух наделил его живым, гармоничным стилем, исполненным силы и красоты.

Именно эти недремлющие чувства создавали в душе Бетховена поэтическую атмосферу неземных бессмертных мелодий, наполняли его музыку радостью, танцующей в лунном свете, болью страдания в горестной тьме, мечтами, поющими заре светлые гимны, страстями, пылающими огнем ликования и тоски, — всем тем, что есть в этой бушующей жизни, в человеческом сердце.

Это пробуждение чувств помогало Уотсу воплотить смысл жизни, любви, смерти в линиях и красках; из грез, ощущений и мыслей оно создавало для него волшебные картины, какие не могли возникнуть в воображении других.

Эти чувства указали Микеланджело недостатки скульптур его времени — болезненность, бледную, изможденную красоту, которая казалась безобразной, уродливой художнику, наделенному свежестью ощущения и здоровым вкусом. Это побуждало его возродить умирающее искусство, вдохнуть в него душу, чтобы оно смогло отразить величавую красоту силы.

Обратимся к арабской нации. Вчера, когда дух ее не дремал, а чувства были пылкими и кипучими, она вела за собой народы мира, была посланцем цивилизации и света. А потом, когда притупились ее чувства и она перестала осознавать свое «я», ощущать жизнь, она оказалась в хвосте каравана человечества, сонная, пережевывающая мечты прошлого.

И вот сегодня она пытается опять восстать и бодрствовать, потому что душа ее вновь пробуждается.

Существует явление, которое на первый взгляд может показаться странным и вызвать недоумение и споры. Оно заключается в том, что литература и искусство очень часто расцветают во времена революций и переворотов среди разбросанных трупов и потоков крови. Более того, бывает, что литература и искусство в это время становятся прекраснее и ароматнее, глубже раскрывают смысл жизни, чем в дни спокойствия, безмятежности и мира.

Мне это не кажется ни странным, ни удивительным. В этом я вижу логическое следствие состояния духа бунтующей нации, так как революции происходят только тогда, когда сердца полнее чувствуют жизнь, неудовлетворенность настоящим, устремленность в будущее, страсть к неизвестному.

Вот что такое пробуждение чувств в глубоком и общем смысле слова. Народ, пробудившись, расширяет горизонты жизни, он достоин пользоваться лучшими плодами искусства и истины. А источник искусства — в духовной жажде, которая воспламеняет души, в тех мятежных чувствах, которые будоражат сердце народа. Иными словами, источник искусства — в глубоком духовном прозрении, которое мы назвали пробуждением чувств. Таково подлинно живое искусство, не довольствующееся одной оболочкой без сердцевины.

Из сказанного ты поймешь, что пробуждение чувств — это дух деятельной плодотворной жизни, которая шлифует таланты и разжигает огни дарований.

Перевод К. Аверьянова.

КРОВАВЫЕ СТРАНИЦЫ

…То была далекая жизнь… Блеснула, словно заря, и исчезла, как сон, погибла во мраке могил.

То была прекрасная жизнь… Проплыла розовым облаком в небе бытия, промчалась рекой, в чьем пении звенели мечты о море, а потом превратилась в безмолвный ручей в долине смерти…

То была волшебная, поэтическая жизнь… Вчерашний день соткал ее из райских сумерек и рассветов, судьба украсила ее весенними цветами.

Далекая, давно минувшая жизнь… Сияла, словно звезды, и испарилась, как облака, исчезла, будто аромат цветов.

Молодая, полная мечтаний жизнь… Купалась в море ночей и дней, разметав по волнам свои золотые локоны, пока не схватила ее судьба и не утащила в свое далекое жилище. А там, во мраке темной, ужасной вечности, страдает эта несчастная жизнь, одиноко плачет среди скал.

…Мы шли к лесу, шорох полей рассказывал нам о любви и жизни. Небо укрылось за нежным прозрачным облаком, как будто оно вуаль гурии, дочери снов. Или плащ одного из ангелов рая.

Лес в лунном свете казался видением пророка или мечтой поэта. Хмельная любовь, покачиваясь, шла впереди меж дремлющих лугов в безмолвии ночи; на плечах ее было одеяние, сотканное из предрассветного тумана, прекрасное, словно весенние облака. Вокруг нее пели дочери весны, и голоса их были нежнее журчания ручьев средь полей.

Когда мы подошли к лесу, то услышали, как соловей пел гимн луне. Мы услышали лиру любви, звенящую где-то рядом. Мы услышали твой прекрасный, чистый голос, который пел, вдохновленный красотой, о дочь ночи, о повелительница снов.

Когда мы сели под сенью оливы и цветущих деревьев миндаля, соловей умолк, а лира любви вздыхала в твоих руках, о дочь ночи, о повелительница снов. И гимны любви долетали до нас откуда-то издалека.

Мы долго слушали их, пока полная луна не оказалась в середине небесного купола и не засверкали ночные звезды. И в этот миг я почувствовал, что любовь кипит в моем сердце, и жизнь рвется с моих уст.

Такою была моя жизнь вчера, когда душа моя была словно фимиам, разливающийся в храме любви, словно вино, текущее к ногам красоты, словно божественный гимн, воспевающий бытие…

Такою была моя жизнь вчера, когда в сердце моем трепетали чудесные видения любви, словно покрывала райских дев в сиянии луны, когда в груди моей шелестели мечты первой молодости, будто волны озера, розовеющие в лучах прекрасной зари…

Такою была моя жизнь вчера, когда это взволнованное сердце источало аромат жизни, пылало огнем вечности и разрывалось от чувств и мечтаний. Когда душа моя преклонялась перед алтарями прекрасных лесов, слагая молитвы любви и песни всех времен года.

Такою была моя жизнь вчера, когда сердце мое было опьянено вином жизни, а в душе звучали песни бытия и кружились в танце мечты, словно лесные нимфы.

Такою была моя жизнь вчера; но то, что создал вчерашний день в тумане зари, усыпанном звездами, разрушил ужас, укрывшийся в недрах мрачных пещер, разметали демоны тьмы.

Такою была моя жизнь вчера, а сегодня увял среди льдов смерти тот небесный, чистый цветок, который удерживал меня в этом мире, я остался один среди скал, воспевая не возлюбленную свою, а смерть и могилы.

Перевод К. Аверьянова.

ПЕСНЯ БОЛИ

Как горька ты, о боль, и как мучительна!

О горечь, которая наполнила реки жизни волнами слез и отметила горизонты мира знаками окровавленных душ!

О страшная, зловещая десница, которая оторвала от уст сердец чаши мечтаний и разбила их, а вино душ вылила в пещеру тьмы.

О ужас, черты которого страшат нас, воспоминания о котором пугают нас!

Ты — жуткая боль, которую мы любим и которой боимся.

Ты — вечный и прекрасный луч, который опоясал зарею тьму души моей, украсил ее звездами и увенчал утренним светом!

Ты, ты — божественный, благородный голос, который вдохновляет нас небесными гимнами и учит, как петь человечеству песни красоты.

Ты, ты — удивительный волшебный источник, который украшает пути человечества, обагренные кровью, алыми розами жизни.

О божественная, благородная боль, которую мы любим и которой боимся! Разве могут губы, пьющие нектар жизни, не опалиться ее огнем? А цветок, распустившийся до весны, — разве могут мечты его не бояться стужи? А человеческая душа, объятая зарей, — разве могут не плясать в ней ужасы тьмы и не мучить ее демоны ада?

Преклоним колени, о жизнь, у ног этого прекрасного исполина, устремившего свой взор за пределы бытия.

Падем ниц, о ночи и дни, перед теми огненными крыльями, раскаленными болью сердец, которые уносят людские души к далеким пределам вечности и низвергают их во тьму жизни. Туда, где волнуются неясные чувства бытия, где рождаются сомнения в сердцах людей, не утихают печали судьбы. Туда, где слагал аль-Маарри^{112} свои «Лузумийят»^{113}, пел Хайям свои рубаи, где бессмертные читают евангелие жизни!

Споем, о сердце мое, гимн горьких нескончаемых печалей!..

Послушливо преклоним колени, о бытие, перед той божественной силой, которая отливает из крови стонов людских самое святое в этом мире, самое совершенное во все времена и создает из тьмы сердец волшебное вечное утро, которое не затянут тучами никакие ветры!..

Восславим, о ночи и дни, те чистые розовые лучи, из которых вырастают вокруг кровавых ручьев мечтаний священные огненные цветы, наполненные ароматом страданий Маджнуна^{114} и его песен. Споем, о сердце мое, песнь горьких нескончаемых мук!

Обратим смиренную молитву, о живущие, к тому волшебному туману, который укрывает своим покровом обрученных с поэзией и погруженных в мечты!

Воспоем, о ночи и дни, славу того неугасимого факела, который осветил человечеству темный путь жизни и привел его к древу познания, растущему только на берегу реки слез и горя. Споем в тишине, о сердце мое, песнь горьких нескончаемых страданий!

Славьтесь же, о рыдающий лес, о печальная долина, о безмолвная пещера, о молчаливое смятение, о жизнь, залитая кровью, о потерянное человечество, увенчанное терновым венцом, омытое слезами, ступающее по огненному ковру страданий; воспоем все вместе ту боль, которая превращает поэта в странную, таинственную лиру, брошенную на перекрестке ветров бытия, звенящую песнями любви и красоты!

Споем, о сердце мое, печальное и страдающее, гимн боли, горькой от слез, и пусть будет он вечно будоражить тьму!

Перевод К. Аверьянова.