Арабская романтическая проза XIX—XX веков

Я И ДИТЯ

Вдали от городской суеты, у дороги, ведущей ко дворцу, который еще недавно принадлежал хедиву Исмаилу^{104}, на берегу почитаемого египтянами Нила — кормильца долин Изиды, — реки, несущей и оплакивающей останки молодых девушек^{105}, принесенных в жертву и брошенных в ее глубины, красуется роскошный сад, открытый для всех, лелеющий грезы своих задумчивых посетителей.

Ясным, светлым утром я отправилась в этот сад и, отбросив привитые цивилизацией привычки, растянулась на прохладной земле так, как это делают жители степей — бедуины, располагаясь на песке пустыни. Я лежала на зеленой мягкой траве в тени деревца, а у ног моих находилась одна из статуй.

Вблизи не видно было никого, кроме двух англичанок с тремя детьми. Не прошло и нескольких минут, как один из них, мальчуган лет четырех, оказался неподалеку.

— Подойди ко мне, малыш! — позвала я его.

Он подошел с робкой улыбкой.

— Садись ко мне на колени, — сказала я.

Он молча послушался. Почувствовав тяжесть его маленького тела, я вспомнила моего единственного погибшего брата. Волнение сердца устремилось к моим губам и к векам, по которым заскользили слезы. Я наклонилась к ребенку и прильнула к его щеке, впитывая ее сладость, выливая в поцелуях мое страдание, поднявшееся изнутри, словно туча из-за моря.

Как сладко целовать детей и как приятно наслаждаться их улыбкой!

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Роберт, — ответил он.

Я стала рассматривать его лицо, оно являло шедевр английской красоты: тонкое, прозрачное, как будто изваянное из застывшего сока розы и жасмина. Рот — маленький и нежный, как розовый бутон, золотистые волосы падают на высокий лоб. Цвет его голубых глаз был подобен лазури бездонного моря, по которому скользнул последний луч заходящего солнца. Они походили на одни знакомые мне глаза — своим внешне твердым взглядом и скрытым жаром, своей прелестью и игрой.

Я внимательно разглядывала красивое лицо ребенка, потом сказала ему:

— Откуда у тебя такие глаза, Роберт, кто дал тебе их голубизну?

Он, поняв только слова «кто дал тебе», ответил:

— Мама.

— Мама твоя занята тобой, — сказала я, — а кем работает твой отец?

— Папа — офицер, и я тоже военный, как папа, — ответил он, мило, по-детски картавя.

— Ты красивый, — сказала я, — и я люблю тебя, Роберт, дай мне твою ручку.

Рука ребенка была необыкновенно приятна, так же как его улыбка. Я взяла руку Роберта, стремясь прочесть по ней предначертания его судьбы, — квадратную руку, с сильным большим пальцем, на которой отчетливо выделялись линии жизни, ума и сердца, а бугор Марса был грозно приподнят на маленькой ладони.

Я посмотрела на этот бугор и стала шепотом рассказывать мальчику:

— Эта рука, которая сегодня тянется только к росинкам и цветам, эта маленькая нежная рука станет рукой солдата. Она будет сжимать меч и штык, будет рассылать смертоносный огонь из пушечных жерл, будет убивать людей, не заботясь о том, были они злыми или добрыми…

— Я военный, как папа! — закричал Роберт, топнув ногой.

— Да, Роберт, — продолжала я, — со временем, когда ты вырастешь, то станешь солдатом. Тебе очень пойдет военная форма, очень, однако сегодня, в этом детском костюмчике, ты более миловиден. Тебе будут улыбаться женщины — они любят военных, так как позолота на военном мундире уводит их от будничной действительности в мир грез. Эта маленькая слабая рука станет большой и сильной, будет мучить людей, причинять им несчастья и убивать. Она возьмется за орудия разрушения и гибели. Твои прекрасные глаза превратятся в глаза палача, которого вид крови оставляет равнодушным и жестокосердным. А твое сердце? Ты увидишь, каким будет твое сердце, которое сегодня чувствует и постигает еще очень немногое!..

Уподобишься ли ты тем, кто не отдает себе отчета в собственных стремлениях? Они играют, смеются, наслаждаются, тоскуют, но никакого следа в их сердцах не остается. Радости и печали проходят мимо них, как капли дождевых туч, которые, падая на стекло, вскоре бесследно исчезают. Или же ты уподобишься тем, кто чувствует в себе бессилие и ярость, а притворяется величавым и благоразумным…

Ударит ли тебя когда-нибудь женская рука так, чтобы на твоих глазах выступили слезы любви, вонзится ли в твое сердце кинжал отчаяния?

Скоро, Роберт, ты повзрослеешь. Скоро ты узнаешь, что такое жизнь, и почувствуешь себя одиноким среди людей. Тебя будет мучить ответственность и истощать борьба, жечь пламя мысли и расплавлять огонь безумной любви. Ты испытаешь духовную жажду, ты станешь человеком. Как ужасны эти слова! Завтра ты станешь человеком, то есть и животным, и божеством одновременно!

Я умолкла и сидела в раздумье среди тишины окружавшей меня природы. Вдруг где-то вдали послышался голос муэдзина, призывающего верующих к молитве.

— Слышишь ли ты этот голос, Роберт? — спросила я.

— Да, — ответил он.

— Скоро, Роберт, — продолжала я, — ты узнаешь, что означает язычество, христианство, ислам. Скоро ты поймешь, что такое религиозный фанатизм и шовинизм, исступление и нетерпимость, антипатия и эгоизм. Скоро ты узнаешь, что из тех же тканей, из которых шьют подвенечное платье, делают и саван для мучеников. Скоро ты увидишь, как одни народы уничтожают другие потому, что те собрались вокруг куска ткани, окрашенного в иной цвет, чем их ткань. Скоро ты увидишь все это, Роберт, и примешь в этом участие, потому что ты солдат, как и твой отец.

Я ушла, не поцеловав ребенка, не сказав ему приветливого слова, потому что мною владел страх перед человеком завтрашнего дня, а он не поцеловал меня, потому что я не угостила его ни конфетами, ни пирожным.

Перевод О. Фроловой.

ГДЕ МОЯ ОТЧИЗНА?

Когда до меня доносятся звуки родных имен,

Я, начертав на листе бумаги имя своей отчизны и припав к нему губами,

Перечисляю ее страдания, гордая тем, что и у меня, подобно другим, есть свой отчий край.

Затем наступает череда холодных раздумий, я понимаю всю неразрешимость проблем,

Моя голова склоняется под тяжестью мыслей;

И не успеет мысль обратиться в чувство,

Как меня охватывает глубокая подавленность,

Ибо я являюсь той единственной, у кого нет родины.

Утром меня будит прощальный армейский рожок. В мелодии медных труб слышатся ноты, омраченные слезами разлуки и окрыленные призывом к безудержной храбрости. Я не терплю победителей, но мечтаю о той минуте, когда смогу влиться в их ряды, чтобы в их богатстве нашла забвение моя бедность, а в их могуществе — мое унижение.

Когда движутся колонны угнетенных народов, склонив знамена пред гробами героев, павших в борьбе, и возгласы опьяненных свободой заглушают скорбные стоны вдов и матерей, я мужаю и крепну, ибо я дочь народа, ставшего на путь созидания и прогресса, а не наследница былого величия, ждущего своего заката.

Но с их уст срывается шепот, который гулко отдается в моих ушах. «Ты не наша, ибо иного племени», — шепчут первые. «Ты не наша, ибо ты иного рода», — вторят другие.

Так почему же я стала той единственной, у кого нет родины?

Родилась я в одной стране, мой отец — в другой, моя мать — в третьей, живу я в четвертой, а призрак моей души витает повсюду. Так какой же стране мне принадлежать, какою дорожить?

Мертвые уходят, оставляя свой опыт и мысли, которыми внуки пользуются, национальное достоинство, которым внуки гордятся, древние традиции, которым внуки остаются верны. Я же унаследовала от предков лишь непомерную ношу, что стесняет мои руки и грудь. Ношу, при попытке избавиться от которой и убежать наливаются ноги свинцом. Вот я и иду своим путем к Голгофе. Тычут в мою сторону пальцами ехидные насмешники, но никто не протянет руку милосердия, помощи и сострадания.

Имуществом моих предков завладели те дальние стяжатели, а отрекись они от наследства, завладели бы эти ближние, чье бесстыдство обращает мои добродетели в порок и чья праздность и зависть отказывают мне в праве на благо, что досталось мне по́том и слезами.

На каком же языке говорить с такими людьми и как с ними общаться? Ограничиться языком соплеменников, который, по их мнению, не принадлежит ни мне, ни мне подобным? Или удовольствоваться языком чужаков, в чьих глазах я непрошеная гостья? Стать ревнительницей древних традиций, на которые ныне ополчились реформаторы, или поборницей новейших идей, чтобы оказаться мишенью для стрел ретроградов?

Если склонюсь перед непомерной гордыней, то меня назовут угодливой, заискивающей прислужницей, а если своим оружием сделаю откровенность и щитом высокомерие, то падет на меня железная длань, будут меня хулить языки «братьев» и отпрянут от меня «спасители», ибо их удел есть спасение собственных душ.

Так зачем суждено мне быть дочерью родины, не познавшей любви сыновей, и зачем стать мне той, у кого нет отчизны?

Каждая нация твердит о своем величии, превосходстве идей и бескорыстной заботе о благе ближнего, — так кем восхищаться?

И каждая нация, только она одна, стоит на страже свободы и печется о равенстве, справедливости и братстве, — так кому верить?

И каждое вероисповедание, только оно одно, несет своим верующим истину и добродетель при жизни, а рай и святость с кончиной, — так какой вере принадлежать?

И каждая партия считает свой курс истинным и непогрешимым, а каждый ее член сознательно жертвует своим личным благом ради общественного, — так кому отдать свой голос и в чьи ряды вступить?

Ничего я не слышала о других странах, пока не пробудился к ним мой интерес.

И не замечала геройства и силы народов, пока не возжелала тех же качеств и своему.

И не внимала голосу иных людей, пока не стал он голосом моих скорбей и надежд.

И не различала человеческих достоинств и пороков, пока не постигла собственных.

И не обращала внимания на взаимные обвинения в излишней пристрастности ко всему своему, пока не нашла в себе того же пристрастия.

И не представляла ни шири земли, ни высот поднебесья, ни границ у пустынь, ни глубин у морей, ни просторов вселенной, пока не охватила меня тоска по ним, словно все это и есть моя родина, где звенят напевы моего детства и ждут верные и любящие сердца.

Так почему безрассудно и бесцельно тратятся силы моей любви, а силы моей безысходной грусти сливаются воедино, чтобы оставить меня в этом мире одной, той единственной, у кого нет родины?

В воздухе моей родины витает дух вдохновения и пророчества, а в лучах солнца струится великолепие. Здесь за личиной бессилия и слабости кипит неуемная жизнь, и вездесущие тени богов несут неусыпный дозор.

Поутру с долин и вершин, со скал и родников, с лугов и рощ устремляются ввысь помыслы моей страны и, достигнув небесной гармонии, собираются с приходом сумерек вместе, словно держат совет об устройстве новых миров.

Я люблю запах земли моих предков и пахучий дурман изборожденных плугом полей.

Я люблю камни, травы и капли воды, притаившиеся в расщелинах валунов.

Я люблю пышные кроны деревьев, скрывающиеся в глубинах долин или возвышающиеся над далеким морем.

Я люблю ухабистые дороги, исчезающие в чреве чащоб или петляющие, подобно змеям, по горным склонам: кажется, что золотистая пыль этих простирающихся без конца и края дорог достигает солнечного лика.

Но разве достаточно любить какую-то вещь, чтобы счесть ее собственной? Вот и я, несмотря на безграничную любовь к своей родине, смотрю на себя как на беглянку и изгнанницу, у которой нет родины.

Мне довелось испытать патриотизм разного рода: патриотизм мыслей, патриотизм вкусов, патриотизм устремлений.

А этот патриотизм сродни священному — патриотизм сердец.

Я нашла в мире понятий все, что знала в мире чувств, не сыскала лишь того заветного уголка, где формы ни с чем не сравнимы, а идеи возвышенны.

Взрастили меня сыны моего отечества, а воспитали меня сыны чужих отечеств. Помогали мне сыны моей земли и помогали мне чужеземцы.

Трудно выделить среди моих соотечественников того, кто больше других осыпал меня упреками, и довольно я натерпелась от иноплеменников.

Так какой меркой отмерять мне сынам отечества и почему я стала той единственной, кто не знает, где ее отчизна?

О счастливцы, имеющие отечество и соотечественников, дайте познать и вкусить от вашего счастья!

Прежде я была довольна, что нет родины ни у науки, ни у философии, ни у поэзии, ни у искусства, а теперь познала, что и ученый, и философ, и поэт, и художник имеют отчий край. Познала слабость людей, которые, если желают сна и покоя, ищут для своего усталого тела блаженного ложа, а не прохлады и зноя бескрайних просторов и всепоглощающих океанских пучин.

О древний философ! Преклоняюсь пред тобою, сломившим печать молчания. Пред тем, кто, открыв чудодейственность знаков мысли, со вздохом сказал, словно бросая вызов векам: «Я хочу иметь друга, ради которого стоит умереть».

А сейчас я, верная твоей памяти, преклоняю колена и повторяю тебе вслед: «Я хочу иметь отчизну, ради которой стоит умереть — или жить».

Перевод В. Рущакова.

ПЕСНЯ РЕКИ АС-САФА^{106}

Айн-Зхальта — живописно расположенное селение, известное всем, кто проводит лето в горах Ливана. Но еще красивее этого селения хвойные леса, окружающие его. Однако прекраснее и того, и другого вид реки ас-Сафа, текущей у подножия гор. В нескольких метрах от нее бежит река аль-Каа. И каждая ведет свой бесконечный рассказ, который слушают склоненные над водой деревья, одетые в зеленый шелк. Обе реки стремительно несутся, жалуясь, бунтуя, и вослед им стонет душа долины, а воды их все бегут вперед, пока не сольются в поцелуе с водами Великого моря.

Здесь одна за другой протекают картины земной жизни, здесь тают частицы небесного эфира. Сюда слетаются соловьи Орфея, чтобы почтить память Эвридики, сердце которой разбито. Здесь вздыхают ароматы, насыщенные любовью, и розы превращаются в волшебные лучи. Здесь радуга свершает омовение и отдает воде свои вечные краски, которые тотчас становятся серебряными звуками, но затем вновь радуга извлекает эти краски из крови застывших грез. Здесь небосклон излучает тончайшие золотые нити, поверяя земле свои тайны. Здесь дремлют тени меж век дочерей моря и сливается свет с мраком, здесь переплетаются сон и явь. Здесь рыдают горлицы поэзии, и сирены поют свои песни. Здесь прикосновения нежного зефира наполнены страстью и пылкой любовью.

Здесь резвятся волны, даря друг другу взгляды и улыбки. Здесь резкие очертания берега разрывают мягкий сумрак ночи и неверный свет дня. Здесь в трепете листьев на ветвях — приветные взгляды звезд, а в покачивании и игре ветвей — тайные знаки владыки откровения и небесного вдохновения. Здесь ночь огней и заря мрака, здесь рождаются непостижимые ощущения, мелодии, краски.

Когда рассвет скользит по вершинам гор, он видит свое отражение в этом хрустальном зеркале — видит символ молодости с ее надеждами, прекрасными, как цветы, и крылатыми, как птицы. Потом приходит закат и льет в глубины этого зеркала горечь своей печали, печали изменчивых взглядов, погасших улыбок, нахмуренных лиц, печали губ, шепчущих молитву, и губ, сжатых в молчаливом раздумье.

Здесь стонут лютни скорби, оплакивая израненное сердце. И в каждое мгновение кажется, что они испускают дух с громким рыданием, в нем — затаенное страдание и долгое терпение, но в нем же отзвуки славы, величие отваги и гордость, непокорность души.

Но воды не живут и не умирают — они воскрешают память о прошлом и шепчут свои пророчества, предсказывая будущее, вторят крикам восторга и повторяют стоны печали. Здесь одна из загадок жизни и одна из тайн времени. Однако и я сама — загадка, еще сложнее этих загадок, я сама — тайна, еще глубже этих тайн. Я брожу одиноко по печальному берегу, смотрю и не вижу, слушаю и не понимаю, ищу и не нахожу, стремлюсь постичь и не постигаю. Сердце мое бьется в унисон с сердцем таинственной реки, душа моя — кифара грез и мелодий. Словно живая загадка, я блуждаю в тени ветвей, стараясь раскрыть тайну реки, но вижу в ней только свое отражение. Я хочу разбить его, уничтожить, хоть и люблю его!

В час, когда умирает день, я отправилась к истоку реки и села на камень, который возвышался средь водного потока, вытекающего из груди огромной скалы.

Мне казалось, что вокруг меня витают фантастические призраки, вдыхая сладостный аромат, исходящий от волос дочерей моря. Боги четырех ветров играют минутами вечерней зари, покачиваясь на волнах наступающей тьмы. Их прозрачные фигуры украшены гирляндами из фиалок и жасмина, а на устах ярко сверкают россыпи звезд. Музы поверяют друг другу под сенью пиний свои тайные огорчения и надежды, а вакханки добывают из спелых гроздей вино, пьянящее богов. И из божественного опьянения рождаются поэты и пророки.

На этом самом камне, где я сижу, погруженная в мечты, опьяненная выдержанным вином небесной фантазии, которым упиваются мои чувства, вот так же сидел когда-то и великий эмир Башир аш-Шихаби^{107}. Многие после него сидели здесь, и сердце каждого из них сжималось, испытывая благоговение и почтительный страх перед дыханиями природы и голосами вечности. Я думаю сейчас о том же, о чем думали они, потому что мысли людские, при всем их различии, сходны как в источнике, так и в конечном результате. И мечты, и желания, таящиеся во множестве в глубинах души человеческой, одни и те же повсюду и во все времена.

Все мы ставили перед собой вопрос, который я задаю сейчас бегущим водам, ибо он — самая глубокая из тайн, которую доносит до нас эхо храма, возведенного в святая святых человеческой природы: «Откуда и куда? Откуда и куда? Откуда вы приходите, о воды? И куда уходите? Откуда мы пришли и куда уйдем?»

Воды текут вслед за водами, возвеличивая и восхваляя всевышнего, и вот уже их голоса взлетели ввысь и пение слилось с рыданием.

Мельчайшие частицы воды в шуме и грохоте низвергающегося потока передавали друг другу тайны божественного света, и над рекой, казалось, парили крылья вечности. «Откуда и куда?»

Мой мозг отягощен мыслями, которые я не могу постичь, и грудь моя стеснена тревогами, сущности которых я не знаю. Я сорвала со своей руки часы с золотым браслетом и, взглянув на них, воскликнула: «О часы! Вы — символ минут, текущих в реке времени, которая впадает в море вечности. Вот я погружаю вас в эти воды… Может быть, вы сохраните в вашем реальном бытии след абстрактных символов?» Затем я подобрала несколько красивых разноцветных камешков, лежавших на дне реки, и сказала: «О сокровища! Я унесу вас с собой в долину Нила, чтобы вы напоминали мне о том множестве чувств, которые бушевали в моем сердце здесь, у реки ас-Сафа. Вы — память вечности, в которой я жила одно мгновение».

Когда я подняла глаза к небесам, то увидела око Венеры, которое следило за рукой повелителя тьмы, рисующей на покрывале ночи очертания небесных образов. Тогда я покинула исток реки, повторяя: «О река ас-Сафа! Откуда и куда?»

О река ас-Сафа! Я пришла к тебе, утомленная душой и телом. Я прочла газеты, и в моем воображении зазвучали раскаты артиллерийских орудий, и глазам моим предстали ужасные картины войны. Потом я отправилась к людям, и мои уши наполнились их никчемными разговорами, а душа устала от их пустых мыслей и гнусных желаний. Я была поражена глупостью человека, скудостью его стремлений и слабостью его порывов. Тогда я услышала твое мелодичное имя и полюбила его, ибо в нем — красота, очарование и покой. Горячие пески обожгли мои ноги, а тернии жизни изранили мои руки. Я пришла, чтобы извлечь из твоих трав бальзам для моих ран. Пыль материального бытия осела на моих ресницах, скрыв от меня красоту духа. Я пришла смыть эту пыль в твоих священных волнах. Я пришла увлажнить свои глаза и ладони сладостной водой. На сердце моем была тяжесть, и я поспешила отправить его с тобой к духу Великого моря, который взывает к тебе из своей далекой лазурной бездны.

Ты — дочь облаков и забава небесного тепла, смех вечной материи и хохот ветра среди холмов и долин.

Ты — поцелуй солнца, посылаемый морю.

Ты — гимн горы в долине.

Ты — душа, спешащая в объятия великого духа.

Ты глубока, как тайны сердца, и сладостна, как взоры влюбленного. И в имени твоем смешались краски и звуки.

Ты взываешь ко мне, о река! Так возьми же меня с собой подальше от шума и суетной жизни. Возьми же меня с собой…

Впрочем, что между нами общего? Ты — стремительный поток, у которого нет души и в котором не бьется сердце. А я — я совсем другое. Ты — загадка морей и миров. Я — загадка человеческой жизни и вечности. Я не понимаю тебя, но чувствую все невежество человека и его обреченность. А ты… Впрочем, что тебе до нас, а нам до тебя?

Бегите, о воды, бегите и оставьте меня наедине с собою. Напоите растения и травы, вложите жемчуга в уста роз, увлажните пылающую грудь земли, наполните своими песнями безмолвие долины, рассказывайте свои нескончаемые истории; плачьте и радуйтесь, кричите и шепчите, пойте и рыдайте, веселитесь и печальтесь. И мы, дети восторга и скорби, знаем, что все это присуще вам. Бегите, о воды, не мешайте мне плакать. Небосвод моих мыслей уже заволокли черные тучи, а мое сердце… Но что вам до него, а ему до вас! Оно одиноко и печально.

Перевод В. Блондина.

У НОГ СФИНКСА

Бесконечна ширина горизонта, бесконечна глубина ночи. Стремительно падающие звезды и светящиеся окна кажутся ранами и ожогами на теле мрака. Голоса города вещают лишь о его недугах, ни о чем ином город не ведает. И вот я пришла к тебе, о сфинкс, чтобы воспеть твое одиночество за холмами, отделяющими шумную и скованную традициями людскую цивилизацию от твоей самобытной цивилизации, покоящейся на груди бесконечного безмолвия. Сменяются на земле государства и народы, а с ними религии и законы, языки и обычаи. Состязаются друг с другом землетрясения, вулканы и грозы, эпидемии и мятежи, ураганы и наводнения, уничтожая деяния многих поколений. А ты притаился здесь, в засаде у пирамид, устремившихся к лику космоса, и опровергаешь губительные законы преходящего мира. И храмы рассказывают тебе свои нескончаемые повести голосами камней и гравия, подкрепляя свои слова изображениями богов, царей и воинов. А бедствия, которые обрушились на эти храмы, придают их рассказам особую выразительность и блеск.

Вот лежишь ты здесь, на мягких песках, одинокий в своем огромном царстве — царстве тайн, величия и символов. И величие современных владык — лишь уродство по сравнению с твоим возвышенным, чистым величием. Дерзкий человек, охваченный стремлением постичь все твои тайны, проникает в чертог гордого одиночества. Но тайная сущность твоя невидима для этих призраков тленного мира, неосязаема для их мушиных лапок, тянущихся к твоим мощным когтям и плечам то ли ради познания, то ли ради развлечения.

Но человек не только наслаждается, не только стремится к познанию, он тяжко болен, он страдает. На него обрушивается смерч катастроф и бедствий, и он сознает, что всеобщее равновесие на самом деле соткано из страха и волнений, а кажущееся постоянство мира сложено из перемен. Он постигает всю трагедию борьбы между свободой выбора и неотвратимостью рока, он понимает, что бурное кипение его сил без пользы теряется в водопаде грядущих поколений, уносящем без разбора и богов, и воинов, и законодателей, и святых, и пророков, и убийц, и убиенных. Он видит нищету на путях к престолам, царские скипетры и венцы рядом с оковами преступников, он видит свадебные шествия и похоронные процессии, рождения и смерти, а с ними рука об руку идут бедность и богатство, болезнь и здоровье, предательство и верность, заблуждение и истина. И сколько бы человек ни страдал, сколько бы ни мучился, все равно мир останется таким, каков он есть.

Живые существа и мертвая материя возникают и рождаются, как бушующие, вечно меняющие свою форму волны. И всякий раз, когда кажется, что их движению скоро придет конец, появляются новые волны, вздымающиеся над рассыпавшимися брызгами предыдущих.

Если человек, тяжко вздыхая, ищет объяснения этих событий, то ему говорят — такова жизнь; это и есть жизнь; жизнь может быть только такой.

Да, равнодушный сфинкс! Для одаривания и лишения, для верности и измены, белизны и черноты, гордости и унижения, победы и поражения, для каждой радости и горести — для всего этого есть лишь одно объяснение. Мы объясняем жизнь жизнью. Мы лечим недуги жизни лекарством жизни. Мы бежим от жизни, чтобы вновь встретиться с ней лицом к лицу.

Я, одна из миллионов ипостасей жизни, стремлюсь понять жизнь, как стремятся понять ее все обездоленные. И, подобно тому как ты стоял некогда на пути в Фивы, задавая путникам вопросы, я остановилась на дороге, расспрашивая проходящих о смысле жизни. Один из них ответил мне: «Жизнь — это грудь матери».

Тогда я припала к материнской груди и оказалась в теплом и уютном гнезде, защищенном, безопасном. Не страшили меня ни буйные ветры, ни раскаты грома, ни сверкание молний, ни потоки воды, низвергающиеся с небес. Прошел день. Мне стало тесно у материнской груди, и я вернулась на прежнее место, вопрошая: «Что же такое жизнь?»

Кто-то ответил мне: «Это вера и благочестие». И я поспешила испачкать свой лоб пылью с порога алтаря, в котором под расшитым золотом покрывалом сокрыты символы аскетизма и преданности. Я била себя в грудь, прося отпущения грехов, которых не совершила, прощения проступков, которые даже не могли прийти мне в голову.

Безмолвные иконы в своих ризах беседовали со мной, кресты шепотом сулили кару, пугая гвоздями и копьями. Прошел день. И лоно алтаря, прежде полное нежности и любви, стало холодным и твердым, как мрамор. А религиозные обряды оказались театральным действом. Аромат ладана, ниспославший мне откровение и божественное вдохновение, стал раздражать меня, как резкие духи у женщин с дурным вкусом. И вновь вернулась я на старое место на дороге, спрашивая: «Что такое жизнь?»

И ответил мне голос тщеславия: «А разве жизнь для девушки — это не гордость, кокетство и красота?»

Тогда я подошла к зеркалу, чтобы поговорить с ним, и влюбилась в свое отражение, влюбилась так сильно, что смогла расстаться с ним только для того, чтобы отыскать, чем бы еще украсить свое лицо, сделать его еще привлекательнее. Но вскоре созерцание скорбящих влюбленных заставило меня разрыдаться, и я поняла, что наслаждалась, веселясь и играя, страданиями чужих сердец. Прошел день, и вновь появилась тоска в моих глазах. Как и прежде, вернулась я на дорогу, чтобы спросить у путников: «Что такое жизнь?»

И голос цивилизации, сквозь свист пара и грохот машин, произнес: «Жизнь — это богатство и высокое положение в мире, это блеск современной культуры».

И я погналась за этим, но не прошло и часа, как остановилась, не в силах двинуться дальше. Мне пришлось вернуться назад, тоска душила меня.

И вновь я вопрошала: «Что же такое жизнь?» Долго задавала я этот вопрос и лила обильные слезы, пока окончательно не потеряла надежду и не возжелала смерти. Тогда из глубины моих страданий встало безмолвное видение, и я поняла, что оно владеет тайной жизни.

О сфинкс! Видел ли ты когда-нибудь пляшущие звезды? На мгновение заколебалась незыблемая стойкость законов, все звезды пустились в пляс вокруг меня, а все твари смиренно склонились перед той, кто будет их защитницей перед всемогущим. И стали все они передавать друг другу образ единого лика и гордиться своим сходством с ним. А все зори и рассветы черпали свой свет из блеска его глаз.

Синева неба, очарование весны и красота морских волн были лишь слабым и неясным отражением его улыбки — той удивительной, нежной и неотвратимой улыбки. И призвал меня творец к своему престолу, и возложили мы с ним ладони на спираль бытия, управляя движением миров. Прошел день. И был подавлен мятеж звезд, они покорились единственному в мире порядку. И каждое существо обрело свое прежнее значение в мировой системе. А я продолжала спрашивать у прохожих: «Что такое жизнь?»

Тогда раздался спокойный голос знания: «Я — жизнь, ибо я объясняю ее».

И я бросилась в многоводное, разливающееся море Познания, чтобы изучить и самый материальный мир, и философию.

О владыка! Сколько наук мы создали для того, чтобы изучить то, что непознаваемо; сколько придумали языков, чтобы разъяснить то, что необъяснимо! Ученые указали мне силу, с помощью которой небесные тела взаимодействуют во вселенной и из объятий которой не могут вырваться ни солнце, ни пылинка, — силу притяжения. И я спросила: «Что такое эта сила притяжения, кто видел ее, кто слышал ее, кто касался ее? Может быть, она дух, движущийся по волнам эфира? Или она — поток, который бушует сам по себе, независимо от природы. И ответили мне прохожие: «Это тайна жизни, а она — неведома».

Жизнь! Неведома! Два слова, означающие одновременно и объединение, и разъединенность.

Эти пески покрывают мягкими коврами твои владения вот уже четыре тысячелетия, о страж пустыни, четыре тысячелетия! А наука по-прежнему рассматривает только одну песчинку, переворачивает ее, разбивает на осколки, а осколки еще дробит на частицы. Наука лишает ее жизни, исследуя и изучая, и убивает ее, познавая и объясняя, стремится открыть суть ее строения и разгадать загадку, скрывающуюся в ней. Усилия науки вели от неизвестного к неизвестному, от вопроса к вопросу. И она, подобно мне, наивному ребенку, все вопрошала: «Что такое жизнь? Что же такое жизнь?»

Я тоже все ждала ответа от прохожих. Многие смеялись мне в лицо и проходили мимо. Это потому, что они не понимали меня. А те немногие, которые останавливались и отвечали, лишь укрепляли мое упорство, разжигали во мне пламя, усиливали мою печаль.

О детище Вавилона, родины чародейства и колдовства, что означают твои символы? Почему меж твоих лап высечены потайные ступеньки, ведущие к подземному ходу, что протянулся и исчез в неведомых глубинах пирамид? Почему сердцу твоему доверены ключи от врат потустороннего мира, в котором прорицатели внимают сокровенным голосам божеств? Почему никто не знает тайны твоей души, кроме твоих губ, плотно сжатых на протяжении многих веков?

На губах твоих застыла улыбка, но они не отверзлись и ничего не изрекли. Что означает эта улыбка? Подтверждает ли она мою правоту или мое заблуждение? А может быть, в ней сожаление о крови, пролитой на алтарь самопожертвования, в которой растворилось все низменное; или она означает, что все существующее ничтожно по сравнению с тем, что грядет после?

Вот твой Нил — животворная влага природы; все поклоняются Нилу от его истоков до устья, за его щедрость и постоянство его разливов.

Понимаешь ли ты, почему он летом становится красным? Откуда берется его плодородие?

Постигаешь ли ты смысл той геометрической фигуры, которую являют собой вечные пирамиды? Ты, которого халдеи^{108} изваяли раньше, чем изобразили знаки зодиака?

А знаешь ли ты, для чего служили эти пирамиды? Были ли они маяками в пустыне или гробницами фараонов, оборонительными крепостями или хранилищами сокровищ, местом свидания влюбленных или торжественного собрания, где Озирис вершил суд над усопшими?

Известно ли тебе, почему при пеленании мумий в них вкладывали папирусы с иероглифическими письменами, почему клали их в саркофаги и гробницы?

Ведомо ли тебе значение водяной лилии и цветов нильского лотоса, плавающих по водам священной реки? Для нас, несведущих, это все лишь символы жизни, которая повелевает нами.

А ты? Неужели здесь ничто не привлекает твоего взора, и потому ты погружен в бесконечное безмолвие?

Или ты видишь во всем этом лишь то, что видим мы? Быть может, ты следишь за движением божьего перста, направляющего в сторону севера магнитную стрелку, которая увлекает за собой солнечную систему и созвездия? Или ты производишь смотр войскам огня и мрака, армиям неподвижных звезд и бегущих по своим орбитам планет, полчищам пространства и времени? А может быть, ты пытаешься прочесть слово «жизнь», начертанное пером мировых законов, буквами солнц и комет, звездных туманностей и галактических миров? Или тебя приводит в изумление божественный поток, текущий из-за пределов бытия и образующий эфир, воздух, огонь, воду и материю? Подобно тебе, мы наблюдаем и ждем, ждем и наблюдаем. А знаешь ли ты, чего мы ждем и чего ждут склоняющиеся над нами горизонты? Мы — пленники вечной тьмы, которую время от времени пронизывают лучи света. И мы готовы считать их предвестниками осуществления наших надежд. Но они не что иное, как обманчивый мираж. Еще более сгущается тьма, а мы продолжаем ждать; колебаться и ждать.

Ты уже наполовину погребен в песках, наступающих на тебя, но по-прежнему глядишь на восток и улыбаешься. А на нас нападают бедствия, нас губят несчастья, но мы по-прежнему ждем и надеемся.

Правда ли, что твоя загадка — загадка веков? Правда ли, что человек сделал тебя своим символом, подобно тому как он сотворил богов по образу своему и подобию?

От тельца он взял бока — чрево инстинктов, символ молчаливости; от льва — лапы, горячий нрав, — символ смелости; от орла — крылья, летящие в безграничную даль, — символ знания; от себя же, от своего человеческого образа, он дал тебе голову, что указывает на разум и сознательную волю, побеждающую природные инстинкты, вожделение и иллюзии.

И почему же, вложив в тебя качества, присущие ему самому, он не добавил к ним все остальное? Почему твоя улыбка никогда не бывает отражением его постоянно обновляющихся надежд? Быть может, он подобен тебе, потому что ты подобен ему? Быть может, у него самого где-то в глубине прячется сфинкс, вечно обращающий свой взор к небесным высотам, и всякий раз, встретив зарю и восход, он ожидает появления новой звезды и восхода нового, более яркого солнца.

Перевод В. Блондина.