Арабская романтическая проза XIX—XX веков

СИРОТА

В самой верхней комнате соседнего дома с недавнего времени поселился юноша лет девятнадцати-двадцати. Я решил, что он учится в одной из высших или средних школ. Обычно я видел нового соседа из окна своего кабинета, расположенного напротив его комнаты. Это был худой, бледный, грустный молодой человек, который часто сидел в углу при свете ярко горящей лампы. Он то читал какую-нибудь книгу, то писал в тетради или что-то учил наизусть.

Я не обращал на него особого внимания, пока несколько дней тому назад в холодное зимнее время не возвратился домой после полуночи. Войдя за чем-то в свой кабинет, я увидел его. Юноша сидел на своем обычном месте перед лампой, уронив голову на тетрадь, раскрытую перед ним на столе. «Не выбился ли он из сил после упорных занятий и бессонных ночей?» — подумалось мне. Заметив, что его веки смежил короткий сон, я мысленно поторопил юношу отправиться в постель и не уходил со своего места, пока тот не поднял голову. Тут я разглядел его глаза, мокрые от слез, и страницу тетради, над которой он плакал. Чернила расплылись, и некоторые слова невозможно было прочесть. Через минуту юноша пришел в себя, взял перо и занялся прерванным делом.

Меня очень опечалило, что в тиши этой мрачной ночи я вижу бедного, несчастного молодого человека, совсем одного в пустой холодной комнате, без огня, без теплой одежды. Его жалят острия жизненных невзгод, на него обрушиваются удары судьбы, и он не находит ни утешения, ни поддержки.

Я не сомневался, что за этим бледным, немощным обликом скрывается чистая, страдающая душа и что от этих душевных мук тело юноши теряет силы, хиреет и разрушается.

Я все стоял на месте, пока не увидел, как юноша наконец закрыл тетрадку, встал со стула и отправился спать. Тем временем ночь почти миновала, и от ее мрака не осталось на земле ничего, кроме последних следов, до которых уже дотянулся язык утра, готовый слизнуть их.

После этого в течение многих ночей я неизменно видел, что мой сосед то плакал, то в молчании ронял голову на грудь или в полном отчаянии лежал на постели, издавая стоны, словно женщина, обезумевшая от утраты любимого. Иногда, уставясь в пол, юноша ходил по комнате до тех пор, пока силы не оставляли его и он, горько рыдая, не падал на стул.

Сочувствуя этому страдальцу, я тоже проливал слезы, мне хотелось, если б это только было возможно, вмешаться на правах друга, просить его пощадить себя и разрешить мне разделить его горе. Я так и поступил бы, но все боялся застигнуть юношу врасплох и тем самым вторгнуться в его тайну, которую он, быть может, предпочитал сохранить в душе. Ведь людям свойственно скрывать свои тайны.

Когда прошлой ночью я снова посмотрел в окно и заметил, что в комнате у юноши темно и тихо, то подумал, что мой сосед вышел куда-нибудь. Однако тотчас услыхал слабый протяжный стон. Этот звук взволновал меня, я представил, как он исторгается из недр души несчастного, и ощутил его отзвук в глубине своего сердца. «Этот юноша болен, — сказал я себе, — а рядом с ним нет никого, кто бы ему помог».

Судьба неотвратимо свела меня с ним. Я приказал слуге тотчас принести мне лампу, затем вышел из дому и направился к моему соседу. Когда я переступил порог его комнаты, меня охватила подавленность, поражающая человека, который стоит у края могилы и порывается сказать последнее «прости» покойному. Почувствовав мое присутствие, молодой человек открыл глаза, словно приходя в себя после сна или забытья. Он изумился, когда увидел перед собой слабый светильник и незнакомого человека. Некоторое время он молча, пристально смотрел на меня. Я подошел к его постели, сел рядом и сказал: «Я ваш сосед. Услышав, как вы тяжко стонете, я понял, что вы здесь один. Это встревожило меня, вот я и пришел. Может быть, я смогу вам помочь? Как вы себя чувствуете?» Юноша медленно поднял руку и положил ее на лоб. Я тоже дотронулся до его лба; голова его пылала, и я понял, что он в горячке. Затем я перевел взгляд на его тело: передо мной была едва различимая, почти бесплотная тень, юноша словно утопал в своей рубашке, казавшейся на нем неправдоподобно широкой. Я велел слуге принести лекарство, которое держал среди прочих средств от лихорадки, и дал больному выпить несколько капель. Вскоре он пришел в себя, посмотрел на меня ясным взглядом и поблагодарил. Я спросил: «На что жалуетесь, братец?» — «Ни на что», — ответил юноша. Тогда я поинтересовался, давно ли он находится в таком состоянии. Больной ответил, что не помнит. «Вам нужен врач, — сказал я. — Вы разрешите пригласить его сюда, чтобы осмотреть вас?» Юноша чуть приподнялся, бросил на меня затуманенный слезами взор и прошептал: «Врач поможет лишь тому, кто предпочитает жизнь смерти». После этого он закрыл глаза и снова впал в забытье. Я счел необходимым позвать врача независимо от желания больного. Тот вскоре явился, громко жалуясь, что его извлекли из постели и заставили идти холодной ночью по темным улицам. Но я пренебрег всем этим, зная, каким образом успокоить его. Врач пощупал пульс больного и прошептал мне на ухо: «Ваш больной на краю гибели. Полагаю, что жизнь продлится недолго, если только не вмешается Аллах, ведь ему ведомо то, чего не ведаем мы». Затем врач уселся и выписал лекарство, которое обычно дают безнадежно больным. Такими рецептами врачи как бы отдают приказ своим «наместникам», аптекарям, взимать с рабов-больных налог на жизнь.

После того как я щедро отблагодарил врача, тот ушел, довольный. А я провел около больного долгую, беспросветно тяжкую ночь. Я то поил его лекарством, то плакал над ним, пока наконец не забрезжил свет зари. Юноша пришел в себя, огляделся и, увидев меня, спросил: «Вы здесь?» — «Да, — ответил я. — Надеюсь, теперь вам лучше?» — «Я тоже надеюсь», — промолвил он. Тогда я спросил: «Господин мой, не позволите ли мне узнать, что вы делаете здесь? Вы приезжий или отсюда родом? Страдаете от болезни или от тайной тревоги?» — «Я страдаю от того и от другого», — проговорил юноша. «Не расскажете ли вы мне, что произошло с вами? — обратился я к нему. — Как друг все поверяет другу, так и вы, может быть, поделитесь со мной своей тревогой? И тогда я займусь вашим делом — так же, как вы сделали бы это сами». Больной ответил мне вопросом: «Обещаете ли вы сохранить мою тайну, если Аллах дарует мне жизнь, и выполнить мое завещание, если будет иначе?» — «Да», — заверил я его, и юноша сказал: «Я верю вашему обещанию. Ведь человек, в чьей груди такое благородное сердце, как ваше, не может быть ни лжецом, ни предателем.

Я такой-то, сын такого-то. Мой отец давно умер, оставив меня шести лет от роду нищим. Меня взял к себе дядя, брат отца. Он был самым лучшим из всех моих родных: самым добрым и самым благородным, самым благожелательным и милосердным. Я жил благоденствуя, так же как и его маленькая дочь. Девочке было столько же лет, что и мне, или немного меньше. Дядя как будто радовался, что видит рядом со своей дочкой ее брата, о котором долго молил Аллаха и не получал желаемого. Он заботился обо мне так же, как о ней, и в школу отправил нас в один день.

Я относился к девочке нежно, как брат к сестре, и очень привязался к ней. В дружбе с ней я вновь обрел радость и счастье, которого меня лишило горе, унесшее родителей и время от времени напоминавшее о себе.

Мы были неразлучны, пока не настал день, когда моя двоюродная сестра надела покрывало^{29} и должна была оставаться в своей комнате. Мы отправлялись в школу или возвращались домой, играли во дворе или гуляли по домашнему саду, встречались в классной комнате, чтобы учить уроки, или разговаривали перед сном. В наших сердцах загорелась любовь, которую не смогли бы уничтожить даже превратности судьбы. Прелесть жизни я замечал только будучи рядом с ней, свет счастья видел только в ее улыбках, подобных утренней заре. За один час, проведенный подле нее, я отказался бы от всех удовольствий и радостей жизни. Лишь в ней одной я видел ум, сострадание, добродетель, благородство, преданность и хорошее воспитание, и не желал признавать этого ни в какой другой девушке.

Хотя сейчас меня окружает непроглядная тьма горестей и тревог, я все же могу рассмотреть вдали белые сияющие крылья блаженства, которые осеняли нас в дни детства. Благодаря им мы и сами сверкали подобно вину в хрустальном кубке. Я могу различить прекрасный сад — место наших радостей, обитель наших надежд и мечтаний. Я почти воочию вижу его, вижу блеск его вод, глянец гравия, ветви деревьев, цветы всех оттенков и ту каменную скамью, где мы сидели на закате дня. Мы встречались здесь, чтобы поговорить друг с другом или составить букет, перелистать страницы какой-нибудь книги или поспорить, кто лучше рисует. Я различаю зеленые заросли, в тени которых мы всегда обретали прибежище, когда заканчивали свои занятия, и чувствовали себя как птенцы, стремящиеся укрыться в материнских объятиях. Я вижу небольшие канавки, которые мы выкапывали на берегах ручьев и прудов, наполняли их водой, а затем усаживались рядом, чтобы вылавливать руками брошенных туда рыбок. Когда улов был хороший, мы громко радовались. Я хорошо представляю себе чудесные позолоченные клетки, где мы разводили птиц и потом долгие часы просиживали рядом, наблюдая за ними и любуясь их зеленоватыми клювами. Пока птицы пили воду или поклевывали зерна, мы придумывали им прозвища и разговаривали с ними. Слыша трели и свист наших питомцев, мы думали, что они откликаются на наш зов.

Затрудняюсь сказать, было ли мое тайное чувство к двоюродной сестре нежной братской дружбой или страстной любовью, но твердо знаю, что оно было отчаянным, безнадежным. Чтобы не стать первым, кто причинил бы страдание нежному сердцу девушки, я ничего не говорил ей о своей любви, потому что дорожил ею — ведь она была дочерью моего любимого дяди и подругой моей ранней юности. Мне ни разу не пришла в голову мысль о том, чтобы съединить наши жизненные пути. Я знал, что ее родители не будут так же, как она, великодушно относиться к бедному несчастному юноше вроде меня. Никогда я не пытался получить от нее то, чего жаждут влюбленные, потому что ставил ее слишком высоко. Никогда не стремился проникнуть вслед за взглядом своей любимой в тайники ее души в надежде узнать, какое место отведено мне в сердце девушки: место ли брата, чтобы довольствоваться этим, или место возлюбленного, чтобы воспользоваться ее желанием вопреки воле родителей? Нет, моя любовь к двоюродной сестре была подобна поклонению монаха-подвижника образу представшей пред ним пречистой девы, которую он боготворит, не смея поднять на нее взора.

Так мы жили до тех пор, пока на моего дядю не обрушилось страшное несчастье — болезнь, которая вскоре свела его в могилу. Вот последние слова, сказанные им жене в полной уверенности, что она выполнит его наказ: «Смерть приостановила мои заботы об этом мальчике, так будь же ты для него матерью, как я был для него отцом. Я завещаю тебе сделать так, чтобы после моей смерти он не потерял ничего, кроме меня».

Однако не успели миновать траурные дни, как я заметил другое отношение к себе, другие взгляды, обращенные на меня. В душу закралось странное чувство, незнакомое мне прежде. Меня охватили тревога и отчаяние, и впервые в жизни я подумал, что стал в этом доме чужим, а в этом мире — изгнанником.

Однажды утром я сидел в своей комнате, как вдруг вошла служанка, добрая, сердечная женщина. Она робко подошла ко мне и проговорила: «Господин мой, госпожа велела передать тебе, что она решила в скором времени выдать свою дочь замуж. Госпожа считает, что теперь, когда ты и твоя двоюродная сестра стали взрослыми, твое пребывание здесь после смерти ее отца может вызвать у жениха подозрения. В том флигеле, где ты живешь, госпожа хочет устроить молодых супругов. Она желает, чтобы ты перебрался в один из других принадлежащих ей домов, в какой ты пожелаешь. И госпожа все устроит так, что ты не будешь чувствовать разлуки».

Эти слова были для меня словно оперенная стрела, пущенная из лука; она пронзила мне сердце. Однако я ответил сдержанно: «Я поступлю так, если богу будет угодно, хотя это и противно моему желанию».

Служанка ушла по своим делам, а я, дав волю слезам, оставался в одиночестве, пока наконец не наступила ночь. Я взял чемодан, положил туда одежду, книги и сказал себе: «Исчезло все, что делало меня счастливым в этой жизни, где я жил рядом с человеком, которого обожал и ради которого любил самого себя. Но нас разлучили, и теперь я уже ни о чем не сожалею». Затем я незаметно покинул дом; никто не обратил на это внимания. Но, прежде чем уйти, я бросил один-единственный взгляд на свою любимую, спокойно почивавшую за прозрачной занавеской. Это было моим последним свиданием с ней.

Как Адам покинул рай, так и я оставил дом, где долгое время был счастлив. Я ушел оттуда растерянный, страдающий, как беглец, изгнанник, смирившийся с несчастьями и тревогами, покорившийся разлуке, которая не обещает новой встречи, в преддверии нужды, чьи прорехи не залатать, оказавшийся на чужбине, где нечего ждать ни от кого ни сочувствия, ни помощи.

Со мной было немного денег — следы минувшей безоблачной жизни. Я снял эту пустую комнату на верхнем этаже, но, не в силах оставаться в ней ни единого часа, начал переезжать с места на место в надежде найти где-нибудь на земле лекарство, способное исцелить мою душу от тоски и печали. Я отправился в странствие, в котором провел несколько месяцев. Едва я останавливался в одном городе, как моя душа влекла меня в другой, и не успевало солнце взойти надо мной в одном месте, как закатывалось в другом. Так я скитался, пока в конце концов не обрел сердечного спокойствия, подобного покою застывших на глазах слез, готовых скатиться в любой миг.

Я был удовлетворен этим. Однако подошло время школьных занятий, и я возвратился в город, где провел детство в доме своего дяди, возвратился с твердым намерением жить хотя и среди людей, но замкнуто и уединенно, хотя и рядом с ними, но неприметно и тихо. Я решил погрузиться в себя, ни на что не обращать внимания, забыть прошлое, избегая всего, что с ним связано.

Я не бывал нигде, кроме школы и дома. В моем сердце почти не осталось никаких следов пережитого. Лишь короткие вспышки горя иногда тревожили мою душу, я горько рыдал в своем уединении, где никто, кроме Аллаха, не знал, что со мной, до тех пор пока в моей груди не водворялось холодное спокойствие.

Так я прожил некоторое время и вот вчера захотел узнать, сколько у меня осталось денег. Оказывается, они иссякли или почти иссякли, и я задумался, как обеспечить себе дальнейшее существование, к тому же мне надо уплатить очередной взнос за ученье. Ведь в нашей стране школа похожа на лавку, где ни за какие мольбы товары не продаются в кредит, а знания для нашей нации — не награда, дарованная благодетелями, а источник пропитания, — им кормятся, чтобы заработать на жизнь. Поняв, что близок к гибели, я встревожился, не зная, как добыть кусок хлеба, не видя для себя никакого выхода. Тогда я разобрал свои книги, оставил только самые необходимые, а все прочие отнес на книжный рынок. Я пробыл там целый день, но не нашел никого, кто купил бы книги; хоть за четверть цены. Усталый, расстроенный, возвращался я домой, и на целом свете не было никого несчастнее и злополучнее меня.

Подойдя к воротам дома, я заметил во дворе какую-то женщину, которая спрашивала обо мне у жильцов. Я узнал ее. Это была служанка из дома моего дяди. Я спросил: «Ты такая-то?» Она ответила: «Да». Я поинтересовался, зачем она пришла, и женщина сказала, что у нее ко мне дело. Я поднялся с ней в свою комнату и, когда мы остались одни, попросил ее говорить. Она начала: «Уже три дня я повсюду ищу тебя или того, кто указал бы мне, где ты находишься. И вот, уже отчаявшись в поисках, я наконец увидела тебя сегодня». Тут, громко вскрикивая, женщина разразилась слезами. Ее плач напугал меня. Ужаснувшись, что в доме моего покойного дяди произошла беда, я спросил служанку, почему она так плачет. Та удивилась: «Разве ты не знаешь, что стряслось в доме твоего дяди?» — «Нет, — ответил я. — А что там приключилось?» Тогда служанка вынула из складок своего плаща запечатанное письмо, я взял его и вскрыл. Оно было написано моей любимой. Я прочитал слова, которых никогда не забуду: «Ты покинул меня, не простившись, но я не сержусь на тебя за это. Однако, если сегодня, когда я стою на краю могилы, ты не придешь проститься со мной в последний раз, я не прощу тебя».

Я выпустил письмо из рук и бросился к дверям. Служанка схватила меня за одежду: «Куда ты хочешь идти, господин мой?» «Она больна, мне необходимо свидеться с ней!» — воскликнул я. Женщина помолчала с минуту, потом проговорила дрожащим голосом: «Не делай этого, господин мой. Судьба опередила тебя».

Тут сердце мое оборвалось, весь мир померк, я упал без чувств там, где стоял, и пролежал так долгое время. Наконец, открыв глаза, я увидел, что ночь окутала меня своим покрывалом, а рядом, рыдая, стоит служанка. «О женщина, неужели то, что ты сказала, правда?» — обратился я к ней. «Да», — ответила она, и я попросил ее поведать обо всем.

Вот что она рассказала:

«После того как ты уехал, господин мой, дочь твоего дяди не находила покоя. В день твоего отъезда она спросила меня, почему ты так поступил, и я сообщила ей в том, что передала тебе по поручению ее матери. Бедняжка только воскликнула: «Что же будет с этим несчастным! Ведь они ничего не знают о нашей любви!» И потом не поминала тебя ни добром, ни злом, словно залечивала мучительные душевные раны. Не прошло и нескольких дней, как болезнь души перешла на ее тело. Девушка почувствовала себя совсем худо. Красота ее увяла, нежная улыбка, которая раньше не сходила с губ, угасла. Потом она слегла в постель и уже не смогла оправиться от своего недуга. Состояние дочери испугало мать, она перестала строить планы о ее замужестве, а ведь прежде день и ночь только и говорила об этом. Она пригласила врача и сиделку и рассказывала им об ужасной болезни дочери. Но ни врач, ни сиделка не помогли. Девушка шаг за шагом приближалась к могиле. Несколько дней назад, сидя ночью около нее, я вдруг почувствовала, что больная зашевелилась. Я наклонилась к ней, и девушка сделала знак, чтобы я взяла ее за руку. Я повиновалась. Она села, выпрямилась и спросила, который теперь час. Я ответила: «Глубокая ночь». Узнав, что все в доме уснули и что я здесь одна, больная спросила: «Знаешь ли ты, где сейчас мой двоюродный брат?» Я удивилась, так как она давно не говорила о тебе, и ответила: «Да, я знаю, где он». На самом деле я ничего не знала, но ради бедняжки не пожелала оборвать слабую ниточку надежды, которая оставалась у нее. Ведь в конце концов она все равно оборвется. Девушка спросила: «Можешь ли ты отнести ему мое письмо, чтобы никто об этом не узнал?» Я сказала: «Не нравится мне это, госпожа…» Но она велела подать чернильницу и написала письмо, которое ты видишь перед собою. Когда настало утро, я вышла из дому и стала спрашивать о тебе повсюду. Всматриваясь в лица прохожих, я надеялась увидеть тебя, но мне не везло. Тем временем солнце закатилось, наступила ночь, и я отправилась домой. Не успела я дойти до дому, как услыхала голос плакальщицы и поняла, что стрела достигла своей цели: чудесная роза, наполнявшая этот мир прелестью и красотой, уронила свой последний лепесток. Я горевала о ней так, как скорбит мать, потерявшая свое единственное дитя. Впрочем, в тот день плакали все. Для меня самое тягостное — это думать, что в последний час своей жизни она надеялась увидеть тебя и что эта мечта так и не осуществилась. Я продолжала хранить в тайне это письмо и все разыскивала тебя, пока наконец не нашла».

Я поблагодарил женщину и отпустил ее. Она ушла… Оставшись один, я тотчас почувствовал, как черная пелена застилает мне глаза и я ничего не вижу. Не знаю, что происходило до тех пор, пока я не увидел вас.

Дойдя до этого места своего повествования, юноша так тяжело вздохнул, что я понял: сердце его вот-вот разорвется. Я склонился к нему и спросил: «Что с вами, господин мой?» — «Я хотел бы найти хоть одну слезинку, чтобы облегчить ею душу, и не нахожу», — ответил он и замолк надолго. Затем мне показалось, что он бормочет какие-то слова. Я наклонился над ним, и вдруг больной проговорил: «О боже, ты знаешь — я всем чужой в этом мире и совсем одинок. Я беден, у меня нет ни опоры, ни поддержки. Я слаб, беспомощен, не знаю, как заработать на жизнь. Несчастье жестоко поразило меня, мое сердце отсчитывает последние удары… О боже, ведь ты вложил в меня душу, и я не смею кинуть ее к твоим стопам с гневом и упреком, наложив на себя руки. Ты сам возьми ее у меня, верни себе то, что давал мне в залог, перенеси ее в обитель твоего великодушия… Как прекрасен твой кров, какое благо быть под твоей защитой».

Затем юноша обхватил голову руками и произнес слабеющим голосом: «Моя голова пылает, сердце разрывается от боли. Думаю, что жить мне осталось недолго… Не пообещаете ли вы похоронить меня рядом с любимой в ее могиле и вместе со мной положить ее письмо, когда Аллах свершит свой приговор?» Я ответил: «Хорошо. Я испрошу у Аллаха спасения для вашей души». — «Теперь я умру, ни о чем не тревожась», — промолвил он. Это были его последние слова.

Мою скорбь об этом несчастном страдальце облегчило лишь то, что я смог выполнить его завещание. Я похоронил юношу рядом с его двоюродной сестрой и вместе с ним положил письмо, в котором девушка призывала его прийти к ней, а он не смог откликнуться на ее зов, когда был жив, и отозвался на него только после кончины.

Так соединились под одним кровом два преданных друга. При жизни им не было места на огромной земле, а после смерти их приютила могильная яма.

Перевод И. Соколовой.

КАРА[13]

Однажды прошлым летом мне приснилось, будто я попал в большой, совершенно незнакомый мне город. Я ходил по его улицам, видел бесчисленное множество самых разных людей, говорящих на различных языках. Мне казалось, что весь свет переселился сюда, и я вижу перед собой целый мир — от одного края до другого. То не спеша, то убыстряя шаг, я переходил с места на место и наконец подошел к гигантскому зданию, огромнее и ужаснее которого никогда не видел. У его дверей толпился народ, входили и выходили отряды воинов, вооруженных мечами и гордо шагавших. Я спросил, что это за здание и почему здесь скопилось столько народу, и вот что узнал: это дворец правителя, а сегодня — день суда над преступниками.

Не прошло и часа, как глашатай объявил, что совет суда собрался и что подданные могут присутствовать в зале. Все вошли, и я вошел следом и сел так, чтобы лучше все видеть. Я увидел правителя, который восседал на золотом троне, сверкающем посреди зала, словно солнце в своем ореоле. Справа от него сидел какой-то человек, одетый во власяницу, а слева — другой, в зеленой мантии. Я спросил о них и узнал, что справа от правителя находится священнослужитель, а слева — судья этого города.

Вот судья склонился над белым листом бумаги, лежащим перед ним, затем поднял голову и проговорил: «Пусть введут преступников». Тотчас в левой стороне зала открылась тюремная дверь, страшный скрежет которой напоминал львиный рык. Из нее появились тюремщики, ведя дряхлого старика, едва переставлявшего ноги от слабости. Правитель задал вопрос: «В чем он повинен?» И священнослужитель ответил: «Он вор, который проник в монастырь и украл там мешок муки, предназначенный для сирых и убогих». Тотчас присутствующие в зале громко закричали: «Горе преступнику-злодею! Как посмел он украсть богово в храме божьем?» Затем вызвали очевидцев, и явились монахи; они тоже подтвердили виновность старика. Правитель сказал что-то шепотом священнослужителю и отдал приказ: «Отвести вора на место казни, отсечь ему правую руку, затем левую, потом — ноги, а после отрубить голову и кинуть все это на съедение диким зверям и птицам». Старик бросился на колени перед властелином, протянул к нему слабые, дрожащие руки, пытаясь воззвать к его милосердию, но тюремщики заткнули ему рот и уволокли. Затем они вернулись, ведя перед собой юношу лет восемнадцати, бледного, изможденного, дрожащего от страха. Они поставили его перед правителем, и тот спросил: «В чем он повинен?» Священнослужитель ответил: «Он убийца. Однажды один из приближенных владыки отправился в свою деревню для сбора податей. Он потребовал от этого юноши уплаты, но тот, видно, потерял всякий стыд, ибо отказался выполнить приказ. Сборщик налогов закричал на него, а юноша вспылил, выхватил из ножен свой меч и нанес удар, который лишил сборщика налогов жизни». Люди в зале вскричали: «О, ужас! О, злодейство! Ведь убить одного из приближенных правителя — все равно, что убить самого владыку!» Тут привели помощников убитого сборщика податей, и они подтвердили свои показания. Правитель на мгновение опустил глаза, потом поднял голову и объявил: «Отвести преступника на место казни и распять на ветвях дерева, затем вскрыть все вены, чтобы в его теле не осталось ни единой капли крови». Страшно закричал юноша, но вмешались тюремщики и уволокли его. Вскоре они возвратились с прекрасной девушкой, которая, если бы не темное облако скорби, омрачавшее ее чело, была ослепительно красива, как ярко вспыхнувшая на небе звезда. Властелин задал вопрос: «В чем ее преступление?» И ответил судья: «Она блудница. Один человек из ее рода пришел к ней и застал ее наедине с неким юношей». Тут все зашумели, закричали в гневе: «Казнить! Казнить! Побить камнями! Она величайшая преступница — прелюбодейка!» Правитель спросил: «Кто свидетельствует против нее?» И вышел родственник девушки, который разоблачил ее и давал против нее показания. Судья тотчас зашептал что-то на ухо властелину, и тот произнес: «Забрать девушку на место казни и там ее, обнаженную, бить камнями до тех пор, пока не останется на ее мышцах ни кусочка кожи, а на костях — ни кусочка мышц». Выслушав этот приказ, люди в зале стали издавать одобрительные возгласы, восторженно восхваляя справедливый приговор. Они превозносили власть и могущество правителя, выкрикивали слова приветствия ему, священнослужителю и судье. Затем властелин поднялся, встали и люди со своих мест и отправились своей дорогой, довольные, ликующие. А я вышел вслед за ними подавленный, в глубоком унынии, размышляя об этом странном судилище, где обвиняемые не выступали в свою защиту, где свидетельствовали только противники подсудимых, где наказания не соответствовали размерам преступлений. Я удивлялся людям, сидевшим в зале, поражался их слабости и покорности перед лицом могущественной силы, их усердному преклонению перед ней, ее возвеличиванию и восхвалению; я изумлялся их вере в эту власть и согласию с ее решением независимо от того, справедливо оно или нет, милосердно или жестоко. Меня мучил вопрос: «Есть ли среди этой толпы хоть один вор, убийца или прелюбодей, который оправдывает или жалеет осужденных и смотрит на эти преступления, как на свои, желая, чтобы их помиловали, как желал бы этого для себя, случись ему оказаться перед такими же судьями?

Разве не может быть так, что блудница вовсе не блудница, а тот, кого назвали убийцей, убил только потому, что защищал свою честь и свою собственность? Разве не возможно, что человек стал вором, лишь бы не дать умереть с голоду своим родным?

Неужели этот правитель не совершил в своей жизни ни одного убийства, что не желает проявить милосердие к убийцам при расследовании их преступлений?

Неужели ни разу ни один динар^{30} не попал недозволенным путем в руку священнослужителя, что он так сокрушается о мешке, украденном из монастыря? Неужели он не может простить этот грех ради искупления своего греха?

Неужели судья не оступился ни разу в жизни, что не хочет смирить свой гнев при виде падших мужчин и женщин?

Кто они, эти люди, которые сидят в судилище, распоряжаются душами подданных и их имуществом по своему желанию и наделяют людей счастьем и горем, как им заблагорассудится?

Ведь они не безгрешные пророки, не чистые ангелы, и Аллах всевышний не дал им фирмана^{31} рассматривать дела его рабов и вершить их судьбы. По какому же праву эти люди устраивают подобное судилище? От какой законной силы они получили эту власть и мнят себя избранниками?

Кто таков этот правитель? Разве он не величайший тиран своего народа или не потомок величайшего тирана, который силой и принуждением поднялся на свой трон по лестнице из человеческих плеч и голов?

Кто этот священнослужитель? Разве он не самый искусный ловкач, использующий в своих интересах слабые души и страждущие сердца?

А кто этот судья? Разве он не искуснее всех представляет истину ложью, а ложь истиной?

Когда тираны, разбойники и притеснители были добры, как праведники, и чисты душой, как благочестивые?

Поразительно, что называют преступником человека, который убил другого в порыве гнева, отстаивая свои честь и достоинство, и величают справедливым правителя, когда он приговаривает убийцу к мучительной казни. Когда человек крадет кусок хлеба, чтобы утолить голод или накормить своих детей, его клеймят как преступника. Но когда судья приказывает изувечить и затем убить его, это решение признают справедливым. Если женщина совершает ошибку, к которой ее вынуждают людские козни и наущения шайтана, то люди осуждают эту женщину, считая, что она отвратительна и порочна. Видя ее обнаженную, связанную, стоящую под градом камней, сыплющихся на нее со всех сторон, они развлекаются этим зрелищем и злобно радуются ее судьбе.

Как огонь не погасит пламя, так и тот, кто выпил яд, не излечит себя, приняв его во второй раз; как тот, кому отрубили правую руку, не исцелит себя тем, что ему отсекут левую, так и зло не излечат злом, а страдание в этом мире не истребят страданием».

Я продолжал разговаривать сам с собой, пока не наступила ночь. Проходя мимо одного мрачного, безлюдного места, я заметил, что над ним проносятся стаи птиц. Я побрел дальше и тут увидел ужасную картину, которая преследует меня до сих пор.

Я разглядел обрубок человеческого тела, валяющийся в пыли, без головы, без рук и ног. Затем различил голову старика и конечности, брошенные рядом, словно распростершиеся плакальщицы с непокрытыми головами. Я увидел юношу, обнаженного, привязанного к дереву, точно сросшегося с его ветвями. Вся кровь вытекла из его жил, и труп походил на жуткий призрак, на ночное привидение. Я разглядел девушку — красный ком мяса, в котором нельзя было различить ни головы, ни ног. Его окружали груды камней, окрашенных ее кровью. Затем рядом с этими трупами я заметил яму, наполненную кровью, и понял, что в ней собралась кровь этих несчастных. Мне почудилось, будто черная туча застлала мои глаза, и передо мной все померкло. Без чувств упал я там, где стоял, и не приходил в себя, пока не прошла какая-то часть ночи. Открыв глаза, я вдруг заметил, что ко мне крадется черная фигура. Я испугался и спрятался за ствол дерева. Тот, кто крался ко мне, подошел совсем близко и зажег фонарь.

Я увидел седую старуху в одежде, какую носят бедняки. Она двигалась, внимательно разглядывая убитых, и вот подошла к изуродованному трупу старика. Она опустилась на колени подле него и громко зарыдала. Потом собрала его конечности, голову и соединила их с туловищем. Затем она вырыла яму под деревом, захоронила в ней обезображенные останки и сказала. «О мученик, несправедливо убитый! В угоду Аллаху ты принял смерть ради меня и твоих несчастных внуков. Под его покровительством и защитой твоя душа отлетела от тела, а тело приняла могила. Ты был лучшим мужем и отцом, самым честным в делах и речах, самым благородным душой и сердцем. Ступай же к господу твоему, чтобы получить у него прощение, и испроси милосердия для всех людей, даже для твоих убийц и тиранов. Попроси у бога, чтобы он поскорее соединил меня с тобой. Ничто, кроме надежды на нашу встречу, не утешит меня после разлуки с тобою».

Слезы старой женщины заставили меня заплакать, а ее горестный вид вызвал во мне сострадание. Мне показалось, что она искренна в своих словах, а ее муж — одна из жертв этого судилища. Я захотел узнать их историю, вышел из своего укрытия и подошел к старухе. При виде меня она сначала испугалась, а затем успокоилась, словно вспомнила, что все жизненные невзгоды ничего не значат после несчастья, которое обрушилось на нее. Я поспешил сказать: «Не бойся, госпожа моя, я чужестранец и не знаю ни обычая твоей страны, ни ее жителей. Сейчас у этой могилы я увидел тебя и твою скорбь о том, кто покоится в ней. Я проникся состраданием к тебе и прошу тебя рассказать мне твою историю, может быть, я смогу помочь твоему горю». Женщина прослезилась и заговорила:

«Ни одного дня в своей жизни мой муж не был ни вором, ни разбойником. Напротив, в дни молодости и в зрелом возрасте он усердно трудился, ни на час не отказываясь от работы в поисках хлеба насущного для себя и своих родных, пока не вырос его единственный сын. Юноша стал взрослым и самостоятельным и взял на себя заботы отца. Но не успели мы полюбоваться сыном, порадоваться его помощи, как вдруг его постигла смерть. Эта смерть оборвала его жизнь, а нас привела к нужде. У сына осталось пятеро детей, старшему из которых не было и десяти лет. Их дед дожил до преклонного возраста, и его одолели все невзгоды старости и беды утрат, и он лишился сил. Все мы очутились в бедственном положении, страдания и лишения отвели нам место на окраине жизни. И вот однажды мы встретили утро голодными. У нас не было ничего, чем накормить, утешить внуков. Мы не знали, что делать, и поняли, что погибнем, если Аллах не поддержит нас своим милосердием. Я увидела, что мне не избежать пути, на который ступают нищие, и пошла к людям, испрашивая подаяния. Но никто не дал мне глотка воды или куска хлеба, никто не указал мне, как заработать на пропитание. Люди отворачивались от меня, потому что я не носила рубища и у меня не было кружки для милостыни. Я возвратилась домой, а что было на душе, один бог знает. Я увидела детей, которые не могли заснуть — так их терзал голод, и сидевшего среди них, горько плачущего старика. Он воздевал руки к небу в тщетной надежде. Если бы в тот час лик смерти предстал передо мной, то это было бы для меня меньшим злом, чем вид этих детей. Увидав меня, они бросились ко мне, окружили, пристально заглядывая в лицо, чтобы узнать, не принесла ли я им хоть какой-нибудь еды. Но я возвратилась к ним только со смертельной тоской и отчаянием. Я подошла к мужу и сказала: «Ходят слухи, что в городском монастыре в ведении священнослужителя находятся запасы продовольствия, предназначенного для сирых и убогих. Что, если бы ты пошел к этому священнослужителю, поведал о своем положении и попросил дать тебе хоть малую долю? Ведь мы просим милостыню во имя несчастных детей».

Лицо моего старого мужа осветилось надеждой. Он встал, взял свой посох и, опираясь на него, пошел в монастырь. Там он поднялся в келью священнослужителя и поведал, в каком положении находится, излил слезы, скопившиеся у него на душе за эти дни. Духовный пастырь отнесся к нему с той грубостью, с какой важное лицо часто встречает нищего. «Монастырь, — сказал он ему, — оказывает благодеяние только тем, кто прежде не оставлял его своей милостью. Ты же ни разу не помог монастырю в дни своего благоденствия и благополучия, так что ступай по своим делам да помни, что врата, через которые ты можешь прийти к хлебу насущному, широко открыты перед тобой, а если они кажутся тебе тесными, то знай, что врата, ведущие к преступлению, гораздо шире».

Угнетенный, подавленный, ушел мой муж от священнослужителя, не видя пред собой белого света, чувствуя себя как птица в силках охотника. Проходя через монастырский двор, он заметил в углу мешок с мукой, и что-то подтолкнуло его взять этот мешок. Конечно, если бы не нужда, у несчастного не возникла бы такая мысль. Его охватил стыд, он старался не смотреть в тот угол, отвернулся от мешка, но все же неотвратимо приближался к нему и вот очутился рядом. Он сел возле мешка и заговорил сам с собой: «Эта мука — пища для неимущих и обездоленных. Я именно тот бедняк и есть, я не знаю ни одного человека беднее меня ни в этом городе, ни в его окрестностях. Если желание завладеть этим мешком — преступление, то священнослужитель разрешил мне совершить его, дабы сохранить жизнь». Он взвалил мешок на спину и с трудом пошел, покачиваясь под его тяжестью. Едва выйдя за порог монастыря, он ощутил непомерную тяжесть ноши и понял, что не сможет идти дальше. Он уже готов был сбросить мешок, но тут ему представились голодные дети — его внуки, и он заставил себя идти, то опираясь на посох, то держась за стены. Однако скоро силы оставили его. Он почувствовал стеснение в груди, свет постепенно мерк в его глазах. Вдруг из горла его ручьем хлынула кровь и залила одежду. Несчастный упал без чувств. Он лежал так, пока ночной дозор не увидел его. Стражники, заметив мешок, заподозрили его в воровстве. В это время монахи, которые разыскивали мешок в монастырском дворе и потеряли надежду его найти, закричали: «Куда же запропастился наш мешок?» Они бросились искать пропажу за пределы монастыря и натолкнулись на стражников, что стояли возле моего мужа, распростертого на земле. Они вмиг узнали свой мешок. Не прошло и часа, как мука оказалась в монастыре, а мой муж — в тюрьме. После этого произошло то, что тебе уже известно… О, как я скорблю о нем! Он умер мученической смертью, Да смилуется господь надо мной и моими несчастными внуками!»

После этих слов старая женщина поднялась, вытерла слезы краем одежды и, остановив долгий взгляд на могиле, проговорила: «Прощай, друг моей юности, опора моей старости! Прощай, лучший из супругов и самый верный среди родных! Прощай до тех пор, пока Аллах не соединит нас». Затем она удалилась той же дорогой, которой пришла.

Едва она скрылась во мраке, как я увидел, что еще кто-то потихоньку, крадучись, приближается ко мне. Я укрылся за деревом, ожидая, что последует дальше. Луна меж тем стала всходить на небе, посылая на землю первые нити своих лучей, и я увидел красивую девушку, которая горько плакала. За всю свою жизнь я не видел горя прекраснее. С минуту она что-то искала глазами, и наконец ее взор упал на труп, распятый на ветвях дерева. Девушка подошла к нему, протянула руки к веревкам, стягивавшим его, и, развязав узлы, освободила тело; потом взяла его на руки, уложила на землю, сама встала возле него и словно застыла в неподвижности. Затем с криком «Брат мой!» она склонилась к трупу, стала обнимать его, целовать и гладить волосы и лоб. При этом она дышала с таким трудом, будто ее сердце разрывалось на части. Наконец силы покинули девушку, она упала рядом с телом юноши, как сломанный стебель. Это взволновало меня, я испугался за ее жизнь, приблизился к ней и нагнулся. Жизнь еще теплилась в ней, я сел подле нее, скорбя о ней и моля бога, чтобы она пришла в себя. Немного времени спустя она действительно очнулась, увидала меня и смутилась. Потом тихо спросила: «О ком ты плачешь, незнакомец?» — «О тебе, госпожа моя, и о твоем несчастном умершем», — отвечал я. «Да, — сказала девушка, — он поистине несчастен. Я безгранично скорблю о нем, господин мой. Он был украшением молодости и цветком жизни, ароматом дыхания и наслаждением сердец. Люди, убив его, поступили жестоко. Мой брат — не убийца, не преступник. Когда враг задумал его опорочить, он отсек руки, тянущиеся к нему, он отомстил за себя, вернул себе честь и достоинство. А если бы к моему брату были справедливы и проявили снисхождение к его молодости, то он не совершил бы преступления и убийства не произошло бы». Я попросил: «Госпожа моя, не поведаешь ли ты мне его историю?» Девушка согласилась и рассказала:

«Как-то раз в нашей деревне остановился сборщик налогов — из тех, что колесят по всей стране. Он обходил дом за домом, пока не дошел до нашего жилища, а я в это время стояла у ворот. Посмотрев на меня столь пристально, что сердце мое сжалось от страха, он спросил, где мой брат, и я указала ему. Этот человек потребовал у брата уплаты налога, а брат попросил у него отсрочки на несколько дней — пока не продаст свой урожай. Тот отказал брату, требуя денег немедленно, пригрозив, что заберет меня с собой как заложницу до дня полной уплаты налога. Он подмигнул своим помощникам, и те окружили меня. Раньше я слышала истории о тех несчастных девушках, которые попадали во дворец правителя в качестве заложниц и выходили оттуда обесчещенными, а зачастую еще и ждущими ребенка. В страхе я прижалась к брату, а он встал между мной и сборщиком налогов и сказал: «Какое тебе дело до этой девушки? Деньги мои, они собраны без чьей-либо помощи. А если тебе необходим залог, то я сам буду заложником до той поры, пока деньги не попадут к тебе». Сборщик налогов возразил: «Мне необходимы деньги или залог, и залог будет такой, какой я захочу. Ежели тебе это не по вкусу, то выкупом будет твоя жизнь». Мой брат так рассердился, что пот выступил у него на лбу. Никогда прежде я не видела его в таком гневе. Он крикнул своему противнику: «Пусть твоя жизнь будет выкупом за мою честь!» — и, обнажив меч, отсек голову сборщику налогов. После этого мой брат не двинулся с места, он стоял с мечом, обагренным кровью, пока его не связали и не отвели в тюрьму. Такова судьба моего брата, господин мой. Рыдая над ним, я оплакиваю лучшего из юношей, который отличался усердием и отвагой, редким чувством собственного достоинства и гордостью, самого сострадательного и милосердного из братьев».

Закончив рассказ, девушка попросила меня: «Господин мой, не поможешь ли ты мне предать труп брата земле, прежде чем день разлучит меня с ним? Я очень ослабла и не смогу сделать этого сама». Я подошел к дереву, вырыл яму у его подножия, рядом с могилой старика, и похоронил в ней юношу. Его сестра приблизилась к могиле и в молчании, с опущенной головой, встала на колени. Я не знал, плачет она или нет, но, когда она поднялась, увидел, что земля орошена ее слезами. Затем девушка протянула мне руку и проговорила: «Благодарю тебя, господин мой. Ты помог мне в ту минуту, когда просящий о помощи редко встречает поддержку». И она ушла своей дорогой.

Я проводил ее взглядом до тех пор, пока не исчезла из виду последняя складка ее одежды, и снова погрузился в размышления. Вот труп девушки, побитой камнями. Он все еще не погребен и страшит меня своим видом. И я сказал себе: «Не пожалею-ка я сил ради дела, за которое испрошу у бога прощения и милосердия в день возмездия, и предам земле несчастную». Я выкопал для нее яму рядом с могилами старика и юноши, расстелил в ней свой плащ, перенес на руках и уложил туда тело несчастной. Только я преклонил колени пред могилой, как почувствовал сзади какое-то движение. Я обернулся и вдруг увидел юношу, который был плотно закутан в черный плащ, так что виднелось лишь одно лицо. Он поспешно спросил меня: «Кто лежит в этой могиле, пред которой ты преклонил колени, господин мой?» Я ответил: «Побитая камнями девушка, чей труп был брошен здесь. Сжалившись над ее страшной смертью, я опустил ее останки в могилу, которую ты видишь». — «Господин мой, — проговорил юноша, — не позволишь ли ты мне проститься с ней, прежде чем нас разлучит земля?» — «Хорошо, делай, как тебе угодно», — сказал я и отошел в сторону. А он приблизился к могиле, опустился на колени, что-то тихо зашептал, и я подумал, что звезды вторят ему на небесах, ветер ласкает его и душа юноши постепенно излечивается. Затем он поднялся, засыпал могилу землей и, обернувшись ко мне, сказал: «Господин мой, Аллах руководил тобою, когда ты оказал услугу этой мученице. Ты скрыл то, что обнажили люди, защитил то, что они погубили. Аллах вознаградит тебя за твой поступок, он проявит к тебе доброту так же, как ты проявил свою — к этой девушке». Юноша хотел уйти, но я остановил его, спросив: «Неужели она стала жертвой несправедливости, как ты говоришь?» Он впервые чуть заметно улыбнулся и, спокойно взглянув на меня, сказал: «Да, господин мой. Иначе ты не видел бы, как я рыдал у края ее могилы. Я — тот человек, из-за которого на несчастную возвели обвинение. Я могу сказать тебе то же, что скажу Аллаху, когда предстану перед ним: девушка не виновата. Она чище, чем омытый дождем цветок или прозрачная капля росы.

Я полюбил ее, когда она была еще ребенком. Она платила мне взаимностью. Мы выросли, возросла и наша любовь, и мы дали слово хранить верность друг другу. Потом я попросил руки девушки у ее отца, и он с радостью принял мое предложение. Когда же до нашей свадьбы оставались считанные дни, отца девушки внезапно поразила смерть. Нам сказали, что необходимо ждать целый год, и мы терпеливо ждали. Когда истек год или около того, случилось так, что моя невеста отправилась к городскому судье по делу, связанному с наследством. Увидав ее, судья лишился покоя и тотчас послал за дядей девушки, ее опекуном. А этот человек был из тех корыстолюбцев и льстецов, которые не задумываясь перейдут через море крови, если на другом берегу завидят блестящий динар. Судья высказал опекуну свое желание жениться на его племяннице, тот несказанно обрадовался и, не колеблясь ни минуты, дал согласие, а затем принес столь приятное сообщение племяннице. Девушка приняла его холодно и сказала: «Я не могу быть невестой двух мужчин одновременно». Дядя не обратил внимания на ее слова и ответил: «Ты выйдешь замуж за того, за кого я пожелаю тебя выдать. Твое согласие тут ни при чем. У тебя нет права выбора. Выбираю я один». Не прошло и нескольких дней, как все приготовления к свадьбе были закончены и назначен день бракосочетания. Едва солнце закатилось, девушка собрала свои платья и украшения и вышла из дому под покровом ночи, отправившись куда глаза глядят. Ее дядя, узнав об этом, донес на нее судье, и тот разослал своих шпионов и соглядатаев на поиски беглянки. И вот кто-то из них заметил девушку и подошел к ней. Она испугалась и, бросив свою ношу, побежала прочь со всех ног.

Я в тот час как раз возвращался домой; девушка, заметив меня, кинулась ко мне со словами: «Они преследуют меня! Если меня схватят и убьют, прости, и пусть Аллах смилуется над тобой».

Я испугался за ее судьбу, привел ее к себе домой и спрятал в одной из комнат. Не прошло и часа, как явился ее дядя с помощником судьи и потребовал выдать племянницу. Я отрицал, что видел ее, но он не поверил и принялся обыскивать мое жилище, пока не нашел племянницу. «Вот она, распутница! — закричал он. — А это ее дружок!» Я клялся всеми страшными клятвами, что она не виновна в том, в чем ее обвиняют, но он, не желая ничего слушать, отдал приказ помощникам, и те схватили мою любимую. Я попытался вмешаться, но получил такой удар по голове, что потерял сознание и упал наземь. Очнулся я через час и почувствовал, что все мое тело охвачено жаром. Несколько дней я пролежал в горячке. Однажды мне представилась ужасная картина, которую я видел в тот злополучный день, дрожь пробежала по моему телу, и я снова лишился чувств. Наконец Аллах сжалился надо мной: вчера я пришел в себя и этой ночью смог выйти из дому. Узнав, каков был ужасный конец этой несчастной девушки, я пришел, как видишь, проститься с нею и предать ее тело земле. Я никогда не забуду ее и найду утешение, только соединясь с ней в ином мире».

Сказав так, юноша бросил на могилу возлюбленной взгляд, полный муки и скорби, и удалился.

Прошло совсем немного времени, и я увидел, что луна клонится к закату. Вскоре она исчезла и вокруг стало темно и тихо, тягостно и пустынно. Я взошел на холм, который возвышался над тремя могилами, сел на землю и, опустив голову на камни, заговорил сам с собой:

«Неужели в этом мире нет ни справедливости, ни милосердия? А если их и в самом деле нет ни на одном клочке земли, неужели их нет и на небе?

Духовный пастырь совершил преступление, потому что поскупился дать старику всего один дирхем^{32}, который помог бы несчастному утолить голод и накормить семью. Священнослужитель вынудил этого человека совершить грех — воровство. И вор был наказан, а безжалостный святой отец не понес кары за свое бессердечие. Но, не прояви он такую бесчеловечность, воровство не совершилось бы.

Правитель послал сборщика налогов похитить девушку, которая не захотела пожертвовать своей честью, а ее брат, защищая сестру, был вынужден совершить грех — убийство. И за это понес жестокое наказание.

Судья совершил преступление, потому что хотел принудить к браку девушку, которая не любила его. За это ее умертвили, а судья — этот жестокий тиран — избежал возмездия.

Таким образом, преступник оказался невиновным, а невиновный — преступником; точнее, преступник стал судьей над невиновным, и правый очутился в его власти.

Неужели небо не обрушится на землю после этого дня? Неужели по-прежнему будут светить звезды и лить дожди?»

Я повернулся к месту гибели тех невинных и увидел, что из крови мучеников образовалось озеро. На его поверхности я разглядел отражение звезды, сиявшей на небе, и поднял к ней взор. Это был Марс, который горел, словно уголек гнева в сердцах погребенных здесь жертв. Некоторое время я не отрываясь смотрел на него, а потом увидел, как он очень медленно начал опускаться со своей высоты и расти больше и больше, пока между ним и нашей землей осталось не больше мили. Внезапно Марс содрогнулся и вдруг принял образ карающего ангела. Из его глаз и ноздрей сыпались искры, а взмахи крыльев разносили их во все стороны. Ангел опускался все ниже и ниже и наконец оказался на вершине дерева, укрывавшего своей тенью могилы несчастных жертв. Он так замахал крыльями, что задрожала и озарилась земля, а потом заговорил, как будто гром загремел в небесах: «Вот они — люди, которые возвратились к тому, от чего ушли! Вот она — земля, наполненная злом и пороком! Нет на ней ни одного чистого места, где мог бы найти приют один из небесных владык.

Вот они, всесильные, которые стали еще сильнее, а вот слабые, ставшие еще слабее! Вот мясо, которое принадлежало беднякам, а попало к богачам. Одни не смогли его удержать, а другие не могут насытиться.

Вот они, бедняки, которые умирают от голода, так и не встретив того, кто оказал бы им благодеяние. Вот несчастные, погибающие от мук, так и не нашедшие никого, кто помог бы им в горе и скорби.

Вот они, правители, нарушившие приказ Аллаха, хотя призваны были исполнить его. Они убрали в ножны мечи, которые Аллах вложил им в руки, чтобы утверждать справедливость, и взяли другие мечи, верша дело не по закону, противно природе; они идут с этими мечами, прокладывая пути своим вожделениям, и получают то, к чему стремятся.

Вот они, судьи, алчные, корыстолюбивые. Они чинят несправедливый суд. Они укрылись законом, как щитом, поражая того, кто по другую сторону этого щита. Под защитой такого закона они, не испытывая страданий, ни разу не проиграв, приобретают желаемое.

Вот они, священнослужители, которые стали владыками мира сего. Они превратили свои храмы в воровские пещеры, где собирают отнятое у своих рабов, а потом скупятся дать нищим и обездоленным хотя бы малость.

Вот они, люди, ставшие пособниками правителей, стремящихся осуществить свои любострастные замыслы; сообщники судей, творящих неправый суд; соучастники в воровстве, которым занимаются священнослужители!

Да падет кара господня на всех них, как на владык, так и на их подданных, как на хозяев, так и на подвластных им.

Пусть сгинут престолы, рухнут храмы, исчезнут судьи; пусть разрушению подвергнутся города и селения, горы и долы, ущелья и низины; пусть земля погрузится в море крови, в котором погибнут мужчины и женщины, старики и дети, добро и зло, виновные и ни в чем не повинные. Не бог наказал их, они сами себя покарали!»

Едва он закончил свою речь, как я увидел, что озеро крови замученных жертв закипело, точно печь в тот день, когда к Ною пришло повеление Аллаха^{33}. Затем кровь перелилась через край и растеклась потоками по земле. Земля превратилась в море красного цвета, которое затопило поля и скот, дворцы и лачуги, людей и зверей, говорящего и бессловесного. Я видел, как оно постепенно поднималось, пока волны наконец не ударились о вершину холма, где я сидел. Я страшно закричал и очнулся от сна. Это было утром 28 июля 1914 года. И вдруг под окном моей комнаты раздался крик: «Войну объявили!»

Перевод И. Соколовой.

БЕСЕДА С ЛУНОЙ

О звезда, показавшаяся на высоком небосклоне! Кто ты — прелестная невеста, выглянувшая из окна своего замка, а звездные россыпи вокруг тебя — твое жемчужное ожерелье, или великий властелин, восседающий на своем троне, а светила эти — райские девы и юноши? Быть может, ты — драгоценный искрящийся бриллиант, а окружающий тебя горизонт — твой сверкающий перстень? Или же ты чистейшее зеркало, а сияние, исходящее от тебя, — твое обрамление? Ты — глаз, полный невыплаканных слез, а лучи эти — их неиссякающие струи? Ты — пылающий очаг, а эти звезды — твои светящиеся искры?!

О светлая луна!

Ты озарила землю — ее низины и плоскогорья, ее холмы и равнины, осветила плодородные поля и бесплодные пустоши, а теперь восходишь в моей душе, чтобы рассеять ее мрак и разорвать тучи тревог и бед?

О светило!

Нас роднит наше сходство: ты одиноко в своем небе, а я одинок на своей земле, и оба мы отрешенно проходим свой путь в молчании, в унынии и печали, не обращая внимания ни на кого и не привлекая к себе ничьего интереса; мы являемся друг другу в ночной мгле, чтобы идти рука об руку, изливая друг другу душу…

Тот, кто видит меня, полагает, что я доволен судьбой: его вводит в заблуждение веселая улыбка на моем лице; но если бы я раскрылся перед ним, он понял бы, какие тревоги спрятаны в моем сердце, какая тоска, и заплакал бы вместе со мной над моими невзгодами. Так вот и ты: всякий, смотрящий на тебя, считает тебя счастливым — его обманывает красота твоего лика, сияние твоего чела и чистота всего твоего облика; но если бы перед ним раскрылся твой мир, узрел бы он, сколь тот безжизнен и пустынен, лишен дуновенья ветерка и шелеста листвы; он абсолютно безмолвен: там не услышишь ни человеческого голоса, ни крика животных.

О светящийся лик!

Был у меня любимый друг, наполнявший светом мою душу, а сердце мое — радостью и утешением. Сколь часто мы беседовали с ним, а ты молчаливо присутствовал при сем, внимая нашему разговору. Теперь же, когда судьба нас разлучила, ты ничего не говоришь мне о нем, не сообщаешь, где он сейчас. Быть может, в это мгновение он, так же как и я, смотрит на тебя, вопрошая, обращается к тебе с той же самой просьбой?

Мне показалось, что я увидел его лицо, отраженное в твоем зеркале: он плачет обо мне, подобно тому как я скорблю о нем, и это усугубляет мою печаль и душевную тоску… Подольше задержись на этом месте, чтобы продлилось еще наше с ним свидание, не пресеклась наша встреча.

О светлая луна!

Я вижу, как ты постепенно клонишься к закату, словно намерена расстаться со мной. Я замечаю, что твой яркий свет мало-помалу угасает. А что это за обнаженный меч, сверкнувший на горизонте и направленный прямо на тебя?

Повремени немного, не ускользай от меня, не спеши со мной расстаться, не оставляй меня одного! Ведь у меня нет никого, кроме тебя, и мне некому излить душу.

Ах! Уже взошла заря, и мой собеседник удалился, мой друг меня покинул… Когда же прервется мое дневное одиночество и возобновится наше задушевное общение, даруемое ночной темнотой?!

Перевод Л. Петровой.

СВОБОДА

Однажды на заре меня разбудило настойчивое мяуканье кошки возле моей постели. Я был удивлен, озадачен странным беспокойством животного и подумал: «Наверно, кошка проголодалась». Я встал, чтобы накормить ее. Но она даже не прикоснулась к еде. Может, ей хочется пить? Я подтолкнул ее к воде. Но кошка и на воду не взглянула, а все смотрела и смотрела на меня, и в ее глазах застыла невыразимая боль и тоска. Ее несчастный вид столь обеспокоил меня, что мне захотелось превратиться в Сулеймана^{34}, понимавшего язык животных, чтобы узнать, чего добивается моя кошка, и как-то помочь ей. Дверь комнаты была заперта, и я заметил, как она неотрывно на нее смотрит и как живо устремляется ко мне, стоит мне только направиться к выходу. Я догадался: она хочет, чтобы я выпустил ее из комнаты. Я поспешил открыть дверь, и, как только кошка выглянула на волю и увидела небо, ее тревоги как не бывало, она тотчас же бросилась наутек. А я вернулся, лег на кровать и, положив руку под голову, начал размышлять об этой кошке, не переставая ей удивляться. Я думал: «Неужели она и впрямь понимает, что значит свобода, раз она боится ее потерять и так радуется, обретая вновь? Да, она понимает, что такое свобода! Ее тревоги и жалобы, отказ от воды и пищи — все это было только во имя свободы, а ее странная настойчивость вызвана не чем иным, как неодолимым желанием вырваться на волю».

И тут я вспомнил, что множество людей, невольников деспотизма, не чувствует того, что чувствует эта кошка, запертая в комнате, или посаженный в клетку зверь, или птица с подрезанными крыльями — им не дано понять горечи и невыносимых страданий плена. Может быть, есть среди них такие, кто стремится к избавлению или ищет пути спасения. А может быть, кое-кто из них и пожелал бы остаться в тюрьме, так как не тяготится ею и даже тешит себя собственными страданиями и печалями.

Одной из самых сложных проблем, разрешение которой едва ли под силу человеческому разуму, является то, что бессловесная тварь подчас острее ощущает потребность в свободе, чем разумное существо. Так неужели же речь — единственная причина всех человеческих бед и злоключений? И не следует ли пожелать человеку стать немым или утратить способность мыслить, чтобы он вновь смог упиваться своей свободой, как это было в те времена, когда он еще не обрел языка?

Птица парит в небе, рыба плавает в море, зверь рыщет по горам и долинам, и только человек — от колыбели до могилы — узник двойной тюрьмы, тюрьмы своей души и тюрьмы своего государства.

Сильный уготовил слабому оковы и цепи, называя их то законами, то правами, чтобы угнетать его во имя справедливости и лишать бесценной свободы во имя закона.

Сильный направил против слабого это устрашающее орудие, повергнув последнего в смятение, и вот он с трепещущим сердцем и трясущимися от страха руками превратился в надзирателя над самим собой, пристально следящего за каждым своим шагом, за каждым жестом и вздохом — и все это из страха перед карой и пытками тирана. Позор ему в его вопиющем невежестве! Горе ему с его беспросветной глупостью! Найдутся ли в мире мучения ужаснее тех, что выпали на его долю? Или государственная тюрьма страшнее той, в которую он сам себя заключил?!

Преступление тирана не в том, что он отнял у своей жертвы свободу, а в том, что он сломил ее дух и она уже не томится в неволе и не оплакивает утраченную свободу.

Если бы человек смог до конца понять смысл потерянной им свободы и осознать всю тяжесть цепей, что сковали его тело и дух, он бы добровольно лишил себя жизни, как это делает соловей, пойманный и посаженный в клетку, и это было бы достойнее, чем жить в неволе, не видя света и не вдыхая свежего ветра.

На заре истории человек ходил нагим или носил просторные одежды, укрывавшие его от холода или зноя. Но вот его запеленали, как младенца, и, подобно мертвецу, обернули саваном. Ему сказали: таковы требования моды.

Он ел и пил все, что ему хотелось. Но потом ему это запретили, заявив, что это чревато смертельными болезнями. Ему было велено есть и пить только то, что было угодно лекарю; говорить и писать лишь в соответствии с требованиями религиозного главы или же политического вождя. Ему разрешалось стоять или сидеть, идти или останавливаться, двигаться или пребывать в покое, но только так, как это предписывалось законами или обычаями.

Но разве у человека есть иное счастье, кроме счастья быть свободным, когда ничто не властвует над его телом, его сердцем и совестью, кроме законов его собственной морали?

Свобода — это солнце, которое должно восходить в душе каждого. Человек, лишенный его лучей, влачит свои дни в беспросветной мгле, начинающейся для него в материнском чреве и заканчивающейся во мраке могилы.

Свобода — это жизнь; не будь ее, человек уподобился бы кукле в руках ребенка.

Свобода — это извечная проблема в истории человечества. Она — сама природа, которая созидала и преобразовывала человека, когда он еще, подобно зверю, карабкался на горы или свисал с древесных ветвей.

Человек, который простер руки, требуя свободы, — не нищий. Он требует своего законного права, отнятого у него человеческой алчностью. И если он наконец добивается ее, то это не милость благодетеля и не чей-либо подарок.

Перевод Л. Петровой.

СЛЕЗЫ

Я всегда поражался собственной выдержке, полагая, что при любых испытаниях, даже самых тяжких, смогу сохранять твердость духа. Но, когда умер Мустафа Камиль^{35}, я понял, что бывают такие испытания, которые невозможно перенести при всей моей стойкости и самообладании.

Каждый день мы наблюдаем смерть, но все же никак не можем к ней привыкнуть. Увы! Она — естественное явление. Необычна лишь смерть необыкновенного человека.

Каждый день мимо нас проходят похоронные процессии, но мы не обращаем на них особого внимания, повторяя им вслед обычное: «На все воля Аллаха! Ему мы принадлежим и к нему же возвращаемся!» Но, когда мы увидели, что хоронят Мустафу Камиля, мы были глубоко потрясены и подавлены: жизнь его была такой необычной, необычной должна была быть и его смерть.

Умер Мустафа Камиль, и мы поняли, что такое смерть, а прежде вряд ли задумывались над этим, видя перед собой лишь мертвых, переносимых с поверхности земли в ее недра. Что касается Мустафы Камиля, то он прожил настоящую жизнь, поэтому и смерть его была достойна его жизни.

Литераторы, затратившие на этого великого мужа несколько капель чернил, не вправе считать, что уже выполнили свой долг; они не должны также думать, что высказались до конца, обронив при этом над умершим жалкие капли слез. Он-то ведь каплю за каплей отдавал им свою жизнь — и вот ушел от нас. Сколь велика разница между их и его жертвой!

Разве можно сравнить капли слез, приносящие облегчение самим же плачущим, или капли чернил, которыми литераторы кропят листы бумаги, с кровью сердца, которую Мустафа Камиль отдал своей родине и своему народу?!

Мустафа Камиль был подобен светильнику с ярким пламенем, а у такого светильника быстро иссякает масло, сгорает фитиль, и он гаснет. Мустафа Камиль с его страстной, порывистой натурой сгорел быстро.

Наши «патриоты» не могли допустить мысли, что египетская земля способна породить людей, подобных Вольтеру или Гюго, Гарибальди или Вашингтону. Этим они невольно принижали себя. Но вот появился Мустафа Камиль, и все поняли, что земли Востока мало чем отличались бы от земель Запада, если бы те, кто их засевает, относились к нам с должным вниманием.

Кончиками пальцев, похожими на плектр музыканта, Мустафа Камиль так искусно прикасался к струнам человеческих сердец, что они, словно наэлектризованные, были послушны малейшему его движению.

Мустафа Камиль не был ни умнее, ни талантливее других людей, он был бесстрашнее их.

Он был человеком твердых убеждений, решился идти вперед, к цели, до самой смерти не отступив ни на шаг. Иногда он ошибался в выборе средств, но, раз избрав их, не выжидал благоприятных условий, действовал незамедлительно, опасаясь, что в противном случае его решимость ослабеет, а это будет еще большей ошибкой, чем неверное средство в борьбе.

У него были противники, обвинявшие его в легкомыслии и безрассудстве, говорившие ему, что он заблуждается и даже приносит вред; они отнюдь не считали его великим. А он не слушал их, словно предвидя, что будущее подтвердит его правоту, и тогда все они — его друзья и недруги, сторонники и противники — будут вынуждены признать его величие и согласиться с ним.

Мустафа Камиль не обладал ни богатством, ни знатным происхождением; он никогда не приказывал, не повелевал, однако люди, пришедшие проститься с ним, выразили такое благоговение к его памяти и воздали ему такие почести, которые едва ли воздавали кому-либо из сильных мира сего. И это не было их заслугой: он научил их уважать в человеке ум и ценить доброту.

Дорогой читатель! Если у тебя есть сын, которого ты хочешь воспитать настоящим человеком, дай ему в руки биографию Мустафы Камиля, пусть она научит его отваге и мужеству.

О египтянин! Свято храни свою любовь к отчизне! Не разменивай ее ни на что суетное! Если поступишь так — станешь Мустафой Камилем.

О человек! Смело иди вперед, борясь за правое дело, не отступай ни на шаг, не сворачивай со своего пути, мечом своей смелости прокладывай себе дорогу среди недовольных и противодействующих, среди издевающихся и глумящихся; тогда они признают твои заслуги и назовут тебя великим, как назвали Мустафу Камиля.

О тот, кого мы провожаем в последний путь! Сердце никак не может смириться с твоим уходом, и, чтобы выразить душевную боль, у меня нет иного средства, кроме моего пера.

Я взялся за перо, сжал его изо всех сил, обмакнул в чернила; я, кажется, готов был вывернуть его наизнанку, но оно было бессильно мне помочь.

Я подумал, что, видно, скорбь спряталась в таких глубоких тайниках сердца, что любое, даже самое совершенное, перо не сможет туда проникнуть.

Но как же все-таки выразить свою тоску, о незабвенный, если бессильно перо и онемел язык?..

Но вот я, кажется, понял.

Ты сейчас пребываешь в мире душ, где перед тобой раскрылись все сердца с их тайнами и, без сомнения, тебе самому лучше меня известно, какая любовь к тебе переполняет мое сердце и как я скорблю о твоем уходе… Стоит ли после этого насиловать свое перо или истязать свой язык?

О Мустафа Камиль! Ты был прекрасен как в своей жизни, так и в своей смерти, ты служил своей нации, пока билось твое сердце, и будешь еще долго служить ей. Если б не было тебя, в сердцах египтян не разгоралась бы столь ярко любовь к отчизне, и, если б не твоя кончина, мир не узнал бы, что народ Египта, несмотря на все различия его вероучений и политических убеждений, объединяет любовь к родине и к ее лучшим сынам.

Перевод Л. Петровой.

ВЕЛИЧИЕ

Когда я вижу, что мнения людей при оценке какого-либо литератора или ученого, именитого сановника или народного трибуна расходятся и расхождение столь значительно, что одни в своем обожании возводят этого кумира до ранга властелина, а другие ту же личность считают сатаной, то мне ясно, что передо мною великий человек.

Величие стоит выше искусства и знания, выше закона и власти, выше сана и богатства, ибо есть множество ученых, художников и знатных людей, а великие личности встречаются редко. Величие — это врожденная сила духа, которую не приобрести ни за какие сокровища. Она наполняет душу ее владельца уверенностью, что он отличается от прочих смертных и сердцем, и складом ума, и направленностью мыслей, и способом мышления, и что скроен он по иной мерке, нежели другие люди, и не вмещается в рамки никаких классов и групп. Если душа обладает таким свойством, то человек смотрит на вещи собственными глазами, слышит собственными ушами и идет по ему одному ведомому пути, и ни один ум, сколь бы велик он ни был, не может навязать такому человеку свое мнение или волю, свое пристрастие к некой религиозной доктрине или свою неприязнь к какой-либо секте. Будучи уверенным в самом себе или наблюдая неуверенность иных людей в собственных силах, такой человек убежден, что всем надлежит подчиняться ему и они соглашаются на это господство и сопутствуют ему в продвижении к его идеалам и целям. Люди видят, как редкостно дивны труды этого человека, как поражают они взор и наполняют сердца трепетным благоговением. Если это художник, он творит новые образы и формы, если литератор, то управляет страстями и чувствами людей, если законодатель, то рушит каноны старых догм и создает новые, если монарх, то вписывает в историю славные страницы, коих она не знала ранее, если визирь, то вводит новые формы правления, о коих не слышали прежде, если военачальник, то наносит по врагам мощные удары, эхо которых достигает звезд.

Таково величие, таков человек, и кто способен на такие деяния, тот смущает умы людей вкупе и порознь, сталкивает взгляды и понятия, сеет раздоры и разногласия при оценке его трудов и их значимости. Восторгаются им те, в ком природой заложено восторгаться новым и соблазняться чужим, и этот восторг приводит их в восхищение его словами и поступками, его праздностью и деяниями, к чрезмерной любви, повсеместному преклонению и безграничному обожанию. А это омрачает души соперников, завистников и гонителей его таланта. В упорных стычках неизбежно сталкиваются безудержная любовь и ненависть. Вспыхивает отчаянный бой между его недругами и друзьями. На него нападают алчущие пошатнуть власть величия, его обороняют жаждущие ее незыблемости, а он стоит между ними, озирая все взглядом удовлетворенным и радостным, без тени печали и скорби, ибо знает, что ревущие вокруг него голоса — это трубы величия и славы.

Не хочу сказать, что взгляды, поступки и устремления такого человека всегда безошибочно верны. Возможно, есть иные, более слабые духом и бедные мыслью, зато более здравомыслящие и правдивые. Но хочу заметить, что лишь великая личность побуждает литераторов писать, философов мыслить, ораторов выступать, сердца простых людей — любить и ненавидеть.

Одни любят Али^{36} до самозабвения, другие ненавидят до исступления. Одни называют Абу Бекра^{37} и Омара^{38} праведными шейхами, другие же не верят в их чистосердечие и искренность. Жил Мухьи ад-Дин Ибн аль-Араби^{39} среди тех, кто почитал его полюсом мира, а другие считали шейхом еретиков. Одни мусульмане возносили Ибн Рушда^{40} и называли его философом ислама, другие осыпали упреками и плевали ему в лицо в соборной мечети. Одни нарекли автора труда «Оживление религиозных наук»^{41} именем Довод ислама, а другие рвали его сочинение в клочья и бросали на ветер. Одни восхищались аль-Маарри^{42}, другие же ненавидели его жгучей ненавистью. Первые лобызали следы его ног, вторые волочили его вниз лицом по многолюдным улицам. Выпил Сократ чашу цикуты, когда одни смотрели на него с улыбкой на устах, а слезы других скорбно падали из глаз. Были речи аль-Мутанабби^{43} причиной его славы (и вот он величайший поэт!) и причиной его хулы (и вот он величайший лжепророк!). Вознесли люди Шекспира к высотам человеческого совершенства, называя его талант эпохальным и низвели другие до последней ступени ничтожества, обзывая жалким подражателем. Восторгались почитатели Наполеона, причисляя его к лику святых, а враги и соперники питали к нему яростную ненависть. При жизни и после смерти испили до последней капли чашу любви и ненависти и Лютер, и Кальвин, и Галилей, и Вольтер, и Ницше^{44}, и Толстой. А в наше время в этой стране разве не разошлись мнения людей о Джамале ад-Дине^{45}, Мухаммеде Абдо^{46}, Сааде Заглуле^{47}, Мустафе Камиле^{48}, Али Юсуфе^{49}, Касиме Амине^{50}?

Разве каждый из них не взошел на пьедестал безграничной любви и не снискал лютой ненависти, — ведь были они выдающимися людьми и не было о них единого мнения, и шли они своим собственным тернистым путем? Ведь мнения людей расходятся столь значительно лишь в оценке великих личностей.

Нет смысла жить, если человек избрал для своего обитания в этом мире темный туннель, начало которого находится у колыбели, а конец у могилы. Подобно мокрицам, червям, сколопендрам и прочим ползающим тварям, он неслышно и неприметно доползает до дня своей кончины. А подлинная жизнь стучит в висках, стесняет дыхание, пленяет взор, воспламеняет речь, пробуждает дремлющее перо, разжигает огонь в благородных сердцах и злость в душах ненавистников. Великие личности живут дольше обыкновенных людей, хотя жизнь их бывает короткой, а участь у них завиднее, хотя мало дней им отпущено на бренной земле.

Величие подобно истине, ему служат и враги, и друзья. Несут его тяжесть и тот, кто творит, и тот, кто разрушает. Где увидишь толпу друзей, там найдешь и скопище врагов. Где увидишь теснящих друг друга противников — знай: там восседает величие на своем величественном троне, высоко возвышаясь надо всеми.

Величие — это храм, воздвигнутый на опорах, которые высечены из любви и ненависти людской. Непоколебимо и прочно стоит этот храм на месте, пока держатся его опоры. Но рухнет одна из них, и не удержится другая, подломится, подобно первой, и увлекут они за собой все здание.

Пусть не восхищает тебя то, что люди единодушно выражают свою любовь к тебе, ибо они едины лишь в любви к бессильному и ничтожному человеку, который предан им душой, умом, чувствами и телом, который, словно жалкий пес, сидит у ног своего хозяина. Ударь его — и он стерпит, дерни за ухо — и он заскулит, рассчитывая на ласку, позови — и будет рядом, прикрикни — и подожмет хвост.

И не восхищайся, когда люди единодушно ненавидят тебя, ибо они едины в своей ненависти только к дурным и злобным, которые никого не любят и никем не любимы.

А удивляйся, когда мнения людей о тебе расходятся, когда нет у них единства в оценке твоих трудов и всей деятельности. Ведь это приметы величия и свойства великих личностей.

Будь полководцем, вокруг которого сражаются войска приверженцев и противников, а не воином, орошающим своей кровью корни дерева, под чьей сенью благоденствует великий воитель.

Будь трибуном, чей голос разносит вихрь во все уголки земли, а не ветром, несущим голос трибуна туда, где он всеми забыт, никому не ведом.

Будь цветущим побегом, для роста которого расступаются песчинки почвы, а не песчинкой, которую попирают, топчут и давят.

Будь повелителем людских душ, когда чувствуешь полноту сил, и управляй лишь собственной, если бессилен. Величия не обретешь, если угождаешь великим, пресмыкаешься перед ними или выказываешь им свои враждебные чувства, — таким путем можно стать лишь смиренным вассалом, а они будут могущественными владыками.

Перевод В. Рущакова.

ТОЛСТОМУ[14]

Повремени немного, дай нам проститься с тобой, прежде чем ты, который предпочел одиночество, удалишься от мира. Ведь мы были твоими детьми, несмотря на то, что имели собственных родителей, невзирая на огромное пространство, разделяющее нас. Долгие годы мы были твоими друзьями, хотя никогда не видели ни тебя, ни твоего народа. Нам было бы очень тяжело расстаться с тобой, не пролив искренних слез, как это принято между друзьями.

Говорят, что тебе опостылело человеческое общество после того, как тебе не удалось преобразить его, избавить от пороков, и вот ты отвернулся от него, возненавидев все, даже свою жену и своих детей; ты бежал в леса, где слушаешь рев зверей, или же пребываешь в монастыре, где колокольный звон служит тебе единственным утешением; ты решил никогда больше не возвращаться в общество и навсегда порвать с ним всякие связи. И мы простили тебя и не порицаем за это, не считая тебя ни отступником, ни трусом: ведь ты самоотверженно сражался до тех пор, пока в ножнах был меч, за плечами — копье, а в колчане не иссякли стрелы. Но твои враги были слишком многочисленны и слишком упорны, а бессмысленная храбрость — безумие, и продолжение твоей более чем восьмидесятилетней борьбы с врагом, которого невозможно сломить, явилось бы никчемным упрямством. А твоя судьба, если бы ты не покинул поле боя до самой смерти, разве не уподобилась бы судьбе тех великих философов, которые смело бились до тех пор, пока не пролилась их кровь и не закрылись их глаза, так и не увидевшие в человеческом обществе ни добра, ни справедливости, которые облегчили бы душе ее предсмертную агонию и ослабили бы привкус надвигающейся смерти?

Что дала тебе эта суетная жизнь? К каким выводам ты пришел? Где твои достоинства и знания, твой язык и твое перо, сила твоего красноречия и неопровержимость твоих доказательств человеческой греховности, жестокосердия, неправедности слов и поступков?

Ты обратился к царю, сказав ему: народ возвел тебя на престол затем, чтобы ты служил ему, а не становился его кумиром; ведь ты на своем троне ничем не отличаешься от крестьянина, обрабатывающего землю, или рабочего, что трудится на фабрике: каждый из вас обязан честно выполнять свою работу, по которой будут судить и о вас самих. Подобно тому как владелец фабрики спрашивает с рабочего, чтобы тот потрудился как следует, прежде чем получить вознаграждение, твой народ требует от тебя ответа, защищал ли ты его права, соблюдал ли существующие законы, не искажал ли их? Был ли одинаково справедлив по отношению к людям, сильным или слабым, богатым или бедным, далеким или близким тебе? Не позволял ли ты своей любви или своей ненависти возобладать над тобой и поколебать твою беспристрастность? Оставались ли твои уши глухими к лести и заискиванию, похвалам и дифирамбам? Не растлевал ли ты души, убивая в них гордость и заставляя их трепетать перед тобой, и они, в надежде ослабить твой гнев, поступали недостойно, прибегая ко лжи и клевете, доносам и наушничеству, что вело их самих к унижению и позору? Если бы твой народ был твердо убежден в том, что ты остался верен данному обету, он не вопрошал бы тебя и оставил бы тебе престол, корону и власть, полученную от него, отвечал бы любовью на твои благодеяния.

Однако царь, услышав от тебя такие слова, счел их грубыми и дерзкими, ибо среди его приближенных не нашлось ни единого человека, который осмелился бы заявить подобное; поэтому он разгневался на тебя, как того и следовало ожидать. В своих гонениях на тебя он опирался на тех людей, которых ему удалось поработать, чьи души были искалечены его тиранством, так что они были уже неспособны бороться за правду, выступая против него.

Ты сказал русскому дворянину: несправедливо, что ты один нежишься в роскоши среди своих садов, в прохладной древесной тени, на берегах озер, что ты один владеешь землей, площадь которой — миллион федданов^{51}, в то время как миллионы тружеников, что ее обрабатывают, вспахивают и засевают, выращивают урожай и ухаживают за скотом, подвергаясь жаре или стуже, ветру или зною, не имеют ни единой пяди. Так признай же за ними право и по справедливости раздели плоды этой земли между ними и тобой, чтобы твое сердце не стыдилось при виде того, как они мучатся, чтобы ты благоденствовал, или гибнут, лишь только бы ты был жив. Знай, что земля принадлежит Аллаху и только он один вправе распоряжаться ею.

Нет, ты не довольствовался тем, что поучал дворянина или давал ему советы; ты сам стал живым примером для него, разделив свою землю между крестьянами, что ее возделывают; но ты не успокоился на этом: ты взял свою мотыгу, скот, облюбовал себе маленький участок и пришел туда, чтобы трудиться наравне со всеми! Своим великим примером ты надеялся убедить того жестокосердного, что не внял твоим словам. Но он лишь насмехался над тобой и над твоим состраданием к людям; к твоим беседам с ним он относился как к занимательной книжке, которую читаешь от скуки или в минуты огорчения.

Ты сказал священнику: Христос жил мученической жизнью, страдая и подвергаясь гонениям, потому что не мог смириться с тем, что одни люди угнетают других; он не прятал светильник, горящий в его руке, не прикрывал его своим плащом, а вскинул высоко над головой, не страшась гнева царей, которым не удалось укрыть свои пороки от ярких лучей этого светильника. Так почему же ты, возомнивший себя его последователем, продолжателем его миссии и проповедником его учения, с таким раболепием поддерживаешь трон тиранов? И почему с такой готовностью и преданностью простираешь к ним руки, как будто между вами заключен договор, который дает им право безнаказанно грабить и угнетать любого, кого им вздумается, прикрываясь твоим именем и именем священного писания, которое ты держишь в руках? И что это за полномочия, которыми ты себя облек, которые позволяют тебе вводить в рай и изгонять из него кого тебе заблагорассудится? А откуда у тебя богатые хоромы и парчовые одежды, почему ты ведешь праздную жизнь? Ведь ты монах, праведник, отрешившийся от всего мирского во имя служения всевышнему.

Вот что ты высказал священнику, а в ответ на это он повелел отлучить тебя от церкви, хотя и понимал, что ты не признаешь за ним такого права; ты не перечил ему в его стремлении очернить тебя и оклеветать, унизить твою гордость и восстановить против тебя народ. Так он воздал тебе за твои добрые наставления и твою проповедь.

Тебя доводил до слез вид каторжников, гонимых в Сибирь, их жестокие страдания, невыносимые муки; и ты крикнул так, чтобы твой голос услышали и знатные, и чернь. «О, люди! — ты крикнул. — Зло не устраняет зла, ведь преступники — это больные, поэтому их надо лечить, а не мстить им. Разумное воспитание искореняет преступления, в то время как месть лишь подстрекает к ним. Создавайте же школы на месте тюрем и посылайте учителей вместо тюремщиков». Однако никто не услышал твоего крика и никто не заплакал вместе с тобой. Судьи по-прежнему выносят приговоры, полицейские бесчинствуют, тюремщики продолжают издеваться, а заключенные — страдать.

Тебя возмущали бессмысленные бойни, сопровождавшиеся жестокими кровопролитиями, когда женщины оплакивали своих мужей, своих сыновей или братьев, не понимавших, за что они должны погибать на полях сражений. Противники кипели друг к другу ненавистью и злобой, единственной причиной которых было заблуждение, посеянное в их сердцах жестокими политиками, что призывали верить только им. И вот люди теряют человеческий облик, они словно сбрасывают с себя одежду и, облачившись в звериные шкуры, запускают когти друг другу в грудь, стремясь добраться до самого сердца и вырвать его. А сколько сердец было бы спасено и продолжало бы биться любовью, когда отрешились бы люди от своей черной желчи, не внимали бы жестоким политикам.

Но тщетными были твои слезы, не помогли ни жалобы, ни стенания: войны не прекратились, и фабрики смерти не приостановили своей работы, производя оружие смерти для сражений не только на земле, но и в небе…

Будь же счастлив, о великий человек, да не разочарует тебя твое мирное, спокойное уединение, избрав которое, ты пытаешься спастись от этой жизни! Что может сделать в ней мыслящий человек? Только молчать, пересиливая гнев, или говорить, умирая от горя!

Может быть, какому-нибудь мудрецу и удастся превратить невежество в знание, высечь свет из тьмы, а черное сделать белым; возможно, кто-то и сумеет поменять местами море и землю, прорыть в ней туннель или построить лестницу до самого неба, однако никто не в силах превратить подлость человеческого общества в благородство, а зло — в добро.

До тех пор, пока человек, чувствующий свою силу, не перестанет угнетать себе подобных, пока он не будет делать добро ближнему, не пытаясь при этом закабалить его, пока эгоизм еще властвует над каждым человеком, от великого до малого, — сегодняшний человек все еще будет оставаться человеком вчерашним, обитателем лесов и джунглей. Разница заключается лишь в том, что этот, сегодняшний, человек, со всей своей злобой и пороками, живет в застекленном доме. Но может ли прозрачное стекло скрыть порочность тех, кто укрывается за ним?!

Перевод Л. Петровой.