Атлантида в историях об атлантидах

Допустим

Так, значит, нет никакой вероятности того, что Атлантида представляет собой нечто большее, чем просто философско-историческую (историко-философскую) сказку или квазиисторическую фикцию? Еще в начале ХХ в. В. Я. Брюсов довольно точно определил основную проблему Атлантиды: «Есть, однако, одна общая черта между всеми рассмотренными нами сочинениями, в том числе теософскими и чисто научными: все они (кроме выделенной нами книги Лео Фробениуса) исходят из литературного предания. Историки, археологи, антропологи, естествоиспытатели, философы, мистики и публицисты в литературах всего мира в течение многих веков на все лады комбинировали скудные сведения, содержащиеся в двух диалогах Платона, и те немногие намеки, которые можно извлечь по вопросу об Атлантиде, из других писателей. Можно утверждать, что все, какие только мыслимы, выводы из этих данных уже сделаны: вряд ли возможно извлечь что-либо новое из этого заколдованного круга. Чтобы решение вопроса подвинулось вперед, необходимы были новые факты»[564]. Но Брюсов писал в те годы, когда факт существования Атлантиды считался если не доказанным, то несомненным. Поэтому ценность информации, содержавшейся в платоновских диалогах, казалась неизмеримо меньшей по сравнению со значением тех находок, которые, как предполагалось, будут сделаны исследовательскими экспедициями в самом недалеком будущем. Однако, несмотря на все затраченные усилия, за прошедшее столетие не было обнаружено ни одного артефакта (за исключением огромного количества «необъяснимых»), который можно было бы без колебаний связать с платоновским рассказом. Множатся теории, версии, предположения — и ничего более. Но как говорится, отсутствие результата — это тоже результат.

По сути, сегодня сторонники историчности Атлантиды имеют в своем активе намного меньше того, чем они располагали в начале ХХ в.: у них нет той надежды на скорое решение загадки Платона, которая переполняла современников Брюсова. При полном отсутствии новых фактов остаются только «Тимей» и «Критий», снова и снова порождающие желание обнаружить таинственный остров «на кончике пера», дешифруя неясно высказанные платоновские ремарки или скрытые аллюзии…

Попробуем пойти другим путем. Хотя «Тимей» и «Критий» — источник ненадежный по самой своей природе, предположим, тем не менее, что Атлантида — это не плод фантазии великого философа, и как данность примем факт существования в этих двух его диалогах исторического зерна. Итак, будем считать, что у платоновской истории была реальная фактологическая основа: Солон действительно встречался с египетскими священниками, после чего сделал «отчет» или какие-то заметки о произошедшей беседе, а вернувшись на родину, начал писать аллегорическо-политическую поэму. Прежде всего отметим, что любая аутентичная информация, которую гипотетически могли содержать сделанные Солоном записи, неизбежно должна была подвергаться неоднократному переосмыслению еще до того, как жрецы познакомили с ней афинского законодателя. Свидетельство о событии, произошедшем в отдаленную эпоху, могло впоследствии переписываться, и при этом позднейшие копировальщики очевидно не всегда понимали реалии оригинального документа, поскольку в нем речь шла о странах и племенах, возможно, им неизвестных, одни из которых были уничтожены завоевателями, другие изменили названия и потому как бы сошли с исторической сцены. То же самое можно сказать и о географических названиях: некоторые из них также могли измениться за прошедшие столетия. В общем, вероятность того, что саисские священники, сами того не желая, рассказали греческому гостю какую-то небылицу, имеющую весьма отдаленное отношение к действительно произошедшему, очень велика.

Когда размеры не имеют значения

Ключевой момент касается, конечно же, хронологии событий. И здесь в принципе у нас не так много вариантов. Определенно ясно, что рассказ об Атлантиде не мог появиться до начала египетской истории, то есть, условно говоря, до правления Мина (Нармера). Свою точку зрения на то, как Платон пришел к идее перенести время действия своего рассказа на девять тысячелетий назад и для чего ему это было нужно, мы изложили выше.

Теперь что касается размеров Атлантиды. Еще раз напомним, что, по словам египетского жреца, последняя была больше Ливии и Азии вместе взятых. Если мы допустим, что была использована именно эта формула, то сам собой возникает вопрос: какой смысл вкладывался в слова «Ливия» и «Азия» самими египтянами? Откуда вообще появилось сравнение Атлантиды с Ливией и Азией?

Поскольку, как утверждается в «Тимее», вся информация исходила из свитков, хранящихся в храмовых архивах, то мы должны предположить, что сопоставление Атлантиды с Ливией и Азией было уже в оригинальном тексте. Только вот естественно, что в этом последнем речь шла не о континентах, а о территориях Ливии и Азии, известных в то время египтянам, под которыми понимались, очевидно, пограничные с Египтом земли («страны»), где жили «ливийцы»[565] и «азиаты». Разговаривая с Солоном, жрецы оперировали старыми понятиями, не предполагая, что они давно поменяли свой смысл. В результате пограничные области, заселенные немногочисленными племенами, естественным образом стали Ливией и Азией, превращая небольшой остров в огромый континент. Настолько огромный, что ему уже не было места в Средиземном море.

Не в океане

Самое пародоксальное заключается в том, что, как показывает анализ «Тимея» и «Крития», в поисках следов исторической Атлантиды мы не должны покидать пределов Средиземного моря. Все те, кто уделяет свое внимание Атлантике (или какому-либо другому океану), в действительности заняты поисками не Атлантиды, а атлантид, то есть следов працивилизации, никаких убедительных доказательств существования которой найдено до сих пор не было и, судя по всему, найдено никогда не будет. Исключение представляет гипотеза Ю. Шпанута, но лишь потому, что последнему удалось связать свою «нордическую Атлантиду» с реальной историей восточного Средиземноморья.

В платоновском тексте можно отыскать ясные указания на то, что Атлантида не могла находиться за Геракловыми столпами. Сам факт, что противниками Атлантиды в ее последней войне были государства Балканского полуострова, а также Египет, определенно указывает, что она должна была находиться где-то между Европой и североафриканским побережьем. Платон дает тому вполне убедительное доказательство, когда описывает одновременную гибель Атлантиды и «Афин» в результате потопа и землетрясения; при этом Египет во время этого ужасного бедствия остается невредимым. Поэтому, доводя ситуацию до логического конца, следует предположить, что Атлантида не просто находилась в Средиземном море, но и была расположена намного ближе к Греции, чем к Африке[566].

После погружения Атлантиды под воду, как мы помним, какая-то часть моря сделалась недоступной из-за «огромного количеством ила». Данное утверждение свидетельствует о том, что египтяне — современники катаклизма — теоретически имели возможность доплывать до этой зоны (а следовательно, ранее существовало сообщение и с самим островом). Доказательством тому служат слова Сонхиса, уверяющего своего гостя, что море в тех местах остается несудоходным «вплоть до сего дня» (και νύν). Но ведь наш гипотетический Сонхис не мог не знать о том, что за Гибралтаром никакого ила нет, поскольку беседовал с Солоном уже после упоминавшегося выше плавания финикийцев, которые вернулись в Средиземное море именно через этот пролив[567]. И здесь мы можем допустить, что Сонхис пересказывает своему гостю содержание оригинального документа, написанного в то время, когда какой-то участок моря все еще оставался непроходимым. Таким образом становится ясно, что Атлантида должна была представлять собой органическую часть ойкумены египтян еще до того, как был составлен документ, фиксирующий факт ее гибели.

Остается определить, насколько широк был географический кругозор древних египтян в различные периоды их истории. Для начала нелишним будет вспомнить, что, согласно их представлениям, ойкумена занимала пространство между четырьмя столпами, поддерживавшими небо, за которыми не было уже ничего. Размеры египетской ойкумены менялись очень медленно по мере того, как налаживались торговые связи египтян с соседними народами. В эпоху Древнего царства (середина XXVIII — середина XXI в. до н. э.) связи Египта с северными землями были весьма условными. Неоспоримые свидетельства товарообмена и внешних контактов Египта появляются только с начала Среднего царства (конец III тыс. — примерно до 1600 г. до н. э.)[568]. Излишним будет даже говорить о том, что в этот более чем тысячелетний период египтяне могли мыслить такими географическими категориями, которые мы связываем с Атлантидой.

Все изменилось в эпоху Нового царства (XVI–XII вв. до н. э.), когда благодаря завоевательной политике фараонов Египет превращается в «мировую империю». От этого периода до нас дошли документы, позволяющие представить себе размеры египетской вселенной. Одним из них может служить уже упоминавшийся выше победный гимн Тутмоса III (середина XV в. до н. э.). В третьем и четвертом стансах гимна бог Амон-Ра говорит, обращаясь к царю: «Силой наделил я тебя и победу тебе даровал над всеми странами горными, я исполнил страха пред мощью твоею все равнинные страны, и ужас пред тобою разлился до небесных столпов. Я умножаю благоговение перед тобой всякой твари, я разношу рык твой по странам Девяти Луков. Правители всех стран чужеземных зажаты в деснице твоей». Та же мысль звучит в шестом стансе: «Я повергаю врагов твоих под стопы твои, и попираешь ты непокорных, ибо всю землю отдал я тебе вдоль и поперек. Запад и Восток подвластны тебе». В двадцатом стансе сказано: «Я пришел и поверг под стопы твои пределы земель; вся суша, объятая океаном, зажата в деснице твоей»; наконец в двадцать первом: «Я пришел и поверг под стопы твои начала земель». Итак, Амон-Ра возвещает царю, что весь обетованный мир проникся страхом перед ним и находится в его власти. В одиннадцати стансах, каждый из которых начинается словами «Я пришел», бог называет народы и страны, которые он покорил для Тут-моса. Это Нахарина, народы Небедж-Кду, правители Джахи, жители Нубии, азиаты Речену, страна Востока, страна Запада, Кефтиу и Иси, народ Чехен, народ Учентиу, страна Шат[569].

Из этого перечня известных египтянам стран становится ясно, что их географический горизонт был весьма ограничен, и понятие «Запад» не могло у них ассоциироваться с Геракловыми столпами (Гибралтаром), о существовании которых они в то время просто не знали.

Если нанести на карту перечисленные государства и племена, известные египтянам в XV в. до н. э., то мы увидим, что на западе их non plus ultra был остров Кефтиу (Крит), о скалы которого разбивались воды мирового океана. Но чем далее в глубь веков мы будем отодвигать момент создания сказания об Атлантиде, тем больше и больше, подобно шагреневой коже, будет сжиматься египетская ойкумена, пока не ограничится территориями, где жили сами египтяне, для которых ее северный предел был положен водами Средиземного моря. Таким образом, если всерьез воспринимать упоминание о «Геракловых столпах», то следует признать, что греческое название было дано месту, которое в действительности не имело ничего общего с Гибралтарским проливом[570].

Египетский бог неба и воздуха Шу, на голове которого изображены четыре пера, символизирующие четыре столба — опоры небесного свода

В VI в. до н. э. граница египетской ойкумены отодвинулась далеко на запад. Поэтому когда жрецы читали в «священных записях» о большом острове, лежавшем на западе, то, естественно, они понимали этот текст совершенно иначе, чем их предшественники, чьи знания о мире были значительно скромнее.

В научной литературе были предложены различные гипотезы, объясняющие происхождение названий «Атлас» и «Атлантис» (Атлантида). Согласно мнению И. Доннелли, они схожи с некоторыми словами в языке племен нагуа[571], к числу которых принадлежат также и ацтеки[572]. В соответствии с другой точкой зрения (которую считает более вероятной Н. Ф. Жиров), «Атлас» имеет финикийский корень: словом atlath («мрак», «ночь») финикийцы обозначали страны Запада[573].

Вполне возможно, что имя Атлант (Атлас) и происходящее от него название «Атлантида» имеют финикийские корни, но во времена Солона они воспринимались уже как греческие, и их происхождение в данном случае не имеет никакого значения, поскольку Солон перевел египетские имена на греческий, и, следовательно, если воспринимать все с точностью так, как изложил Платон, то мы должны будем признать, что имя Атлант, которое получил старший из сыновей Посейдона, — только греческий перевод египетского перевода имени первого царя того государства, название которого нам неизвестно, но которое по традиции мы продолжаем называть Атлантидой[574].

Но даже если название «Атлантида» было придумано Солоном, это еще не указывает на то, что именно он «перенес» остров в океан. Самое раннее использование словосочетания «Атлантическое море» мы находим у Геродота, который, вероятно, образовал его от названия Атласских гор — горного хребта на северо-западе Африки, проходящего от атлантического побережья Марокко до Туниса[575]. Поэтому Солон мог и не знать о том, что «море» за Геракловыми столпами носит такое название[576]. К тому же не исключено, что для Солона, который был поглощен событийной канвой повествования, а не проблемой его правдоподобия, не было необходимости искать для Атлантиды подходящее ее размерам место; понятия «Ливия» и «Азия» имели в его глазах совершенно абстрактные значения — маркеры, указывавшие на то, что остров был очень большой. А вот Платон, познакомившийся лишь с письменной, сильно сокращенной, версией рассказа, мог уже понять выражение «больше Ливии и Азии» буквально. Поэтому он поместил Атлантиду туда, куда она только и могла поместиться и где ее название как нельзя лучше соответствовало ее новому местоположению. В таком случае идея, что море, омывавшее берега Атлантиды, также было названо по имени ее первого царя, принадлежит исключительно Платону; ему же следует приписать упоминание о Гадире и стране Гадиритов, которых, естественно, не могло быть в солоновском тексте.

Что же мы получаем в итоге? Атлантическая Атлантида, изображенная в «Тимее» и «Критии», никогда не существовала, чему было предъявлено уже достаточно доказательств. Но если мы допускаем, что в основе платоновского повествования лежит история, привезенная Со-лоном из Египта, то мы не можем выходить за рамки географических представлений современников тех событий, от которых самого Солона и беседовавших с ним жрецов отделяли целые века. Следовательно, мы должны сконцентрировать свое внимание исключительно на Восточном Средиземноморье. И здесь на горизонте перед нами снова появляется Кефтиу-Крит. В данном случае извержение вулкана, погубившее крито-минойскую цивилизацию, не играет никакой роли: других, более подходящих (с географической точки зрения) претендентов на роль исторической Атлантиды у нас просто нет[577].

Атлантида Солона

Попробуем теперь представить, как мог происходить разговор Сонхиса с Солоном, когда афинский гость вознамерился «перевести разговор на старые предания» и рассказать египтянам о «древнейших событиях», известных эллинам. Сначала Солон поведал о Форонее — сыне речного бога Инаха и нимфы Мелии. Греки считали Форонея первым человеком, жившим на земле будущей Арголиды; он «впервые соединил людей в общество, а до тех пор они жили разобщенно, каждый сам по себе; и то место, где они впервые собрались, было названо городом Форониконом»[578]. Фороней стал царем Пелопоннеса[579]. Ниоба была его дочерью и первой смертной женщиной, с которой сошелся Зевс. От этого союза родился Пеласг[580], по имени которого жители Пелопоннеса стали называться пеласгами. При внуке Пеласга Никтиме произошел потоп[581], который пережили сын Прометея Девкалион и его жена Пирра.

Далее Солон стал рассказывать об их потомках. Старший сын Девкалиона и Пирры получил имя Эллин. Он стал править во Фтии и живущее там население, называвшееся прежде «граиками», приняло имя эллинов. У Эллина было три сына: Дор, Ксуф и Эол. Каждый из них получил во владение часть будущей Эллады. Дор взял землю, лежащую против Пелопоннеса[582], и назвал жителей этой земли по своему имени дорийцами; Ксуф получил власть в Пелопоннесе; его сыновьями были Ахей и Ион, по имени которых были названы ахейцы и ионийцы; Эол воцарился в области Фессалии и назвал живущих там эолийцами[583].

Когда Солон попытался определить по поколениям, сколько времени прошло с тех событий, терпение оставило Сонхиса и, оборвав рассказ грека, он воскликнул: «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!»[584]

Что мы видим? В общих чертах Солон изложил, как, согласно представлениям греков, на земле появились люди, а затем рассказал о родословной собственного народа. Сонхис, естественно, ничего этого не знал и молча слушал до тех пор, пока афинянин не стал говорить о вещах знакомых и понятных ему — о количестве прошедших поколений. Вспомним еще раз ситуацию с логографом Гекатеем: когда тот стал убеждать фиванских жрецов, что был потомком бога в шестнадцатом поколении (Солон, кстати тоже мог похвастаться родством с Посейдоном), то египтянам было достаточно показать ему статуи верховных жрецов, чтобы он убедился в своем заблуждении. «Каждая из этих вот колоссальных статуй, говорили они, это — «пиромис» и сын пиромиса» и никто из них не возводил свое происхождение ни к богу, ни к герою[585]. При этом напомним еще раз: у египтян понятие «поколение» было синонимично понятию «правление царя», которое соответствовало также времени пребывания на своем посту одного верховного жреца[586].

Возвращаемся в 569 г. до н. э. в Саис в храм богини Нейт. Теперь вслед за Солоном определим, сколько поколений минуло после тех событий, о которых он рассказал египетским жрецам.

Для этого снова воспользуемся данными Паросского мрамора, и, принимая за основу расчета геродотовскую схему (три поколения составляют 100 лет), получим, что после потопа минуло 29 поколений и, соответственно, собственно греческая («эллинская») история началась на одно-два поколения позднее, другими словами, первые эллины появились всего за 27 поколений до встречи Солона с египетскими жрецами; наконец, Фороней, почитаемый греками за первого человека, жил за 34 поколения до того.

В глазах египтян, государство которых существовало к тому времени уже более 340 поколений, греки, конечно же, показались народом, пребывающем еще в младенческом возрасте. К тому же жрецов могла неприятно удивить скудость исторических знаний, которыми располагали эллины, не слышавшие о тех масштабных потрясениях, которые пережил Египет в то самое время, когда Фороней начал править в Пелопоннесе и построил там первый город. Поэтому было бы логично допустить, что фраза Сонхиса, которой он оборвал речь Солона, звучала как-нибудь так: «Эллины! Вы еще дети, и нет между вами старца!» Чтобы подтвердить свои слова, Сонхису не требовалось копаться в самом начале египетской истории. Ему было достаточно рассказать своему гостю, что происходило в Египте во времена жизни Форонея. Обратившись в очередной раз к «Египтике», мы увидим, что, отсчитав 34 условных поколения (то есть царствования фараонов), мы окажемся в самом начале правления ХХ династии[587], вторым представителем династии был Рамсес III. И Сонхис поведал Солону потрясающую воображение историю о войне Египта с союзом народов, напавшим на него с суши и моря. Сонхис называл пришельцев «народы моря», «народы Севера», «народы, пришедшие с островов моря», «народы с края Земли», или народами, «пришедшими от границ Земли, всеобщей тьмы и колонн неба»[588]. О чем мог вспомнить, слушая его, Солон? Наверное, о «длинноогромных столбах», которые держит на плечах Атлант, подпирая ими небо…

Сплотившись вокруг князей острова Кефтиу, продолжал свое повествование Сонхис, народы моря выступили, чтобы одним ударом ввергнуть в рабство все народы, которые встретились бы им по пути: «Ни одна страна не устояла перед десницей их, начиная от Хатти. Кеде, Каркемиш, Арцава, Иси были уничтожены. Они разбили лагерь посреди Амурру, они погубили его людей, как если бы те (никогда) не существовали. Они надвинулись на Египет.»[589] Пусть названия покоренных стран были совершенно неизвестны Солону. Но у него и не было особой необходимости выяснять, где находились все эти города и государства: если народы моря шли от «столпа неба» — горы Атласа, то география их завоеваний определялась сама собой.

Но когда бесчисленные отряды пришельцев вторглись в Египет, в нескольких сражениях, произошедших на суше и на море, они были уничтожены царем Рамсесом III. В ознаменование одержанных побед на стенах храмов были сделаны изображения и надписи, прославлявшие силу и храбрость царя и его войска[590]…

На этом разговор двух мудрецов подошел к концу. Но Синхис предложил гостю встретиться на досуге позднее: тогда он смог бы изложить ему все «с письменами в руках»[591]. Понятно, что Солон не стал отказываться от такого предложения и в назначенное время снова пришел в храм. В этот раз он хотел побольше узнать об острове Кефтиу, достигшем когда-то такой несказанной степени могущества. Тогда, вероятно, Сонхис познакомил его с содержанием одного из древних «священных свитков», в котором было сказано, что Кефтиу лежит далеко на западе, там, где находится один из небесных столпов; князья острова были очень богаты, строили роскошные дворцы и имели множество кораблей, которые часто приходили в Египет и привозили разнообразные товары; но потом… Потом что-то случилось, и корабли островитян перестали приходить в Египет. Сонхис не мог рассказать Солону, что Кефтиу оказался поглощен морской пучиной, ведь остров никогда не исчезал с географической карты египетской ойкумены. История о спасшихся минойцах, которые достигли страны фараонов и поведали обо всем проишедшем, — это только предположение: до побережья Малой Азии или Балканского полуострова добираться было значительно ближе, но там никто не узнал о катастрофе. Однако отсутствие миной-ских судов в своих портах египтяне не заметить не могли. Возможно, именно это обстоятельство и породило идею о том, что море вокруг берегов Кефтиу сделалось несудоходным из-за поднявшегося со дна ила: мнение о том, что в удаленных морях, омывающих землю, плавание может быть затруднено (или вовсе невозможно) из-за природных условий (например, холода или жары) было распространено с древнейших времен[592]. А Крит, как читали египтяне, лежал на самом краю мира, и поэтому воды, его окружающие, могли внезапно изменить свои свойства.

Вероятно, Сонхис не смог (или не посчитал нужным) соотнести во времени два события, о которых поведал Солону. Поэтому в платоновском варианте сказания они и получили одну и ту же датировку. У Солона не было причин связывать рассказ египетского жреца с Критом. А, поскольку он ничего не слышал о процветавшем где-то на западе острове, то его вывод был очевиден.

Потрясенный услышанным, Солон задумался над созданием большой эпической поэмы. Сделал ли он какие-то записи сразу же после беседы с Сонхисом? Возможно, но это не имеет особого значения, поскольку общую канву рассказанных ему событий он, очевидно, запомнил, а большего для его будущего творения было и не нужно: для этого у поэта есть воображение, вдохновение и поэмы Гомера.

После возвращения на родину Солон приступает к работе. Конечно же, он не имел ни малейшего желания представить ход дел именно в том виде, как рассказывали саисские жрецы: в их историях не было места эллинам, а подлинными героями оказывались египтяне. Поскольку война с народами моря произошла еще до Девкалионова потопа, Солон увидел прекрасную возможность прославить подвиги Кекропа[593]и его ближайших преемников, о деятельности которых у самих афинян сохранились лишь смутные предания. Безусловно, имена первых афинских царей, перечисленные в «Критии», не могли быть известны египтянам, поэтому в платоновский диалог они попали из незавершенной поэмы Солона. И этот перечень дает нам наглядное представление о сюжете, задуманном последним. Афинский законодатель пожелал заполнить пробел в истории родного города, сделав его участником событий поистине ойкуменического масштаба. При этом опора Солона на авторитет египетских жрецов придавала его будущему творению особую значимость и устраняла любые сомнения в правдивости изложения. Участие в войне самих египтян отодвигалось на задний план, и их царю в лучшем случае отводилась роль союзника афинян.

Солон заменяет египетское название Кефтиу придуманным им греческим эквивалентом, два различных сюжета: один — о великой войне, а второй — о богатом и могущественном острове — объединяет в один и, возможно, добавляет несколько пространных описаний исторического и топографического характера, которые ему удалось почерпнуть из трудов греческих поэтов, главным образом, из поэм Гомера. Но этот масштабный замысел так и не был никогда воплощен в жизнь настолько, чтобы Солон решился познакомить с ним сограждан. Долгое время спустя черновые наброски Солона попадают в руки Платону. Возможно, вначале великий философ отнесся к ним достаточно прохладно, но после того, как землетрясение, уничтожившее Гелику, навело его на мысль о повторяющихся вселенских бедствиях, губящих человечество, он вспомнил об Атлантиде Солона и соответствующим образом переработал доставшийся ему в наследство сюжет (воспользовавшись им также для того, чтобы в очередной раз изложить свою философско-политическую концепцию), почерпнув все недостающие сведения из «Истории» Геродота…

Ну что же, мы еще раз убедились в том, что наш единственный источник по Атлантиде ненадежен и представляет перед нами факты, которые не могут считаться допустимыми. Вместе с тем он дает возможность сколько и как угодно интерпретировать его, порождая бесчисленное множество гипотез, в поддержку каждой из которых всегда будут находиться «веские» или даже «неопровержимые» доказательства. В этом отношении проблематика Атлантиды напоминает дешифровку Фестского диска, текст которого ввиду его краткости при желании можно прочесть практически на любом языке.