Атлантида в историях об атлантидах

Геродот и Платон

С какой целью были написаны «Тимей» и «Критий»? Этим вопросом задавались уже античные комментаторы диалогов. Согласно тому, что утверждает Крантор, противники обвиняли Платона в том, что он не сам придумал устройство своего идеального государства, а будто бы списал его у египтян. «Философ отнесся к насмешкам настолько серьезно, что вложил в уста египтян эту историю об афинянах и жителях Атлантиды, как если бы сами египтяне поведали, будто афиняне жили некогда по законам подобного государства»[492]. Лонгин полагает, что Атлантида и ее война с Афинами — вымысел, на который Платон пошел для того, «чтобы увлечь слушателя и подготовить его таким образом к сухому стилю предстоящего изложения»[493].

Современные исследователи склонны подчеркивать философский контекст диалогов, отмечая, что, говоря о победе небольшой, но идеально управляемой общины над огромной державой, олицетворяющей разнообразные пороки, Платон продолжает развивать традиционный для него мотив социальной утопии, который звучит уже в «Менексене», где прославляется мужество и отвага афинян, в одиночку встретивших варваров у Марафона и обуздавших «всеазиатскую гордыню».

Для поздних диалогов Платона характерен перенос мифа в отдаленное прошлое, что придает его утопии исторический оттенок[494]. Сюжетная рамка «Тимея» и «Крития» полностью соответствует этой концепции. Оригинальным можно считать лишь раздвоение образа утопического государства; возможно, смысл рассказа о войне «Афин» с Атлантидой Платон видел в том, чтобы противопоставить идеальные Афины (то есть такие Афины, какими он хотел их видеть) Афинам империалистическим, или тем, какими они стали в реальности после греко-персидских войн[495]. Мысль о войне против могущественной империи могла зародиться в голове философа как отражение драматических событий Пелопоннесской войны, когда афиняне отправили огромный флот на запад, надеясь завоевать Сицилию (415 г. до н. э.). В этом походе можно увидеть зеркальное отражение той войны, которую атланты вели против средиземноморских народов, наступая в восточном направлении. Афинская экспедиция закончилась катастрофой, приведшей к крушению Афинской державы. Неудачей заканчивается и предприятие атлантов, за которым следует и гибель самой Атлантиды.

Некоторые фразы, которыми Платон описывает противостояние «афинян» и атлантов, находят прямые параллели у Фукидида в рассказе о Сицилийской экспедиции. Так, у Платона война происходит «между теми народами, которые обитали по ту сторону Геракловых столпов, и всеми теми, кто жил по сю сторону»[496]. Фукидид, со своей стороны, перечисляет многочисленные народы, жившие «по сю сторону Ионийского залива»[497], которые вместе с афинянами отправились на завоевание Сицилии. Возможно, упоминание Платоном Тиррении (Этрурии), до которой простерлись завоевания атлантов, было отражением сообщения Фукидида, что к афинянам присоединилась часть этрусков[498]. Наконец, в словах Платона о внезапной гибели всей воинской силы «афинян», которая была поглощена «разверзнувшейся землей»[499], опять просматривается аллюзия на итог Сицилийского похода: «Погибло, как говорится, все: и сухопутное войско, и флот, ничего не осталось, что бы не погибло[500].

Представляется неслучайным участие в обоих платоновских диалогах сиракузянина Гермокра-та. Хотя последний произносит всего несколько реплик, его присутствие многозначительно. Гермократ был душой обороны города от афинян; он же позаботился о том, чтобы разбитая под Сиракузами вражеская армия не смогла спастись, но вся целиком попала в руки победителей. Его появление среди персонажей диалогов — недвусмысленное напоминание афинянам о том, к чему может привести политика морской экспансии, как, находясь на вершине могущества, но предав забвению рассудительность и справедливость, можно оказаться на пороге гибели[501]. Это не только напоминание о губительных последствиях подобной доктрины, но одновременно и вполне очевидное ее осуждение[502].

Знаменитый спор между Афиной и Посейдоном за обладание Аттикой Платон решает по-своему: Афине он отдал Аттику, Посейдону — Атлантиду. Сталкивая два идеальных варианта государств, философ подводит читателя к мысли, что страна, вверенная попечению Афины, оказывается лучше страны, доставшейся в удел Посейдону. Но и допотопные Афины, и Атлантида суть две стороны одной медали — два возможных пути развития современных Платону Афин. Поражение атлантов недвусмысленно показывает, в пользу какого из вариантов Платон делает свой выбор.

Несомненно, что в «Тимее» и «Критии» Платон использовал возможность еще раз продекларировать свой взгляд на теорию государственного устройства, однако источники, которые он привлекал для написания этих диалогов, позволяют предположить, что сказание об Атлантиде не было «философией истории» в полном смысле слова. Скорее, Платон попытался создать пародию на историческое сочинение. И главным источником, из которого он черпал свой материал, стал труд Геродота, который он очень хорошо изучил и пропустил через мельницу своих идей. Трудно сказать, зачем Платон захотел облачиться в одежды Геродота. Желал ли он пародировать последнего, или же просто воспользовался его сведениями для создания своей альтернативной версии истории? Как бы то ни было, зависимость «Тимея» и «Крития» от «Истории» очевидна. Лексический анализ продемонстрировал, что в данном случае Платон использовал словарь, который отсутствует в других его произведениях и который он позаимствовал у Геродота[503].

Рассказ о войне «Афин» с Атлантидой Платон начинает с фразы, в которой звучит явная аллюзия на вступление Геродота к своему сочинению. У Платона Критий говорит Сократу, что в древности Афинами «были свершены великие и достойные удивления дела, которые были потом забыты по причине бега времени и гибели людей»[504]. Геродот же объясняет, что записал собранные им сведения, «чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение, и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности»[505].

Есть основания полагать, что изначально Платон намеревался дать подробное изложение войны Атлантиды с «Афинами», ориентируясь на структуру труда Геродота как на образец. Вспомним, что Геродот, прежде чем перейти непосредственно к греко-персидским войнам, значительную часть «Истории» посвящает развернутому описанию тех стран и народов, которые вошли в состав Ахеменидской державы. Платон со всей определенностью заявляет, что в его рассказе будет «обстоятельно сказано по ходу изложения» о «многочисленных варварских племенах, а равно и о тех греческих народах», которые жили в ту отдаленную эпоху, когда происходила война[506]. Но «Критий», как известно, остался незаконченным, и замысел этот не был воплощен в жизнь.

Представляется неслучайным, что Платон так же, как и Геродот, отмечает непосредственную связь между египетским и афинским законодательством. Геродот сообщает об одном законе фараона Амасиса, который был якобы заимствован Солоном и введен в Афинах[507]. Платон по-своему переосмысливает эту деталь, встраивая ее в контекст своего рассказа: «Законы твоих предков, — говорит Солону саисский священник, — ты можешь представить себе по здешним: ты найдешь ныне в Египте множество установлений, принятых в те времена у вас […]»[508]. Далее жрец сообщает о сословной организации «Афин» и завершает этот исторический экскурс весьма интересным замечанием: «Добавь к этому, что снаряжены наши воины щитами и копьями, этот род вооружения был явлен богиней, и мы ввели его у себя первыми в Азии, как вы — первыми в ваших землях». Упоминания о подобных нововведениях в военном деле нет более ни в одном источнике, кроме «Истории» Геродота, утверждающего, что «даже щит и шлем эллины заимствовали из Египта»[509]. Понятно, что, описывая «Афины» — государство более древнее, чем Египет, — Платон не мог написать, что законы, как и оружие, были заимствованы «афинянами» от египтян, а не наоборот, однако источник, откуда он черпал свою информацию, очевиден.

Разговор Солона со жрецами саисского храма проходит по тем же лекалам, что и беседа Гекатея со жрецами в Фивах: как первый, так и второй рассказывают священникам о мифологических персонажах и говорят о количестве поколений, сменившихся с их времен»[510].

Идея удлинить греческую историю могла родиться у Платона также после его знакомства с трудом Геродота. В самом деле, геродотовские одиннадцать тысячелетий не должны были вызвать удивление у читателей Платона, поскольку греки были уверены в бесконечной древности египетской истории. Платон в этом отношении не был исключением. В «Законах» он, к примеру, сообщает, что в Египте есть «произведения живописи или ваяния», которым уже десять тысяч лет. При этом он подчеркивает, что слово μυριάς (мириада, десять тысяч), которое было у греков синонимом бесчисленности, он использует не для красного словца и действительно имеет в виду десять тысяч лет[511]. В то же время, согласно греческим представлениям, от Девкалионова потопа Платона отделяло около 1200 лет; о том же, что было до потопа, эллинам было практически ничего неизвестно. «О родословной отдельных богов, — пишет Геродот, — от века ли они существовали, и о том, какой образ имеет тот или иной бог, эллины кое-что узнали, так сказать, только со вчерашнего и с позавчерашнего дня. Ведь Гесиод и Гомер, по моему мнению, жили не раньше, как лет за 400 до меня. Они-то впервые и установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы. Поэты, которые, как говорят, старше этих людей, по-моему, родились уже после них»[512].

Не строит никаких иллюзий относительно древности греческой истории и Фукидид. «По-видимому, страна, именуемая ныне Элладою, — размышляет он, — прочно заселена не с давних пор. Раньше происходили в ней переселения, и каждый народ легко покидал свою землю, будучи тесним каким-либо другим, всякий раз более многочисленным народом. Дело в том, что в отсутствие торговли и безопасных взаимных сношений как на суше, так и на море каждый возделывал свои поля лишь настолько, чтобы было на что жить; никто не имел избытка в средствах, не культивировал землю, потому что неизвестно было, когда нападет на него другой и, пользуясь беззащитностью его жилища, отнимет у него имущество; к тому же каждый рассчитывал, что везде можно будет добыть себе необходимое дневное пропитание. Вот почему все легко снимались с места, и вследствие этого же ни у кого не было ни больших сильных городов, ни вообще каких бы то ни было приспособлений для обороны»[513]. Фукидид восстанавливает далекое прошлое Эллады, полагаясь на чисто рационалистические построения, никакими конкретными данными он не располагает. Платон берет на себя смелость предоставить своему читателю такие сведения. История героического века была хорошо известна его соплеменникам, поэтому ему необходимо было перенестись вглубь времен.

Бесспорно, что в войне Атлантиды с «Афинами», которую так и не описал в деталях Платон, не могли не отразиться события греко-персидских войн, а точнее, наиболее яркого их эпизода — Марафонского сражения[514], восторженную оценку которого Платон, как отмечалось, уже дал в «Менексене». Нетрудно заметить, что канва рассказа в «Тимее» о нашествии атлантов в точности соответствует событиям греко-персидских войн. Наступление атлантов, их успехи и финальное поражение служат как бы зеркальным отражением вторжения в Элладу войск Ксеркса, описанного Геродотом. И в том, и в другом случае афиняне выступают в роли поборников общеэллинского дела, предводителями прочих греческих государств, сплотившихся перед лицом варварской угрозы. Геродот называет афинян «спасителями Эллады», и та же самая мысль звучит у Платона: «Тех, кто еще не был порабощен, оно спасло от угрозы рабства, — говорит Сонхис, — всех же остальных, сколько ни обитало нас по эту сторону Геракловых столпов, оно великодушно сделало свободными»[515].

Вспомним, как подробно описывает Геродот войско Ксеркса, перечисляя различные виды войск и вооружений и называя численность отдельных контингентов. Подобную же картину мы находим и в «Критии». Платон изображает армию атлантов столь же многочисленную, как и персидская, которая делится на отряды, имеющие свое особое вооружение. Некоторые цифры, приводимые в этой связи Платоном, очень близки тем, которые дает Геродот. Так, последний насчитывает в персидском войске 1207 кораблей, на которых было 241 000 воинов вместе с матросами. У Платона флот Атлантиды состоял из 1200 кораблей с 240 000 человек экипажа[516].

Что касается самого народа атлантов, то Платону даже не пришлось придумывать его, потому что о нем также повествует Геродот. Правда, атланты Геродота хотя и живут за Геракловыми столпами, но не на острове, а на африканском континенте. И тем не менее, представляется очевидным, что Платон не обошел вниманием это описание: геродотовские атланты обитают возле горы Атлас, которая имеет идеально круглую форму[517]; в этом видят[518] явное сходство с земляными и водными кольцами, «проведенными словно циркулем из середины острова и на равном расстоянии друг от друга»[519], которыми, как пишет Платон, Посейдон окружил холм, где он поселился вместе с Клейто.

«Экзотические» черты в облике столицы Атлантиды, несомненно, были позаимствованы у Геродота. Это, в частности, касается описания Экбатан — одной из столиц Персидской державы. «Крепостные стены, — пишет Геродот, — были построены так, что одно кольцо [стен] выдавалось над другим только на высоту бастиона. Местоположение города на холме благоприятствовало такому устройству [стен], однако местность была еще немного изменена искусственно. Всех колец стен было семь; внутри последнего кольца находятся царский дворец и сокровищница. Длина наибольшего кольца стен почти такая же, что и у кольцевой стены Афин. Бастионы первого кольца стен белые, второго — черные, третьего — желто-красные, четвертого — темно-синие, пятого — сандаракового цвета. Таким образом, бастионы всех этих пяти колец пестро окрашены. Что же до двух последних колец, то бастионы одного были посеребренные, а другого — позолоченные»[520]. У Платона, как указывалось выше, мы находим те же концентрические окружности стен, покрытых разноцветными металлами: медью, оловом и орихалком. А в самом центре острова был расположен храм Клейто и Посейдона, обнесенный золотой стеной.

В описании «сельской местности» Атлантиды также видны геродотовские реминисценции.

Геродот говорит о Египте как о равнине, покрытой густой сетью каналов[521]. Атлантида, хотя и окружена тянущимися до самого моря горами, представляет собой «ровную гладь»[522], покрытую сетью каналов. По Геродоту, Сесострис разделил египетскую землю на одинаковой величины квадратные участки и распределил их между всеми жителями страны[523]. Равнина Атлантиды также разделена на квадратные наделы[524].

Государственное устройство Атлантиды сильно напоминает египетское накануне объединения страны под властью Саисской династии. Атлантидой управлял «великий и достойный удивления союз» десяти царей. Они заключили между собой ряд соглашений, наиболее важное из которых состояло в том, что ни один из них не должен был поднимать оружия против другого и все обязаны были оказывать помощь, если бы кто-то в их владениях вознамерился бы ниспровергнуть царский род[525].

Аналогичный союз, правда, не десяти, а двенадцати царей мы находим и у Геродота. «Египтяне, — пишет он, — разделили весь Египет на двенадцать частей и поставили двенадцать царей. Эти цари породнились между собой путем браков и заключили договор [в том, чтобы] не свергать друг друга и не отнимать земли, но жить в дружбе»[526].

Тысячелетия и потопы

Вопрос о времени существования и гибели Атлантиды — один из наиболее острых. Все гипотезы об атлантических Атлантидах выстраиваются на твердой уверенности их авторов в том, что, когда жрецы говорили Солону о событиях, произошедших девять тысячелетий назад, они опирались на некий подлинный документ и устойчивую историческую традицию. Выше было показано, что оснований для такой точки зрения не существует. Однако откуда вообще могла взяться цифра в девять тысяч лет?

Прежде чем искать ответ на этот вопрос, рассмотрим хронологическую проблему с другой стороны и задумаемся над тем, мог ли говоривший с Солоном египетский жрец утверждать, что события, о которых он собирается поведать Солону, имели место тысячи лет назад, даже если мы предположим, что в Х тыс. до н. э. нечто подобное происходило? В самом деле, какими бы древними и точными ни были документы, находившиеся в распоряжении жрецов, последние не смогли бы сказать гостю из Афин, сколько лет истекло со дня того или иного события. В Египте не было унитарной хронологической системы, и поэтому такая форма подсчета была в принципе невозможна. Египтяне пользовались системой датировки, при которой важные события определялись по годам правления фараона; при смене правителя датировка обнулялась, и в Египте наступал первый год нового царствования. Поэтому жрецам было бы нелегко определить, сколько лет отделяли их от гипотетического нашествия атлантов: для этого сначала нужно было выяснить, в правление какого царя оно случилось, а затем суммировать годы правления всех царей, занимавших египетский трон после этого монарха. Но в то же время, имея на руках перечни фараонов с краткими замечаниями, касающимися наиболее существенных событий, произошедших в то или иное царствование, жрецы могли оперировать той же универсальной и единственно возможной в сложившихся условиях системой счета, к которой прибег и сам Солон: счета по поколениям. Это означает, что платоновские «девять тысяч лет назад», могли быть переданы только в следующей форме: «во времена правления царя такого-то, который правил за столько-то поколений до нынешнего времени» или проще: «столько-то поколений назад».

Допустим, что именно в таком виде и была представлена хронология событий в оригинальной версии сказания. Тогда очевидно, что Платон (или же сам Солон) должен был бы сделать то же самое, что сделал Геродот, который конвертировал поколения, представленные фараонами, в годы. В результате все, что связано с Атлантидой, оказалось похороненным в глуби веков, хотя в действительности должно было произойти не ранее правления Мина, с которого египтяне начинали историю своего государства. В общем, цифра, за которую так упорно держатся атлантоманы, даже если и опирается на некие реальные данные, может служить лишь маркером несостоятельности возводимых на ее основе гипотез.

Продолжая наши логические рассуждения, мы должны теперь разобраться, при датировке каких конкретно событий у Платона говорится о девяти тысячелетиях. Во-первых, Сонхис утверждает, что за девять тысяч лет до его разговора с Солоном были основаны «Афины», а во-вторых, потоп и землетрясение, погубившие как и эти последние, так и Атлантиду, также имели место за девять тысяч лет до состоявшейся беседы. При этом понятно, что от момента основания «Афин» до потопа прошло весьма продолжительное время, на что в тексте Платона есть по крайней мере три следующих указания:

1. «Афины» должны был просуществовать достаточно долго для того, чтобы Сонхис мог сказать Солону: «Из великих деяний вашего государства немало таких, которые известны по нашим записям…»[527].

2. Война, разразившаяся между Атлантидой и «Афинами», шла в течение многих лет; за это время на афинском троне успели побывать как минимум четыре царя (Кекроп, Эрехтей, Эрихтоний и Эрисихтон), а в действительности их было больше, поскольку, рассказывая о войне, жрецы назвали Солону «большую часть других имен, относимых преданием к предшественникам Тесея[528]».

3. Потоп произошел не сразу после окончания войны, а «когда пришел срок для невиданных землетрясений и наводнений»[529].

Получается, что для Платона «девять тысяч лет» — это достаточно условное понятие, и если при датировке наиболее раннего события (основания «Афин») оно может быть использовано, то следующие («великие деяния») должны растянуться в истории на несколько столетий; война (в представлении Платона) также могла продолжаться десятилетия, если не больше, наконец, нет никаких указаний на то, сколько могло минуть лет (десятилетий, веков) после ее окончания для того, чтобы «пришел срок».

Таким образом, указывая, что два крайних события в рассказанной им истории произошли за девять тысяч лет до встречи Солона со жрецами, Платон в действительности говорит о довольно продолжительном временном отрезке, поэтому обо всем, что имело место после гипотетического основания «Афин», ему следовало бы писать как о случившимся более восьми тысяч лет назад.

Теперь относительно самого катаклизма. Выше уже отмечалось, что Платон не рассматривает потоп в качестве ниспосланного царям Атлантиды наказания богов. Наказанием было поражение в войне, из чего следует, что именно божество направляет атлантов против афинян.

Гибель Атлантиды, цари которой, проиграв войну, должны были вспомнить о прежних добродетелях, как и гибель «афинян», никогда не отклонявшихся от устоев праведной жизни, никоим образом не связана с произошедшим военным столкновением. Она была предрешена изначально, задолго до него, ибо через определенные промежутки времени «боги, творя над Землей очищение, затопляют ее водами»[530]. Суть своей теории о повторяющихся катастрофах Платон излагает в «Тимее» устами всеведающего Сонхиса: «Уже были и еще будут многократные и различные случаи погибели людей, и притом самые страшные — из-за огня и воды, а другие, менее значительные, — из-за тысяч других бедствий. Отсюда и распространенное у вас сказание о Фаэтоне, сыне Гелиоса, который будто бы некогда запряг отцовскую колесницу, но не смог направить ее по отцовскому пути, а потому спалил все на Земле и сам погиб, испепеленный молнией. Положим, у этого сказания облик мифа, но в нем содержится и правда: в самом деле, тела, вращающиеся по небосводу вокруг Земли, отклоняются от своих путей, и потому через известные промежутки времени все на Земле гибнет от великого пожара»[531].

Можем ли мы определить, сколько подобных вселенских бедствий, согласно точке зрения Платона, пережило человечество? В «Тимее» жрец замечает, что до Девкалионова было «много» потопов. Но в «Критии» по этому вопросу мы находим более конкретную информацию. Критий говорит, что катаклизм, погубивший «Афины» и Атлантиду, — сопровождавшийся землетрясением «неимоверный» потоп — был «третий по счету перед Девкалионовым бедствием»[532]. При этом если мы учтем, что, по утверждению Крития, за прошедшие с того дня девять тысяч лет случилось «много великих наводнений»[533], то станет ясно, что «третий» в данном контексте значит не по счету, а «по удаленности» от Девкалионова — последнего и единственного вселенского бедствия, известного эллинам[534]. Другими словами, Платон полагает, что «Атлантический» был первым, а Девкалионов — четвертым потопом.

Если мы снова обратимся к тексту Геродота, то у нас пропадут все сомнения относительно того, где Платон почерпнул эти сведения. Как рассказывали египетские жрецы, пишет отец истории, за время, прошедшее с начала правления первого египетского царя, «солнце четыре раза восходило не на своем обычном месте: именно дважды восходило там, где теперь заходит, и дважды заходило там, где ныне восходит. И от этого не произошло в Египте никакой перемены в смысле плодородия почвы и растений, режима реки, болезней или людской смертности»[535]. Это явное указание на четыре геологических катаклизма Платон берет на вооружение, интерпретируя их как четыре мировых потопа.

Теперь становится ясно, как в голове Платона родилась идея о девяти тысячах лет, отделявших Солона от Атлантиды, и связанных с ней событий. Согласно представлениям философа, выраженным в «Тимее», землетрясения и наводнения (σεισμοί και κατακλυσμοί) — явления не случайные, но закономерные и повторяющиеся «в урочное время» (δι’ είωθότων έτών), то есть через определенные промежутки времени; «в урочное время», — комментирует Прокл, — сказано потому, что подобные уничтожения совершаются во время определенных обращений [светил]…»[536]. Выше было показано, что, в соответствии с подсчетами Геродота, история Египта насчитывала около 11 500 лет; Девкалионов потоп, как считали эллины, произошел где-то за 900-1000 лет до визита Солона в Египет[537]; располагая этими сведениями, Платон, что было бы вполне естественно, пожелал определить продолжительность временных отрезков, через которые (δια μακρών χρόνων) на земле происходит очередной конец света. В результате он приходит к заключению, что каждый межпотопный период составлял приблизительно 2500–2600 лет:

— первый потоп перед Девкалионовым произошел за 3550 лет до разговора Солона со жрецами;

— второй перед Девкалионовым — за 6150 лет до того же события;

— Атлантический потоп (третий перед Девкалионовым) — за 8750 лет до того же события.

Все полученные цифры, конечно же, носят весьма условный характер. Но в данном случае важен сам алгоритм, который представляется гораздо убедительнее и обоснованнее предположения, что Солон напутал, дешифруя египетские иероглифы. К тому же эти расчеты подтверждаются словами самого Платона, рассуждающего о древности эллинской цивилизации, которая складывалась после очредного вселенского бедствия, уничтожившего большую часть человеческого рода[538].

В общем, Атлантида гибнет не за прегрешения своих монархов; гибнет весь мир, чтобы возродиться и через две с половиной тысячи лет и снова быть разрушенным; это необратимый и непрерывный процесс…

Слоны и Сесострис

Вернемся еще раз к слонам, которые, как о том пишет Платон, во множестве обитали на Атлантиде. Этот, казалось бы, малозначимый факт одним атлантологам показался маловероятным, поэтому они попытались исправить Платона, заменив слонов какими-нибудь иными крупными животными; другие же, напротив, увидели в этом обстоятельстве важное доказательство для определения местоположения острова, посчитав, что слоны перебрались туда из Африки в тот период, когда он еще был соединен с континентом перешейком[539].

З. Кукал приходит к выводу, что присутствие слонов в Атлантиде противоречит фактам, приведенным самим же Платоном. «Вспомним, ведь остров представлял собой плодородную равнину, на которой было расположено 60 000 хозяйств, каждое площадью 100 квадратных стадиев. Равнину окружали горы, круто обрывавшиеся к морю. Куда же девать слонов? Отправить в горы или на равнину? Ни то, ни другое не подходит[540]».

Р Грейвс предположил, что представление о множестве слонов, обитавших на Атлантиде, могло возникнуть из-за ввоза на Фарос большого количества слоновой кости, которая ценилась на Крите и в Греции[541].

Весьма необычную интерпретацию присутствию слонов в платоновском рассказе дали А. Г. Галанопулос и Э. Бэкон, обнаружив их на Крите. Правда, не совсем слонов, но тем не менее… «Карликовые слоны, — пишут ученые, — водились на Крите, как и на Мальте, до того, как растаяли ледниковые покровы, и хотя мало вероятности, чтобы они дожили до бронзового века, черепа их, должно быть, и тогда были не редкостью»[542].

То есть, возможно (!), критяне находили черепа ископаемых карликовых слонов, и эти находки навели их на мысль, что где-то в их лесах или горах есть другие подобные животные (при этом никто из местных жителей даже представить себе, очевидно, не мог, как выглядел живой слон)… Когда в 1677 г. профессор Роберт Плот впервые обнаружил на территории Британии кость динозавра, то решил, что она принадлежит одному из слонов, с которыми Юлий Цезарь высадился на острове. Как бы ни относиться к этой гипотезе, в ней определенно был здравый смысл.

Попытку дать более правдоподобное объяснение сообщаемому Платоном факту сделал Ю. Шпанут, предположивший, что появление слонов стало результатом ошибки при переводе. По его мнению, рассказ об Атлантиде переводился дважды: сначала на египетский (с языка «атлантов», плененных войсками Рамсеса III), а затем уже Солоном на греческий[543]. Поэтому возможно, что индо-германское слово, использовавшееся для обозначение некого крупного животного (например, дикого быка), египтяне (или Солон) ошибочно приняли за название слона.

Могла быть и другая причина ошибки. Ее допустил переписчик оригинальной версии рассказа Солона (сам Платон?), поставив вместо слова ελαφος (олень) έλέφας (слон)[544].

Наконец, можно предположить, что пленных «атлантов» допрашивали вместе с ливийцами, на родине которых обитало большое количество слонов; это стало причиной того, что показания тех и других были перепутаны.

Как кажется, Шпанут сам понимает шаткость приведенных им аргументов, поэтому он вынужден признать, что проблему присутствия слонов в «Критии» решить достаточно трудно. Впрочем, упоминание о них, как считает исследователь, «не может опровергнуть многочисленные доказательства того, что Атлантида — это «Германия» бронзового века»[545]. К тому же куда бы атлантологи ни помещали Атлантиду, слонов (настоящих) там не могло быть. Поэтому Шпанут делает вывод, что присутствие этих толстокожих нужно рассматривать как приукрашивание истины Платоном или, скорее, Солоном, который узнал о слонах в Египте и пожелал поведать о них своим соплеменникам.

Но, возможно, появление слонов в «Критии» далеко не случайно, и ключ к решению этого вопроса опять находится в «Истории» Геродота.

На создание образа Атлантиды, по всей видимости, оказал сильное влияние геродотовский рассказ о завоевательных походах фараона Се-состриса, подчинившего своей власти почти все страны и народы восточного Средиземноморья. «Сесострис […], - повествует Геродот, — первым отправился на военных кораблях из Аравийского залива и покорил народы на Красном море. Он плыл все дальше и дальше, пока не достиг моря, непроходимого для судов из-за мелководья»[546]. Хотя Сесострис продвигался по Красному морю в направлении, противоположном Геракловым столпам, но, как отмечалось выше, с точки зрения географических представлений греков, он находился в «Атлантическом море» (θάλασσα ή Άτλαντίς): «Ведь море, по которому плавают эллины, — поясняет Геродот, — именно то, что за Геракловыми столпами, так называемое Атлантическое и Красное море — все это только одно море»[547]. Вероятно, именно это утверждение отца истории натолкнуло Платона на мысль связать мелководье, помешавшее Сесострису продолжить свой поход, с фактом гибели Атлантиды, оставившей после себя огромное количество ила. Чтобы понять ход мысли Платона, нужно вспомнить, что, согласно мнению некоторых античных космографов, Индия либо с восточной стороны, либо с западной соединялась с Африкой.

Это была довольно древняя гипотеза, суть которой излагает Аристотель: расположение звезд на небе со всей очевидностью доказывает, что земля представляет собой небольшой шар. «Поэтому, — заключает Аристотель, — те, кто полагают, что область Геракловых столпов соприкасается с областью Индии и что в этом смысле океан един, думается, придерживаются не таких уж невероятных воззрений. В доказательство своих слов они, между прочим, ссылаются на слонов, род которых обитает в обеих этих окраинных областях: оконечности [ойкумены] потому, мол, имеют этот [общий] признак, что соприкасаются между собой»[548]. Платон, судя по всему, был сторонником именно этой концепции (и, может быть, Аристотель имеет в виду именно его), поэтому он не видит никакого противоречия в том, что мелководье на востоке «Атлантического моря» препятствует судоходству в его западной части, примыкающей к Геракловым столпам. В этом свете становится понятным, почему в «Критии» упоминаются слоны. Конечно же, можно заметить, что при таком положении дел куда-то исчезает «противолежащий материк» со всеми прилегающими к нему островами. Но это свидетельствует лишь о том, что у эллинов еще не было четко выработанных географических представлений, только одни гипотезы. В данном случае Платон воспользовался той из них (более современной), согласно которой Земля — это шар; говоря о «противолежащем материке», он апеллировал к более архаичным взглядам, в соответствии с которыми Земля имела форму диска.

Конец истории

История допотопных Афин и Атлантиды завершается трагической гибелью обоих противников. Платон объясняет это своему читателю, опираясь на теорию неизбежного упадка и гибели человеческой цивилизации в результате катастроф и последующего постепенного ее возрождения и развития. Вместе с тем такой финал рассказа нельзя рассматривать только в контексте политико-философских взглядов автора. Представим себе, что было бы, если бы Платон сохранил свой идеальный город, ограничившись уничтожением одной лишь Атлантиды. Любому его читателю стало бы ясно, что все сказание — сплошная фикция. Но поскольку Платон писал квазиисторическое сочинение, для него принципиально важно было не выходить за рамки правдоподобия. Поэтому, только устранив главных участников конфликта, Платон мог объяснить, почему в исторической памяти греков произошел разрыв и великие подвиги предков афинян оказались стерты из памяти человеческой.

Но, может быть, действительно, как и полагают многие исследователи, за глобальной катастрофой, погубившей Атлантиду, кроется некое реальное событие. Только оценкой его влияния на платоновский рассказ, видимо, должна служить не толщина отложений вулканического пепла, а то впечатление, которое оно могло произвести на сознание Платона. Именно поэтому в качестве наиболее вероятного варианта рассматривается землетрясение 373 г. до н. э., в результате которого ушел под воду располагавшийся на берегу Коринфского залива ахейский город Гелика, знаменитый своим культом Посейдона. Эта трагедия произвела сильнейший резонанс в греческом мире. О ней писали Эфор и Гераклид Понтийский. В своей «Метеорологике» ей отвел большое место Аристотель. Писал о ней также и племянник Аристотеля Каллисфен[549].

О впечатлении, произведенном на Платона гибелью Гелики, мы можем судить только на основании общих соображений и той роли, которую играет в поздней платоновской философии теория о повторяющихся катастрофах; она отражена не только в «Тимее», но и в «Политике», и в третьей книге «Законов»[550]. Все эти сочинения были созданы после 373 г. до н. э. Поэтому логично будет предположить, что данная концепция зародилась в голове Платона именно под влиянием землетрясения в Ахее. До гибели Гелики какого-либо интереса к вселенским катастрофам в творчестве философа не наблюдается[551].

Следует отметить, что Гелика погибла в течение одной ночи и дня, то есть так же, как и Атлантида, — за одни сутки. И так же, как и Атлантида, она исчезла после длительного периода славного существования так, как будто ее никогда и не было[552].

Получается, что Атлантида — образ в высшей степени собирательный. Картина постепенной деградации поколений властвовавших на острове потомков Посейдона представляет собой мифическую версию схемы вырождения политических форм, представленную в трудах Платона. За историей столкновения атлантов и афинян проглядывается как явная аллюзия на эпоху греко-персидских войн, так и осуждение в завуалированной форме афинской морской экспансии. Наконец, финал платоновской истории, порожденный, весьма вероятно, живыми воспоминаниями о погибшей в морских волнах Гелике, позволяет Платону сохранить и «Афинам», и Атлантиде ореол историчности.

Последнее, на что хотелось бы обратить внимание, — это на незавершенность платоновского сказания: «Критий», как уже отмечалось, обрывается на полуслове. Почему это произошло, мы, естественно, никогда не узнаем. Возможно, как предполагает Плутарх, великому философу просто не хватило времени; если с доверием относиться к рассказу о желании Солона написать поэму, то можно допустить также, что какая-то часть ее была закончена и Платон (добавив многое от себя) пересказал ее, остановившись там, где оборвался оригинальный текст. Однако нельзя исключать и другой вариант: как считают некоторые исследователи, незавершенность «Крития» не имеет отношения к внешним обстоятельствам, и Платон сам по какой-то причине не пожелал продолжать свое повествование.

По мысли Н. Ф. Жирова, Платон полностью завершил «Крития», по крайней мере, вчерне. Однако перед смертью он пришел к выводу, что сюжетная рамка его рассказа — война атлантов с «афинянами» — представляет собой басню, сочиненную жрецами и в действительности никогда не имела места. Поэтому, увидев, что рушится фундамент всей его эпопеи, философ сам уничтожил окончание своего творения, «опасаясь недоброжелательной критики за такую выдумку, не находившую подтверждения в греческих мифах и легендах». Вообще-то реакция достаточно странная для человека, который, не колеблясь, сам придумывал мифы, не подкрепленные никакой традицией…

Как бы там ни было, полностью уничтожить свое сочинение Платон не решился, поскольку не мог расстаться с любимым детищем — допотопным идеальным Афинским государством, и поэтому сохранил оставшуюся часть текста, дошедшего до нас в виде диалога «Критий»[553].

Д. В. Панченко полагает, что завершить повествование греческому философу помешала писательская интуиция: Платон сознательно обрывает свое изложение, поскольку все, что он хотел сказать, было им уже сказано: «Описаны оба противника, исход борьбы и судьба Афин и Атлантиды известны уже по «Тимею», осталось указать на пружину, приводящую сюжет в действие, и ввести тему торжествующей правды. Цари Атлантиды утратили истинное представление о разуме и справедливости. Чтобы они отрезвели, Зевс решил наложить на них кару. Дальше должна была следовать война, основные обстоятельства которой были уже известны из первого диалога. Перейти к описанию борьбы значило сильные стороны повествования обратить в слабые. Ассоциации с Троянской войной и греко-персидскими войнами создавали для восприятия истории Афин и Атлантиды благоприятный фон. Но стоило этот задний план вынести на авансцену (что было неизбежно при описании сражений), как истории, овеянные подлинностью и традицией, потеснили бы платоновский рассказ. Платон остановился там, где он эффектно перешел на стиль «Илиады». Шаг дальше — и эта находка обернулась бы против него. «Илиада» затмила бы свое подобие, как подлинный Марафон — вымышленного двойника». Другой причиной, не позволившей Платону продолжить «Крития», была неизбежная гибель идеального государства — допотопных Афин: в мире, где правят боги, справедливое государство не может погибнуть, в противном случае боги — не боги. В итоге получается, что завершить диалог Платон не желал по сюжетным соображениям, а продолжать его далее не следовало по соображениям изобразительным. И, не желая разочаровывать читателя, напротив, стремясь разбудить его воображение, Платон обрывает свой рассказ на полуслове[554]. Оригинальное решение, как и сам замысел диалога.

Но что если Платон действительно вознамерился создать квазиисторическое сочинение, может быть, прямую пародию на «Историю» Геродота? Тогда, подражая последнему, он непременно должен был описать различные государства, которые, как он сам отмечает, принимали участие в войне против атлантов. Речь должна была идти прежде всего об эллинских государствах, и Платон неоднократно указывает на это: его допотопные афиняне стоят «во главе эллинов», справедливо управляя «своей страной и Элладой», будучи вождями «всех прочих эллинов по доброй воле последних»[555]. Так, предлагая альтернативную версию истории, Платон делает эллинов народом более древним, более мудрым и более значимым, чем египтяне. Однако при этом философ не мог не заметить, что его сказание не только не связано со всей остальной эллинской мифологической традицией, но и противоречит ей. В самом деле, если бы Платон попытался воплотить свой замысел в жизнь, то его сочинение вызвало бы неприятие у его читателей и соплеменников. Ведь им было хорошо известно, что они не были коренным населением Эллады, и их история началась только после Девкалионова потопа. До этого события Эллада называлась «Пеласгией»[556] и была населена пеласгами. Среди эллинских племен лишь некоторые (например, ионяне из Ахеи)[557] могли указать на свое родство с последними, а жители «Афин» — «прекраснейший и благороднейший род людей», — как бы они ни назывались «кекропидами» или «кранаями», даже не знали эллинского языка.

Греческая историческая традиция достаточно презрительно относилась к пеласгам: «по крайней мере, до соединения с эллинами, как я думаю, — пишет Геродот, — племя пеласгов, пока оно было варварским, так никогда и не стало значительной народностью»[558]. Очевидное неправдоподобие рассказа делало чрезвычайно уязвимой для критики любую попытку Платона претворить в жизнь свой первоначальный замысел: если бы он стал описывать государства, находившиеся на территории будущей Эллады, то либо дал бы своим читателям повод для насмешек, либо должен был сделать пеласгов самым могущественным и прославленным народом в истории. Ни первое, ни второе не входило в замысел великого философа.

Поэтому он счел за лучше остановиться на полуслове, оставив потомкам задачу самим решить, зачем он это сделал.

Возможно

Суммируя все вышесказанное, позволим себе высказать предположение, как Платон пришел к идее Атлантиды. Ужасная катастрофа, за одни сутки погубившая Гелику, возможно, впервые навела философа на мысль о том, что нечто подобное уже могло происходить не раз и в гораздо больших масштабах; такие вселенские бедствия уничтожали и людей, и все, что было создано их руками. Речь шла прежде всего о населении городов, поскольку последние располагались на равнинах или на побережье. В живых оставались только неграмотные и полудикие горцы, которые могли лишь в общих чертах поведать своим потомкам обо всем произошедшем. Эту свою философскую концепцию Платон излагает в «Законах» устами не названного по имени афинянина:

Зародившийся замысел давал Платону уникальную возможность под видом исторического рассказа, опирающегося на не вызывающие сомнения источники, во-первых, показать своему читателю, что государство, организованное по изложенным им принципам и канонам, оказывается сильнее самой могущественной морской державы, правители которой, охваченные жаждой наживы, утратили всякое представление об умеренности и справедливости; во-вторых, продолжая героизировать своих сограждан, Платон мог приписать им такие подвиги, которые затмили бы все то, что они совершили в борьбе с персами. Поэтому рассказ о победе «афинян» в войне против Атлантиды имел для него столь же важное значение, как и описание устройства их идеального государства.

Вспомним, с каким энтузиазмом философ прославляет подвиги афинян в «Менескене». Возможно, именно при написании этого диалога, в котором в числе других событий вскользь упоминается война с фракийским царем Евмолпом, в голове Платона зарождается идея описать войну афинян с потомками Посейдона[560]. Согласно мифологической традиции, Евмолп был сыном последнего и, призванный в Элевсин, возглавил элевсинцев в войне с афинянами, которыми руководил царь Эрехтей. В решающем столкновении Эрехтей убил Евмолпа, однако и сам пал в том бою, пораженный трезубцем Посейдона[561].

Сюжет, как видим, в общих чертах похож на тот, что представлен в «Тимее» и «Критии»; это становится тем более очевидным, что среди царей, воевавших против атлантов, Платон называет в том числе и Эрехтея. Но если в «Менеске-не» Платон делает акцент на победах афинян, которые еще не были в должной мере воспеты поэтами (то есть на греко-персидских войнах), теперь, опираясь на теорию о периодических катастрофах, он получает возможность описать такие деяния афинян, к которым до него не обращались ни поэты, ни историки: «согражданам» Платона предстояло отразить варварскую угрозу с запада, которая по своим масштабам намного превосходила восточную. Поэтому для создания Атлантиды Платону и потребовались соответствующие пространства, которые он мог найти только в океане (Атлантическом море). Этот замысел Платона прекрасно понял Прокл, объясняющий, почему тому понадобилось писать о войне с атлантами, «пришедшими из-за границ обитаемой земли», которые угрожали «уничтожить все до основания». В отличие от персов, объясняет Прокл, атланты наступают с запада, и таким образом Платон показывает своему читателю, как государство афинян, «словно бы действуя из центральной точки, пресекает беспорядок варварства и в той и в другой части света»[562].

У Геродота Платон находит сведения, которые, с одной стороны, подтверждают его теорию о массовой гибели людей, а с другой — дают уникальную возможность изобразить перед своим читателем мир до потопа. Эта информация касалась непрерывности египетской истории, а также неких четырех катаклизмов, которые Египет пережил, ничуть не пострадав. Таким образом, в распоряжении у Платона оказалось все необходимое для создания своей версии древнейшей истории Афин: 1) ему было известно (как минимум, из труда того же Геродота, а также из стихов самого Солона), что Солон посетил Египет; 2) прекрасным предлогом для дружественного расположения и особого внимания египтян к афинянскому мудрецу стал факт поклонения одной и той же (согласно версии Геродота) богине — Афине-Нейт; 3) описанная Геродом встреча Гекатея с фиванскими священниками давала Платону пример того, по каким лекалам ему следует изобразить начало беседы Солона с саисскими жрецами; 4) у Геродота, вероятно, Платон также позаимствовал название «Атлантическое море», от которого образовал как название острова, выступившего антагонистом «Афин», так и имя первого царя, правившего на нем.

В завершающей части сказания (которая, по всей видимости, изначально предполагалась), Платон хотел изложить события придуманной им войны, но все, что он намеревался сказать об этом конфликте и о его исходе, он уже сказал ранее. Платону не было никакого смысла придумывать какие-то сражения и соревноваться в этом с Геродотом и Фукидидом: не будем забывать, что его диалоги представляли собой совершенно иной жанр, нежели историческая проза, и не предполагали пространного описания произошедших событий.

Платон прерывает работу над «Критием», вероятно, надеясь вернуться к ней позднее, когда для этого появится соответствующий повод. Но такового, видимо, так и не появилось…