Атлантида в историях об атлантидах

Кривое зеркало

В предыдущей части книги мы попытались показать, что если признать проблему Атлантиды существующей, то будет очень сложно (практически невозможно) выработать какой-то единый подход к ее решению. Пусть среди предложенных гипотез лишь немногие достойны внимания, но каждая из них имеет свои сильные и слабые стороны и в той или иной степени переплетается с остальными. Мы не ставили перед собой задачи рассказать обо всех точках зрения, высказанных по поводу существования Атлантиды: воплотить в жизнь подобную идею можно только в рамках отдельного труда, посвященного исключительно историографии вопроса. Свое внимание мы остановили только на тех гипотезах, которые показались нам наиболее интересными и лучше всего отражающими масштаб заинтересовавшего нас сюжета. Сейчас же мы хотим вернуться к первоисточнику — «Тимею» и «Критию» и для начала выяснить кто мог быть автором истории о загадочном острове.

Здесь может быть предложено два варианта ответа: либо сказание имеет египетские корни, либо от начала и до конца оно было придумано самим Платоном. Чтобы определить, существовала ли связь Атлантиды с Египтом, нам предстоит проанализировать каждое звено в гипотетической информационно-передаточной цепи, по которой сказание могло дойти до Платона.

Вспомним еще раз то, что нам известно по данному поводу и о чем уже говорилось выше: Солон услышал об Атлантиде от Сонхиса — жреца храма богини Нейт в Саисе; вернувшись в Афины, он рассказал обо всем мальчику Критию, который уже девяностолетним стариком познакомил с Атлантидой своего десятилетнего внука, тоже Крития. Далее, как мы можем предположить, после смерти последнего Платон, который приходился ему то ли внучатым племянником, то ли просто племянником, унаследовал оставшийся архив, в том числе и какие-то записи Солона, касавшиеся Атлантиды. В этой цепи отсутствует одно (как минимум) звено: имеется в виду тот безвестный египетский писец, живший в «допотопные» времена, когда Атлантида еще существовала, ставший свидетелем погубившего ее катаклизма и первым сочинивший рассказ, который (несомненно, претерпев разнообразные трансформации) лег в основу дошедшей до нас истории.

Начнем наш разбор с самого важного, как представляется, звена — с Солона, благодаря которому об Атлантиде стало известно в Элладе. Как полагают Галанопулос и Бэкон, вернувшись на родину, Солон составил «письменный отчет» обо всем услышанном им в саисском храме, однако не смог завершить его из-за политических волнений, начавшихся в Афинах. Надежность и точность «отчета» атлантологи не подвергают сомнению: «Любая ошибка или неувязка в нем возникли, так сказать, в «досолоновскую эпоху: либо в самих египетских записях, либо при переписке их»[390].

Подобное утверждение звучит весьма неубедительно. Египет был первой страной, которую, согласно преданию, посетил афинский законодатель, а все его путешествие продолжалось 10 лет. То есть, по мысли Галанопулоса и Бэкона, Солон приступил к своей работе спустя очень продолжительное время, и полагаться на точность и полноту в его «отчете» не следовало бы уже исходя из одной этой причины.

Как полагают Галанополос и Бэкон, Солон посетил Египет в 600-х гг. до н. э.[391] Смуты в Афинах, финалом которых стал захват власти Писистратом (ок. 602–527 г. до н. э.), имели место только в 560 г. до н. э. Невольно возникает вопрос: каким же авторы представляют себе объем этого «отчета», если на написание его Солону не хватило нескольких десятков лет? Даже если Солон вернулся на родину в 560 г. до н. э. (то есть незадолго до своей смерти), то вряд ли ему потребовалось бы много времени, чтобы записать те несколько условных страниц воспоминаний, которые, будучи дополнены философскими построениями Платона, послужили основой для «Тимея» и «Крития».

Все эти рассуждения об «отчете» в действительности не имеют под собой никакой источниковой базы и порождены желанием исследователей убедить своего читателя в том, что история Атлантиды — несомненный исторический факт. Для этого даже не понадобилось ничего придумывать. О том, что Солон после возвращения из путешествия начал работу над сочинением о войне афинян с атлантами, сообщает не только Платон, но и Плутарх (возможно, почерпнув информацию об этом у самого Платона). Только вот в планы Солона входило не написание «отчета», а создание полноценной поэмы. Поэтический труд — занятие, требующее куда больше времени и вдохновения, чем скупой прозаический текст; здесь больше важна форма, чем содержание; поэтому нет ничего удивительного, что работа затянулась, и при этом необязательно из-за недостатка времени, а просто из-за утраты интереса к предмету: как передает Плутарх, Солон оставил начатое дело не «из-за смут и прочих бед, которые встретили его по возвращении на родину», а потому, что его испугал масштаб задуманного: «свободного времени у него было очень много»[392].

Тот факт, что Солон позиционировал себя не историком, а поэтом, позволяет с уверенностью утверждать, что творил он так, как это было свойственно всем эллинским поэтам: «с прикрасами и преувеличениями»[393]. Даже если мы допустим, что, будучи в Египте, Солон сделал какие-то заметки, надеясь воспользоваться ими при создании поэмы, это ничего не меняет и не делает предполагаемый текст последней более историчным.

Вообще сама идея о поэме (или каком-то связном письменном рассказе) Солона — это не более чем предположение, основанное на косвенных данных. И утверждение, что Критий-младший «читал и перечитывал эти записи» необходимо лишь для того, чтобы создать впечатление, что, вопреки ясным указаниям Платона, его персонаж (Критий-младший) имеет в виду не рассказ по памяти, в котором многое может быть перепутано, а подлинное историческое предание, восходящее «к записям едва ли не современников»[394].

Можно предположить, что Солон наметил лишь план своего будущего сочинения, а затем отказался от самой идеи поэмы еще до того, как написал хотя бы один стих. Поэтому Плутарх и сравнивает рассказ об Атлантиде с почвой прекрасного запущенного поля, на котором Платон возводит великолепные строения. В самом деле, у нас нет ни одного достоверного свидетельства, подтверждающего факт существования поэмы Солона: хотя его стихи были популярны в Афинах, из «Тимея» следует, что сказание об Атлантиде во времена Сократа было там неизвестно (и в этом отношении Платон не мог обманывать своих современников). Если же текст поэмы все-таки существовал, то тогда сразу возникает вопрос: почему Платон (или сам Критий) не опубликовал его?

В любом случае поэма (хотя бы в виде плана) Солона с гораздо большей степенью вероятности могла быть источником, подсказавшим Платону сюжет для его диалогов, чем гипотетический подробный «отчет». Что же касается черновых материалов (переводов личных имен и географических названий), то сомнительно, что что-то из них сохранилось: ведь сами по себе эти записи ничего не могли рассказать человеку, не посвященному в их тайну.

Итак, вопреки уверенным заявлениям Галанопулоса и Бэкона, у нас нет никаких оснований полагаться на то, что «Тимей» и «Критий» с большей степенью достоверности, чем «Илиада», отражают реальные события. Даже, согласно версии Платона (если мы будем считать, что вся эта часть его повествования в общих чертах правдива), первоначальный египетский рассказ мог быть сильно искажен иногда неумышленно, а иногда и с умыслом[395], к тому же он должен был неизбежно содержать лакуны, заполнять которые Платон мог только опираясь на свою фантазию. Тот факт, что философ весьма творчески подошел к привезенному Солоном сказанию, был отмечен уже Плутархом: «Платон ревностно старался разработать до конца и разукрасить рассказ об Атлантиде […]. Он воздвиг вокруг начала обширное преддверие, ограды, дворы — такие, каких никогда не бывало ни у одного исторического рассказа, мифического сказания, поэтического произведения»[396]. Другими словами, рассказ об Атлантиде, с которым познакомил нас Платон, вероятно, не сильно напоминал тот вариант повествования, который мог гипотетически оставить после себя Солон.

Мнемоник

Следует отметить, что ссылки на источники у Платона выглядят достаточно убедительно: в древности египетской цивилизации не возникало сомнений, Солон в самом деле побывал в Египте, Критий-старший, как отмечалось, был сыном Дропида — родственника и друга Солона, а Критий-младший — прямым потомком Крития-старшего. Однако здесь возникает вполне логичный вопрос: мог ли Критий-старший донести свой рассказ до Крития-младшего? Во-первых, сам Платон (устами Крития-младшего) сообщает, что деду было уже 90 лет, когда он однажды вдруг рассказал об Атлантиде десятилетнему внуку. Речь шла именно об устной передаче и не подразумевала присутствия каких-либо письменных источников. Перед тем как начать свой рассказ, Критий-младший специально подчеркивает, что целиком полагается на свою память; даже те самые заметки с именами, сделанные рукой Солона, Критий тоже воспроизводит на основе своих детских воспоминаний. Несмотря на это, изложение Крития наполнено многочисленными описаниями с большим количеством очень конкретных деталей. Объяснение этому дается достаточно простое: «Справедливо изречение, — говорит Критий, — что затверженное в детстве куда как хорошо держится в памяти. Я совсем не уверен, что мне удалось бы полностью восстановить в памяти то, что я слышал вчера; но вот если из этого рассказа, слышанного мною давным-давно, от меня хоть что-то ускользнет, мне это покажется странным. Ведь в свое время я выслушивал все это с таким истинно мальчишеским удовольствием, а старик так охотно давал разъяснения в ответ на мои всегдашние расспросы, что рассказ неизгладимо запечатлелся в моей памяти, словно выжженная огнем по воску картина»[397].

Но даже если мы поверим, что десятилетний ребенок запомнил сложные вещи настолько хорошо, что спустя многие годы смог их повторить дословно, то это все равно не решает проблемы, ведь повторить он смог бы лишь запутанный и сбивчивый рассказ девяностолетнего старика, который сам был ребенком, когда узнал об Атлантиде от Солона… Если принять подобную схему передачи информации, то у нас появляется возможность списать на чисто субъективные факторы любые противоречия и невероятной величины цифры. В самом деле, Критий-старший мог что-то забыть, что-то перепутать, смешав воедино рассказ, услышанный им от Солона, с событиями, которые произошли в его собственной жизни, а десятилетний Критий-младший мог просто многое неправильно понять и интерпретировать так, как позволял ему личный опыт, весьма небогатый.

Есть еще одна проблема, которая делает платоновскую схему донесения сказания об Атлантиде до участников «Тимея» и «Крития» совершенно невероятной по чисто хронологическим соображениям. Если бы Критий-старший услышал об Атлантиде от Солона, то это должно было бы произойти не позднее 559 г. до н. э. — года смерти последнего; Критий-младший родился не ранее 460 г. до н. э. (возможно, в 455 или 450 г. до н. э.); следовательно, 10 лет ему исполнилось около 450 г. до н. э., а это значит, что его дед должен был родиться в 540 г. до н. э…

Здесь естественным образом возникает вопрос: зачем понадобилось придумывать всю эту историю с 90-летним старцем и 10-летним мальчиком? Представляя дело подобным образом, Платон сразу же показывает своему читателю, что его рассказ, несмотря на кажущуюся обоснованность, построен на базе непрочной и откровенно надуманной. Ведь если принять за истину, что рассказ, содержавший в себе массу цифр и достаточно конкретных описаний, основан на воспоминаниях двух человек, то лучше сразу же признать несостоятельность самой проблемы Атлантиды.

Можно допустить, что Платон хотел показать своему читателю, что он знакомит его не с каким-то сказанием, неоднократно переосмысленным, пересказанным многими людьми и потому утратившим свое первоначальное содержание, а практически с первоисточником. Поэтому он постарался максимально сократить расстояние между словами, исходившими из уст самого Солона, и Крития-младшего, передающего их своим друзьям. В таком случае понятно зачем Платону понадобилось сообщать возраст обоих Критиев: сознательно пропустив два поколения, он нарисовал перед нами фиктивную встречу деда с внуком, не заметив при этом хронологического расхождения, исключавшего саму ее возможность[398].

Такое объяснение представляется вполне вероятным и вместе с тем надуманным. Ведь в действительности Платону ничего не стоило избежать проблем, если бы он заявил, что все повествование строится на аутентичных текстах самого Солона или записях, которые были сделаны Дропидом и достались затем его сыну Критию-старшему, а тот передал их своему сыну Калесхру, который в свою очередь — своему сыну Критию-младшему. Последнему же, предваряя свой рассказ, оставалось только сказать, что ночь после первой беседы с Сократом он провел за чтением этих документов, и тогда его призывы к Мнемосине не выглядели бы странно, а были бы вполне обоснованными. Однако Платон не делает этого простого шага и, напротив, развивая устную версию передачи рассказа, как кажется, умышленно демонстрирует читателю шаткость фундамента, на котором выстраивается все здание его повествования.

Прокл находит внешне вполне обоснованное объяснение ситуации, представленной в «Тимее»: «[…] целью Платона, — пишет он, — было поведать о войне жителей Атлантиды, а вестник этой истории не должен оказаться ни обманщиком, ни обманутым. Поэтому о Солоне говорится как о мудрейшем и находящемся в родственных отношениях с семейством Крития: как мудрец он не может быть обманут, а как родственник не может обмануть. Также и слушатель этой истории не должен быть ни взрослым — иначе сказание не выглядело бы древним, — ни настолько молодым, чтобы [все] позабыть. Поэтому Критий изображен хотя и юным, но все же достаточно памятливым для того, чтобы соревноваться с другими в чтении стихов — состязании, для которого необходима хорошая память. Кроме того, чтобы сказание не выглядело маловажным, старший Критий не мог доверить его детям. Поэтому естественно, что в ответ на расспросы о Солоне эту историю услышал один из членов фратрии. Последний и сам должен был приходиться родственником Солону, чтобы старику было удобно рассказывать всю связанную с тем историю. Вот почему повествование предваряют похвалы Солоновой поэзии, произносимые Аминандром с целью доставить удовольствие Критию»[399].

В результате мы приходим к неизбежному заключению: нельзя определенно сказать, каким образом сказание об Атлантиде дошло до Платона; объяснение, которым последний предваряет свое повествование, вымышленное, правда, непонятно, полностью или частично, другими словами, остается открытым вопрос, действительно ли Солон был первым эллином, услышавшим эту историю?..

Встречался ли Солон с Сонхисом?

Большинство атлантологов не подвергают сомнению сам факт встречи Солона с саисскими жрецами. Эта встреча представляется тем более правдоподобной, что Плутарх и Прокл, как отмечалось, не только подтверждают факт общения Солона со священниками, но и называют их имена. При этом, правда, Плутарх не берет на себя ответственность за сообщаемые им сведения, но ссылается на авторитет Платона: «От них, как говорит Платон, узнал он (Солон. — А. Б.) и сказание об Атлантиде и попробовал изложить его в стихах, чтобы познакомить с ним эллинов»[400]. Прокл обладает более развернутой информацией о путешествии Солона в Египет и сообщает, что афинский законодатель посетил как минимум три египетских храма в трех различных городах, о чем будто бы сообщают египетские исторические сочинения[401]. Солон, как предполагается, оказался в Египте более чем за сто лет до Геродота. В то время греки были в гораздо меньшей степени инкорпорированы в египетское общество, и к ним относились если не враждебно, то по крайней мере с настороженностью. Поэтому заверение Платона, что в Саисе Солона приняли с большим почетом[402], вызывает определенные сомнения. Это для современников и сограждан Платона Солон был «мудрейшим из семи мудрецов». Но Афины Солона — еще ничем не примечательный город, который едва смог выстоять в войне с соседней Мегарой. А сам Солон? В глазах египтян он представал неизвестным греком (почти варваром), ничем особо не отличавшимся от многих других, приезжавших в их страну по делам или просто из любопытства. Откуда они могли знать о том, что он «мудрейший»?

Со слов самого Солона?.. Учитывая эти обстоятельства, было бы ошибочно полагать, что если встреча афинского гостя с верховными жрецами и состоялась, то эти последние разговаривали с ним на равных.

Сказание об Атлантиде в той форме, в которой оно представлено в платоновских диалогах, демонстрирует, что собеседники Солона — люди весьма сведущие в эллинской мифологии: они не сомневаются в том, что египетская Нейт — это греческая Афина, знают имена первых афинских царей (вероятно, именно в их греческом варианте, а не переведенными на египетский язык), слышали о Девкалионовом потопе… Только вот подобная осведомленность выглядит совершенно неправдоподобной, поскольку египетские жрецы (по крайней мере, представители верхних и средних слоев этого сословия) всегда с презрением и даже отвращением относились к чужеземцам. Вряд ли у кого-нибудь из них могло появиться желание изучать язык и мифологию народа, представители которого занимались в их стране торговлей либо служили в их войсках. Это тем более справедливо для Саисской эпохи с характерными для нее архаизирующими тенденциями[403].

К какому же выводу мы приходим в итоге? Он вполне очевиден: вероятность того, что Солону удалось встретиться в Саисе (или любом другом египетском городе) с «самыми учеными жрецами», невелика. Реальная картина контактов между государствами и народами в древности была намного сложнее и совсем не походила на свободный обмен информацией и культурными достижениями вообще. Ксенофобия египтянам была свойственна в неменьшей степени, чем грекам[404]. Цари Саисской династии оказывали грекам знаки внимания не потому, что были поклонниками греческой культуры, а потому, что нуждались в отрядах эллинских наемников[405].

Египетские жрецы были настроены недружественно по отношению к иноземцам. Поэтому контакты Солона (если таковые действительно были) должны были ограничиваться беседами со жрецами низших рангов, не располагавшими какой-либо серьезной исторической информацией. Если достойнейшие Псенофис и Сонхис — это реально существовавшие персонажи, то их положение в храмовой иерархии было достаточно скромным, а их главным (и единственным, возможно) достоинством было знание греческого языка. Как будет показано ниже, нельзя исключать возможность того, что их скорее нужно считать не жрецами, а храмовыми переводчиками. И еще один важный момент, к которому мы еще вернемся: в египетских династических хрониках география всегда имела прикладное значение, а события, происходившие в таком далеком мире, каким была для египтян Европа, интересовали их крайне мало…

Мы можем допустить, что Солон вообще не искал встречи с саисскими жрецами и все его общение ограничивалось контактами с местным греческим и полугреческим населением. Во всяком случае, если бы у Солона состоялась встреча, подобная описанной Платоном, то, наверное, он упомянул бы о ней в своих стихах, и даже если бы последние не сохранились, то осталась бы традиция, подтверждвшая, что Солон об этом писал. Но о египетских «каникулах» Солона свидетельствует только одна дошедшая до нас строчка его стихов, сообщающая, что живет он «в устье великого Нила, вблизи берегов Канобида»[406].

Геродот, как представляется, не знал об общении Солона с саисскими жрецами: он сообщает лишь о том, что, проведя свои реформы, законодатель оставил Афины и направился в Египет к фараону Амасису (570–526 г. до н. э.)[407]. Молчание Геродота выглядит тем более странным, что сам он посетил в Саисе тот же самый храм богини Нейт, и поэтому было бы логично ожидать от него рассказа о Солоне, а не о Гекатее, который встретился со жрецами Амона в Фивах, тем более что тема беседы, избранная милетским логографом, в точности соответствовала тем вопросам, которые поднимал Солон. Даже если мы предположим, что по каким-то причинам информация о визите Солона в Саис не дошла до Геродота, то это мало что объясняет: сами жрецы не стали бы умалчивать о произошедшей встрече, поскольку после побед, одержанных над персами, Афины из маленького и далекого города превратились в глазах египтян в одну из самых авторитетных из известных им держав. И Геродот, видевший свою задачу в прославлении подвигов афинян, конечно же, не упустил бы случая рассказать нравоучительную историю о том, как мудрейший из семи мудрых преподал урок мудрейшим среди жрецов «мудрейшего народа на свете»[408]. Однако увы, такого повода отцу истории[409] египтяне не дали, поэтому Геродоту пришлось переключить свое внимание на встречу Солона с Крезом.

Впрочем, даже если Солон не имеет никакого отношения к сказанию об Атлантиде, этот факт не исключает возможность непосредственной связи самого сказания с Египтом. Сохранилась традиция, согласно которой после смерти Сократа Платон много путешествовал, посетив в том числе и Египет. Как сообщает Страбон, Платон провел там 13 лет, общаясь со жрецами[410]. Таким образом, у греческого философа было время, чтобы самому изучить различные предания или даже исторические документы, спустя годы породившие в его воображении образы Атлантиды и противостоящего ей древнейшего Афинского государства, которые он и запечатлел в своих диалогах[411]. Существует точка зрения, что толчком для этого стали уже упоминавшиеся тексты на стенах храмов, с которыми Платон мог познакомиться во время своего путешествия по Египту. При этом отмечается, что само нахождение этих текстов исключает возможность того, что они были известны Солону[412].

Молчание Сократа

Если придерживаться версии, представленной самим Платоном, то узнать об Атлантиде он мог только от Крития-младшего. Последний имел возможность либо сам рассказать ему о египетском путешествии Солона, либо, как мы допустили выше, после смерти Крития (403 г. до н. э.) Платон получил в наследство его архив. В этой связи представляется странным, что, имея на руках такой исключительный сюжет, философ долгое время не проявлял к нему ни малейшего интереса.

Спустя не менее шестнадцати лет после смерти Крития, Платон написал диалог «Менексен», в котором Сократ произносит эпитафий — надгробную речь в память погибших за родину афинян. Эта речь, безусловно, вымышленная, поскольку в конце ее Сократ обращается к событиям, произошедшим в то время, когда его самого уже не было в живых. Впрочем, Платона это нисколько не смущает, ведь для него главное было показать читателю славную историю своих сограждан и как можно ярче подчеркнуть их выдающиеся качества — благородство, твердость духа, верность клятвам и союзам, которыми они, по его мнению, превосходили всех остальных греков. «Слишком мало у меня времени, — говорит Сократ, — чтобы достойным образом рассказать о том, как они сражались с Евмолпом и амазонками, напавшими на нашу землю, или как еще раньше они бились на стороне аргивян против кадмейцев и на стороне Гераклидов против аргивян»[413]. Сократ не останавливается на подробном описании упомянутых им подвигах афинян, поскольку «поэты уже воспели в прекрасных стихах их доблесть, сделав ее достоянием всех». Но далее он переходит к рассказу о тех деяниях афинян, по поводу которых «еще ни один поэт не высказался достойным образом»[414]. Сократ вспоминает о греко-персидских войнах, отдавая высшую награду тем, кто сражался при Марафоне.

А как же победа над могущественной Атлантидой? Почему Платон не дал возможности герою своего диалога упомянуть о ней? Ведь именно в «Менексене» представлялся прекрасный повод познакомить афинян с этим самым древним и величайшим подвигом их предков. Но должно было пройти еще около 30 лет, прежде чем мир узнал о тех давних событиях[415]. И тут возникает вполне обоснованное сомнение: не следует ли умолчание Сократа о войне предков афинян с Атлантидой объяснить тем, что последняя еще не родилась в голове ее создателя?..

Ultima ratio

Теперь настало время задаться вопросом, каким образом обо всей истории стало известно саисским жрецам? Логично будет допустить (как мы и сделали это выше), что записи в «священных свитках» были оставлены современниками тех далеких событий. Однако при этом мы сталкиваемся с определенной проблемой: ведь согласно тому, что рассказывает Солону Сонхис, Саис возник спустя 1000 лет (!) после того, как Атлантида была поглощена водой. И, несмотря на это, саисские жрецы сохранили не только изобилующее массой точных деталей сказание о погибшем острове, но и, судя по их же замечаниям, были хорошо осведомлены об истории «Афин» от самого их основания — того самого города, который, по версии жрецов, возник опять же на целое тысячелетие раньше Саиса. Здесь важен сам факт: египтяне рассказывают Солону историю, которая закончилась тогда, когда не было в помине ни их города, ни их храма. А ведь между началом истории Атлантиды (о которой также сообщает Солону египетский священник) и ее концом должно было пройти немало времени…

Эта хронологическая проблема, как предполагается, могла быть введена Платоном только намеренно[416]. Но с какой целью? Может быть, для того, чтобы нагляднее показать своему читателю, что он находится в области, далекой от реальности? Вспомним еще раз о преамбуле рассказа, когда Платон объясняет, каким образом рассказ Солона через Крития-старшего становится известным Критию-младшему. Ведь по сути Платон открыто показывает, что по крайней мере эта часть его повествования — совершеннейший вымысел. Создается впечатление, что греческий философ желает сказать, что не нужно воспринимать всерьез саму идею существания в отдаленном прошлом — настолько отдаленным, что оно лежит за рамками греческого понимания человеческой истории, — огромного острова — настолько огромного, что опять же невозможно себе представить, — расположенного так далеко на Западе, где уже ничего и никого не могло быть, то есть за пределами мира, известного эллинам. В самом деле, если бы Платон захотел сделать свое сказание более реалистичным, то описал бы остров более скромных размеров, и в этом случае не было бы смысла размещать его за Геракловыми столпами. Но хотел ли Платон добиться реалистичности? Если бы он рассказал о победе предков афинян над неким островным государством, пусть и очень могущественным, произвело бы это впечатление на его современников — внуков и правнуков тех, кто сокрушил бесчисленные рати Великого царя — столь же сильное, как победа над огромной империей, уже захватившей половину мира?..

И вместе с тем, именно потому, что все его сказание столь невероятно и противоречиво в деталях, Платон, интригуя своего читателя и подсмеиваясь над ним, утверждает, что оно «хоть и весьма странное, но, безусловно, правдивое»[417]: ни в одном другом платоновском диалоге подобные заверения не повторяются столь часто, как в «Тимее»[418].

Подводя итог всему вышеизложенному, отметим еще раз, что путь, которым сказание об Атлантиде якобы попало к Платону, при ближайшем рассмотрении оказался совершенно неправдоподобным, хотя изначально представлялся предельно ясным и очевидным. Версия передачи сказания через саисских жрецов и Солона не имеет под собой прочного фундамента. Допустив, что она была полностью придумана Платоном[419], мы увидим, что решение последнего связать Атлантиду именно с Египтом и его традицией не только легко объяснимо, но и представляется наиболее обоснованным. Египет всегда рассматривался греками как страна, обладающая особыми знаниями. «В этой стране более диковинного и достопримечательного сравнительно с другими странами»[420], — пишет Геродот, по мнению которого, египетская история насчитывала более 11 000 лет[421]. Этот колоссальный временной промежуток многократно превышал все традиционные греческие хронологии, порождая у читателей Геродота ощущение младенчества собственной цивилизации перед лицом великой древности Египта. Ко всему прочему, египтяне славились также тем, что «сохраняли память о прошлом своей страны и лучше остальных народов разбирались в ее истории[422].

Уверенность эллинов в глубокой древности египетской истории, в обладании египетскими жрецами исключительными знаниями не только придавала рассказу Платона особую значимость и достоверность, но позволяла ему выйти за рамки известных грекам событий и, ничем не ограничивая полет фантазии, создать собственную ойкумену. Апеллируя к авторитету Солона, Платон не только объяснял, каким образом ему стало известно об Атлантиде, но и исключал саму возможность сомнения в правдивости всего изложения.