Атлантида в историях об атлантидах

«Тимей»

Участниками диалогов «Тимей» и «Критий»[15] выступают четыре исторических личности: Сократ, пифагореец Тимей Локрийский, афинский политический деятель, один из «тридцати тиранов» Критий, а также сиракузянин Гермократ, прославившийся во времена Пелопонесской войны. «Тимей» начинается размышлениями Сократа и Тимея по поводу того, какое устройство присуще идеальному государству. В разговор вступает Критий и «возможно короче» излагает Сократу и другим участникам диалога общую канву услышанной им детстве истории. «Послушай же, Сократ, сказание хоть и весьма странное, но, безусловно, правдивое, как засвидетельствовал некогда Солон, мудрейший из семи мудрецов»[16], — такими словами начинает он свое удивительное повествование. Как поясняет Критий, днем ранее, слушая рассуждения Сократа об идеальном государстве и его гражданах, он будто бы заметил, насколько слова философа «по какой-то поразительной случайности» совпадают с тем, что в детстве он узнал от своего деда, Крития-старшего[17], а этот последний, будучи ребенком, услышал лично от самого Солона[18].

Критий-младший не захотел тут же поделиться с присутствующими своими воспоминаниями, поскольку чувствовал, что по прошествии стольких лет он многое мог забыть. Оставшись один, он посвятил целую ночь тому, чтобы воскресить в памяти все подробности, и «вспомнил почти все»[19]. Это важный момент, на который нам еще придется обратить внимание: Критий не прибегал к использованию каких бы то ни было письменных источников, все, о чем он рассказывает своим собеседникам, он извлек из глубин своей памяти.

Попытаемся теперь, проанализировав рассказ Крития, разобраться, какой представлялась Атлантида самому Платону или, выражаясь точнее, какой предстает перед нами изображенная Платоном Атлантида.

Как сообщил Критию его дед, Солон, проведя свои реформы, оставил родной город и отправился в путешествие. Оказавшись в египетском Саисе, он посетил храм богини Нейт; как считали сами местные жители, по-гречески их богиня звалась Афиной, поэтому они были «весьма дружественно расположены к афинянам», притязая с ними «на некое родство»[20]…

Прервем на этом месте повествование Платона и отметим, что у нас действительно есть определенные данные источников, как кажется, подтверждающие информацию о «родстве».

Согласно свидетельству неоплатоника Прокла (412–485)[21], Каллисфен Олинфский, историк времен Александра Великого, и Фанодем, автор описания Аттики, время жизни которого с точностью установить невозможно, оба передавали, что афиняне были предками саисцев; историк Феопомп (ок. 380–320 г. до н. э.) заявлял, что афиняне, напротив, были саисскими переселенцами; платоник Аттик (II в. н. э.) упрекает Феопомпа в искажении истории, поскольку в действительности из Саиса в Афины пришли всего несколько человек, желавших «возобновить родство» (вероятно, первоначальный союз) с афинянами. Из всех этих указаний можно сделать вывод, что у Афин и Саиса были давние дружеские отношения, которые эти города хотели сохранить и сделать еще более постоянными благодаря вере в общее происхождение[22]. Однако, весьма вероятно, что представление о каких-то особых отношениях, связывавших Саис и Афины, у позднейших авторов сложилось только благодаря тому, что Платон сообщил об этом в «Тимее».

Возвращаемся к рассказу Крития. В храме Нейт Солон вступил в беседу с «самыми сведущими среди жрецов» с намерением расспросить их о древних временах. Он поведал египтянам греческие мифы о Форонее, Ниобе, Девкалионе и Пирре и «пытался вывести родословную их потомков, а также исчислить по количеству поколений сроки, истекшие с тех времен». В ответ «один из жрецов, человек весьма преклонных лет» (Плутарх называет его Сонхисом, а Прокл — Патенейтом[23]) сообщил Солону, что девять тысяч лет назад на месте Афин существовал большой город, который населял «прекраснейший и благороднейший род людей», прославившийся своими замечательными подвигами. Самым славным их деянием стала победа в войне с могущественнейшим царством, которое образовалось на острове Атлантида, превышавшем своими размерами «Ливию и Азию вместе взятые» и располагавшемся перед проливом (προ τού στόματος), который эллины называли Геракловыми столпами[24]…

Снова прервем изложение Платона и отметим, насколько он конкретен в отношении месторасположения Атлантиды: предлог πρό (перед) обозначает ближайшее пространство, а не пространство за проливом вообще; Геракловы столпы во времена Платона — это, несомненно, Гибралтарский пролив; следовательно, Атлантида располагалась рядом с Иберийским полуостровом и Западной Африкой (Мавританией). На ее непосредственное соседство с Европой указывает также тот факт, что, как далее сообщит Критий, «крайние земли острова со стороны Геракловых столпов» граничили со «страной гадиритов»[25], образуя с ней единое административное пространство. Упоминание о стране гадиритов неслучайно. Все имена царей Атлантиды Платон дает в греческом переводе, и только для Евме-ла — второго сына Посейдона (первым был Атлант) — приведен также и «варварский» (египетский) вариант имени — Гадир. Цель, которую преследовал при этом Платон, очевидна: дать Атлантиде точную географическую привязку.

Теперь относительно размеров Атлантиды. Обычно считается, что под Ливией следует понимать известную древним часть Африки (без Египта), а под Азией — Малую Азию. Такая точка зрения представляется ошибочной. Во-первых, Критий, передавая слова египетского жреца, говорит о Египте как о части Азии[26], а это значит, что, по крайней мере, для самого Платона название «Азия» относилось не к полуострову, а к континенту; во-вторых, предполагаемая встреча в Саисе произошла спустя четверть века после того, как финикийские мореплаватели по приказу фараона Нехо II (610–595 гг. до н. э.) за три года обогнули Африку. Об этом сообщает Геродот[27] и, следовательно, подлинные размеры «Ливии» были известны как саисским жрецам, так и Платону. Поэтому допустив, что Платон знакомит нас с чужим материалом, с неким египетским преданием, сохраненным Солоном (или кем-то другим), мы должны будем признать, что под Ливией и Азией имеются в виду два самых больших из известных древним континента[28]. Если же считать рассказ вымыслом, то в сравнении Атлантиды с Ливией и Азией нужно видеть гиперболу, при помощи которой автор наглядно показывает своему читателю, насколько был велик придуманный им остров.

…Цари, — продолжает повествование Сонхис, — простерли свою власть не только на Атлантиду, но также на противолежащий материк и на «многие другие острова» внешнего моря, и ко всему прочему за Геракловыми столпами (то есть в Средиземноморье) они завоевали Ливию (Африку) до границ Египта и Европу до северной Италии (до «Тиррении»)…

«Противолежащий материк». Апологеты Атлантиды видят в нем недвусмысленное указание на Америку. ««Тимей» убедительно свидетельствует, что в Древнем Египте знали об Америке и океане, ее омывающем, — безапелляционно заявляет один из крупнейших отечественных атлантологов В. И. Щербаков. — Исследователи, не раз опровергавшие Платона и его гипотезу, не замечали, по-видимому, что они невольно отвергали и существование Америки»[29]. Логично. И нет другого варианта, как признать, что приведенное выше описание порождено не одной лишь игрой воображения, но и на основании каких-то конкретных данных.

«Как Платон догадался о существовании большой суши по ту сторону Атлантики? — с изумлением вопрошают Ж.-И. Кусто и И. Паккале. — Может, он придумал ее, а случайно оказалось, что он прав? Или он знал о ней по слухам? Сегодня известно, что Америка была открыта задолго до Колумба. Может быть, ее открыли египтяне? Эту гипотезу поддерживали многие ученые, в частности Тур Хейердал, который совершил путешествие на папирусном судне, пытаясь доказать, что из долины Нила в Новый Свет могли приплыть и древние люди»[30].

Кажущаяся вполне очевидной мысль о том, что противолежащий материк — это Америка, служит для многих атлантологов одним из наиболее прочных камней в фундаменте их веры. В самом деле, на первый взгляд, существование такого материка никак не согласуется с географическими знаниями современников Платона, полагавших, что землю покрывает океан, посреди которого, подобно большому острову, расположены Европа, Африка и Азия. «О том, что обитаемый мир является островом, — пишет географ Страбон (ок. 64 г. до н. э. — ок. 23 г. н. э.), — можно заключить из показаний наших чувств и из опыта. Ведь повсюду, где только человек может достичь пределов земли, находится море; и это море мы называем Океаном»[31]. Впрочем, в действительности представления древних о мироздании были достаточно пластичными и могли допускать различные варианты.

Античные авторы считали основоположником географии Гомера: «Ведь Гомер, — утверждает Страбон, — превзошел всех людей древнего и нового времени не только высоким достоинством своей поэзии, но, как я думаю, и знанием условий общественной жизни»[32]. Поэтому считалось несомненным, что в гомеровских поэмах находятся разнообразные, весьма пространные географические указания, но только слегка приукрашенные и несколько намеренно искаженные поэтическими образами.

Картина мира гомеровских греков.

Реконструкция А. В. Подосинова

Воспроизведено по: Подосинов А. В. Куда плавал Одиссей? О географических представлениях греков архаической эпохи. М.: Языки славянских культур, 2015. С. 35

Как же представлял себе устройство мира Гомер? Согласно его космографии, мир (то есть совокупность земель) — это круглая поверхность, которую со всех сторон обтекает река Океан; то, что поэт называет морем, — это Средиземное море, которое соединяется с Океаном посредством двух проливов: одного на востоке и другого на западе. По краям земного диска стоят колонны, поддерживающие твердый небесный свод. Под землей располагается царство Аида; попасть в него можно было через пещеру в стране киммерийцев; последняя находится далеко на западе (там, где солнце опускается в морскую пучину) на противоположном берегу Океана. Это место было не сильно удалено от западного пролива[33].

Ойкумена в представлении Геродота (V в. до н. э.)

Можно ли удивляться тому, что, с полным доверием относясь к Гомеру, греки полагали, что Океан, как и любая река, имеет два берега: один образуют известные материки; другой — очевидно, огромный континент, который (как явствовало из указания того же Гомера) был также обитаем.

Столетия спустя греческие географы не сомневались, что земная твердь окружена водами Океана. «Прежде всего, — передает тот же Страбон, — Гомер объявил, что обитаемый мир со всех сторон омывается Океаном, как это и есть в действительности»[34]. Однако почти все образованные люди уже знали, что Океан — это не река, а огромное водное пространство[35]. Геродот и Страбон рассматривают все внешние моря как его части[36] и дают ему название Атлантического моря (или океана), окружающего обитаемый мир. «Невероятно, — пишет Страбон, — чтобы Атлантический океан был разделен на два моря, отделенных настолько узкими перешейками, что они мешают круговому плаванию; но более вероятно, что это — открытое море, от слияния образующее одно целое»[37]. Страбон считает, что великое внешнее море окружает все части обитаемого мира и вводит свои воды в середину его земель через четыре пролива, образуя таким образом четыре залива, или внутренних неизолированных моря, а именно: Средиземное на западе; Арабский и Персидский заливы на юге; на севере Каспийское море, которое, согласно Страбону и некоторым другим античным авторам, было заливом Скифского океана (то есть Северного моря)[38].

Именно эти современные ему географические представления воспроизводит Платон, передавая нам разговор египетского жреца с Солоном: «Море по эту сторону упомянутого пролива, — говорит Солону Сонхис, — является всего лишь заливом с узким проходом в него, тогда как море по ту сторону пролива есть море в собственном смысле слова, равно как и окружающая его земля воистину и вполне справедливо может быть названа материком»[39]. Нельзя было более ясно описать Атлантический океан, который сообщается со Средиземным морем через Гибралтарский пролив.

«Илиада» и «Одиссея» продолжали оставаться для греков источником всякой науки и всякой истины: Гомера практически нельзя было критиковать, на него можно было только ссылаться. Поэтому все рассказы и описания великого поэта греческие географы интерпретировали таким образом, чтобы они согласовывались с их собственными взглядами. К примеру, Павсаний (II в. н. э.), накладывая современные ему географические познания на гомеровские максимы, пишет, что Океан «является не рекою, а краем того моря, по которому плавают люди»[40]. Так же и Страбон склоняется к мнению, что когда Гомер говорит о реке или о течении реки Океан, он имеет в виду не весь Океан, а только реку, впадающую в него и составляющую его часть[41].

Большинство из тех, кто рассматривал известный мир (ойкумену) как остров, не отрицали, что может существовать один или множество других островов столь же обширных. Так, Страбон считает несомненным существование южного континента и допускает существование множества других больших островов в нашем полушарии, на тех же параллелях[42]. Было даже весьма распространено мнение, что наш мир целиком находится в северном полушарии, а в умеренной зоне другого полушария мог находиться другой континент, где помещали антиподов[43].

Несмотря на разницу точек зрения о числе и форме континентов, высказывавшие их авторы сходились во мнении, что внешнее море представляло собой единое водное пространство. Очевидно, что аналогичной точки зрения придерживался также и Платон, который постарался сохранить гомеровскую традицию, наложив ее на свое представление о сферической форме земли: «Земля кругла и находится посреди неба, — устами Сократа излагает он в диалоге «Федон» свои взгляды. — Далее я уверился, что Земля очень велика и что мы, обитающие от Фасиса до Геракловых столпов, занимаем лишь малую ее частицу; мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота, и многие другие народы живут во многих иных местах, сходных с нашими»[44]. В комментариях Прокла сообщается, что Платон «допускал существование множества обитаемых земель, схожих с нашими, почему и поведал о существовании во внешнем море острова и материка таких размеров»[45].

«Верующие в Атлантиду», видящие в «противолежащем материке» только Америку, заявляют, что если считать рассказ об Атлантиде вымыслом, то тогда «надо будет признать за Платоном сверхчеловеческий гений»[46]… Почему бы нет?

И почему бы не наделить подобным качеством также и Сенеку, предсказавшего грядущее открытие новых миров (novos orbes):

Понятно, что Сенека написал эти строки не потому, что обладал пророческим даром, а, будучи уверен в существовании земель, еще не известных, которые, по его мнению, лежали где-то за океаном. Равным образом и Платон не помышлял о не открытой еще Америке; он лишь изобразил мир таким, каким могли представлять себе его современники, все еще видевшие в Гомере первого и величайшего географа. Согласно географической концепции, изложенной в «Тимее», Азия, Ливия и Европа — это острова, расположенные в середине Атлантического океана, который представляет собой бассейн, находящийся в середине огромного континента. Это очень древняя идея. Она сохранялась на протяжении многих веков; изменилось только понимание того, чем же был Океан: река превратилась в море или океан в современном смысле слова.

Отражение той же самой космогонической концепции мы находим у Феопомпа — младшего современника Платона, слова которого передает Элиан: «Европа, Азия и Ливия — острова, омываемые со всех сторон океаном; единственный существующий материк лежит за пределами обитаемого мира»[49].

Утверждать, что Платон дает в «Тимее» указание на Америку, — значит намеренно искажать его мысль. Ведь в отличие от Америки противолежащий материк, как пишет Платон, охватывал, то есть располагался кругом (περί) внешнего моря (τον άληθινόν έκείνον πόντον)[50], и, предвидя в своей сверхчеловеческой гениальности, что его слова могут быть неверно истолкованы, великий мыслитель добавляет: земля, окружающая (περιέχουσα αύτό γη) внешнее море, — есть материк в подлинном смысле слова[51].

…Продолжая свои завоевания, атланты решили захватить «все вообще страны по эту сторону пролива». Они вступили в войну с Египтом и с неким союзом «эллинов», возглавило который «государство, ныне известное под именем Афин»[52], как наиболее опытное в военном деле. Сначала война складывалась удачно для атлантов: им удалось занять Египет, а «эллины» изменили «Афинам», и те были вынуждены продолжать борьбу в одиночку. Однако в этом нелегком противостоянии «афинянам» удалось одержать победу над завоевателями и лишить их всех средиземноморских владений. Но какое-то время спустя («когда пришел срок»)[53] чудовищной силы землетрясение и потоп уравняли жребии победителей и побежденных: земля разверзлась и поглотила «за одни ужасные сутки» все «афинское» войско, и тогда же Атлантида погрузилась на дно океана, после чего море в тех местах сделалось несудоходным «по причине обмеления, вызванного огромным количеством ила, который оставил после себя осевший остров»[54]. Сухим из воды вышел и ничуть не пострадал от этой катастрофы только Египет, поэтому в его храмах и сохранились записи обо всем произошедшем…

«Критий»

На гибели Атлантиды и «Афин» завершается рассказ египетского жреца, изложенный Платоном в «Тимее». В «Критии» действуют те же участники, что и в предыдущем диалоге. Критий продолжает рассказ, снова призывая себе на помощь Мнемосину[55]: «Едва ли не самое важное в моей речи, — поясняет Критий, — целиком зависит от этой богини. Ведь если я верно припомню и перескажу то, что было поведано жрецами и привезено сюда Солоном, я почти буду уверен, что наш театр сочтет меня сносно выполнившим свою задачу. Итак, пора начинать, нечего долее медлить. […] Посмотрим, не успел ли я позабыть то, что слышал еще ребенком»[56]. Свое изложение Критий предваряет небольшим вступлением, сообщая, что намерен поведать о войне, которую вели народы, обитавшие по разные стороны Геракловых столпов.

Критий начинает с описания «афинского» государства. Оно — полная противоположность тем Афинам, которые знал Платон: древний город континентален, у него нет ни портов, ни флота[57]. Территория, которую он занимал, была намного более обширной, чем Аттика в исторический период. «Плодородием же здешняя земля превосходила любую другую, благодаря чему страна была способна содержать многолюдное войско, освобожденное от занятия землепашеством»[58]. Внутреннее устройство «Афин», как об этом несложно догадаться, должно было соответствовать устройству идеального государства Платона: «Законы твоих предков, — говорит, обращаясь к Солону египетский жрец, — ты можешь представить себе по здешним: ты найдешь ныне в Египте множество установлений, принятых в те времена у вас, и прежде всего сословие жрецов, обособленное от всех прочих, затем сословие ремесленников, в котором каждый занимается своим ремеслом, ни во что больше не вмешиваясь, и, наконец, сословия пастухов, охотников и земледельцев; да и воинское сословие, как ты, должно быть, заметил сам, отделено от прочих, и членам его закон предписывает не заботиться ни о чем, кроме войны»[59].

Сословие воинов было достаточно многочисленным, что обеспечивалось благодаря значительным размерам страны. Сначала Критий называет воинов «божественными мужами»[60], а затем выясняется, что сословие образовывали не только воины, но и воительницы; всего же число мужчин и женщин, способных носить оружие, составляло около двадцати тысяч[61].

«Теперь, что касается их противников и того, как шли дела последних, с самого начала»[62]. Прежде чем начать повествование об Атлантиде, Критий просит своих слушателей не удивляться эллинским именам, которые будут встречаться в его рассказе, поскольку Солон, по его словам, узнав, что египтяне, записывая имена атлантов, переводили их на свой язык, пошел по тому же пути и, узнавая значение каждого имени, переводил его на греческий. Этот эпизод представляет интерес с двух точек зрения. Во-первых, мы впервые узнаем о существовании неких аутентичных записей Солона, которые достались Критию от деда. Однако не стоит думать, что свой дальнейший рассказ Критий предполагает строить на основании этих документов: он лишь «прилежно прочитал их еще ребенком»[63]. Да и сами эти записи, как следует из замечания Крития, были не конспектом услышанной Солоном истории, а неким подобием шпаргалки с переводами на греческий язык отдельных имен (и, добавим от себя, географических названий), которой тот хотел воспользоваться позднее при написании поэмы[64].

Во-вторых, утверждение Крития о том, что мы имеем дело лишь с переводом перевода оригинальных имен действующих лиц его истории, порождает определенные вопросы. Например, какого египетского бога Солон обозначил как Посейдона?.. А имена афинских царей, предшественников Тесея, которые также были названы египетскими жрецами? Не возникло ли у Солона проблем с переводом их на родной для него язык? К тому же видится крайне маловероятным, чтобы египтяне, которые не всегда имели возможность сказать что-либо связное о собственном и к тому же относительно недавнем прошлом, назвали имена первых царей далекой чужеземной державы, правивших если не тысячи, то по крайней мере сотни лет назад. Но возвращаемся к Критию и его собеседникам.

Критий начинает свое изложение с небольшой предыстории. Остров Атлантида (еще не имевший такого названия) достался в удел Посейдону. Последний, «воспылав вожделением», сошелся со смертной женщиной по имени Клей-то. От этого союза родилось пять пар близнецов. Царскую власть получил Атлант, старший из братьев, поэтому «остров, и море, что именуется Атлантическим», были названы его именем…

Вся эта сюжетная линия, рисующаяя происхождение царского рода от бога, вступающего в связь со смертной, — традиционный мотив для греческих мифов. Даже свое название Атлантида получает в соответствии с характерной для греческой мифологии традицией: именно грекам было присуще обыкновение связывать географические названия с именами квазиисторических персонажей (героев-родоначальников). Так, Эллин — родоначальник эллинов, родиной которых стала Эллада; до эллинов ту же страну, называвшуюся Пеласгией[65], населяли пеласги, считавшиеся потомками Пеласга. В практику реальной жизни этот обычай вошел только начиная с Александра Великого, и то в отношении названий городов. В бронзовом веке подобного правила еще не существовало ни у греков, ни у других народов.

Критий продолжает свое повествование описаниями топографии и природных условий Атлантиды. Остров обладал неисчерпаемыми запасами всевозможных природных богатств; он был покрыт лесом, который «в изобилии доставлял все, что нужно для работы строителям, а равно и для прокормления домашних и диких животных»[66]. Последних в Атлантиде водилось великое множество, особенно слонов. Разнообразные благовония, «будь то в корнях, в травах, в древесине, в сочащихся смолах, в цветах или в плодах», фрукты, овощи, злаки, «а равно и всякое дерево, приносящее яства, напитки или умащения», — все это под воздействием солнца в избытке произрастало на земле Атлантиды.

Значительную часть Атлантиды занимала равнина, которая шла «от моря и до середины острова»[67]. С севера ее окружали тянувшиеся до самого моря горы; она представляла собой продолговатый четырехугольник «по большей части прямолинейный»[68], имевший в длину «три тысячи стадиев, а в направлении от моря к середине — две тысячи»[69].

В середине равнины, примерно в пятидесяти стадиях от моря[70], стояла гора, «со всех сторон невысокая»[71]. Гора (или холм) была отделена от остальной части Атлантиды сменявшими друг друга двумя водными и тремя земляными кольцами «все большего диаметра, проведенными словно циркулем из середины острова, и на равном расстоянии друг от друга»[72]. Водное кольцо, охватывавшее гору, было в стадий шириной, за ним шли земляное и водное кольцо шириной в два стадия; затем еще два кольца — земляное и водное, шириной три стадия[73]. Со временем от моря до внешнего водного кольца был прорыт канал длиной пятьдесят стадиев, шириной три плетра[74] и глубиной сто футов[75].

План столицы Атлантиды, составленный по размерам, указанным Платоном

Воспроизведено по: Видаль-Наке П. Атлантида.

Краткая история платоновского мифа / пер. А. Лазарева.

М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2012. С. 156

Через земляные кольца были прорыты каналы, настолько широкие, что по ним мог пройти военный корабль (триера); сверху каналы были закрыты настилами[76]. На самих земляных кольцах были разбиты сады, возведены святилища различным богам и гимнасии «для упражнений мужей и коней». А посередине самого большого земляного кольца был построен ипподром в стадий шириной и в длину шедший по всему кольцу[77].

Гора с прилегавшей к ней территорией представляли собой остров диаметром в пять стадиев[78]. Здесь находился акрополь с царским дворцом. Акрополь был окружен стеной, покрытой орихалком[79]. На земляных кольцах также были построены стены: та, что шла по наружному кольцу, была обделана медью, а та, что шла по внутреннему, — оловом.

В центре акрополя стоял обнесенный золотой стеной храм Посейдона и Клейто, считавшихся прародителями царского рода. Здесь же располагался храм одному Посейдону, имевший стадий в длину и три плетра в ширину[80].

План долины Атлантиды по описанию Платона

Воспроизведено по: Жиров Н. Ф. Атлантида: основные проблемы атлантологии. М.: Вече, 2004. С. 84

На горе было два родника: один с теплой, другой с холодной водой[81]. Они были окружены стенами, а их воду использовали для купален: открытых для летней поры и закрытых для зимней. Излишки воды использовались для орошения священной рощи Посейдона[82].

Вся эта часть острова вместе с окрестными владениями находилась под властью царя. В девяти других обширных областях правили девять архонтов — так же, как и царь, возводивших свой род к сыновьям Посейдона[83]. По воле царей Атлантиды вся равнина, расстилавшаяся перед городом, была окопана каналом, который принимал в себя воды, стекавшие с гор, и изливался в море. Канал имел глубину один плетр, ширину один стадий и длину 10 000 стадиев[84]. «От верхнего участка канала к его участку, шедшему вдоль моря, были прорыты прямые каналы почти в сто футов шириной, причем они отстояли друг от друга на сто стадиев. Соединив их между собой и с городом косыми протоками, по ним переправляли к городу лес с гор и разнообразные плоды»[85].

Равнина была разбита на 60 000 равных участков площадью десять на десять стадиев. Каждый такой участок должен был поставлять в войско царя одного воина-предводителя, к которому в «несчетном числе» присоединялись простые ратники с остальной страны[86]. Всего же царская область давала царю возможность собрать армию, состоявшую из 960 000 всадников и пехотинцев, 10 000 боевых колесниц и 1200 кораблей. В девяти других областях Атлантиды были другие правила комплектования военных сил, но Критий говорит, что не считает нужным тратить время на рассказ о них[87]. Это замечание предполагает, что они ему были известны, то есть изложение его деда было более развернутым, чем его собственное.

Правитель каждой из десяти частей Атлантиды имел полную власть над своими подданными и «мог карать и казнить любого, кого пожелает»[88]. Отношения между самими правителями регламентировались согласно «Посейдоновым предписаниям» — законам, записанным сыновьями Посейдона на орихалковой стеле, помещавшейся в храме Посейдона. Через каждые 4 или 5 лет (на пятый или шестой год) царь и его девять архонтов собирались в этом храме, «чтобы совещаться об общих заботах, разбирать, не допустил ли кто-нибудь из них какого-либо нарушения, и творить суд»[89]. Важнейшее из законоположений, определявшее отношения между царем и архонтами, заключалось в следующем: «ни один из них не должен был подымать оружия против другого, но все обязаны были прийти на помощь, если бы кто-нибудь вознамерился свергнуть в одном из государств царский род, а также по обычаю предков сообща советоваться о войне и прочих делах, уступая верховное главенство царям Атлантиды. Притом нельзя было казнить смертью никого из царских родичей, если в совете десяти в пользу этой меры не было подано свыше половины голосов»[90].

Как отмечалось, диалог не доведен до конца. В финальной его части сообщается, что после того, как в потомках Посейдона «унаследованная от бога доля» ослабела, «многократно растворяясь в смертной примеси», цари Атлантиды опьянели от роскоши и под воздействием богатства потеряли власть над собой и здравый рассудок. «Для того, кто умеет видеть, они являли собой постыдное зрелище, ибо промотали самую прекрасную из своих ценностей. Тогда Зевс, решив наложить на атлантов кару, собрал совет богов и обратился к ним с такими словами…»[91]. Но что сказал бог богов, так и осталось для нас неизвестным[92].

В данном случае представляется важным, что гибель Атлантиды, по мысли Платона, не была наказанием богов за моральную деградацию атлантов: не будем забывать, что вместе с последними гибнет и «прекраснейший и благороднейший род людей» — жители «Афин»[93]. Зевс собирается наказать царский род Атлантиды за неподобающий modus vivendi, чтобы, пройдя через тяжелые испытания, «отрезвев от беды», атланты научились «благообразию» (ϊνα γένοιντο έμ-μελέστεροι σωφρονισθέντες)[94]. «Бедой» в данном случае должно было стать поражение в войне, после которого, следуя логике повествования, на острове восстановились бы добрые нравы и жизнь обустроилась в соответствии с замыслом бессмертных.

Таков удивительный мир Атлантиды, который, сочетая философию и эрудицию, искусно нарисовал перед нами Платон. Многие исследователи увидели в Атлантиде типичные черты государства бронзового века и на этом основании поспешили сделать вывод, что, раз сам философ не мог столь реалистично воссоздать эпоху, о которой практически ничего не знал, значит, в его распоряжении был некий оригинальный документ, восходивший к тем далеким временам. Однако убедительных причин для подобной точки зрения нет никаких. Действительно, в диалогах лишь однажды упоминается об использовании атлантами железного оружия[95]. А как часто Платон упоминает о бронзовом оружии (или инструментах)? Определенно, меньше, чем о железном. И разве не пишет Платон, что остров давал атлантам «любые виды ископаемых твердых и плавких металлов»[96]. Если с плавкими все более или менее понятно, то не следует ли к твердым отнести прежде всего железо? Для Платона умение обрабатывать железо, так же, как медь и другие металлы — это неотъемлемый признак цивилизации, в том числе и той, которая существовала до потопа или любого другого случая (а таковых было множество) массовой гибели людей[97]. Поэтому даже при его богатой фантазии ему невозможно было представить развитую процветающую державу, в которой люди были незнакомы с техникой обработки каких-либо металлов. К тому же в «Критии» Платон трижды упомянул о триерах[98]. Триера — это корабль железного века[99]. В героическую эпоху (то есть в эпоху бронзового века) в качестве военного судна служила пентеконтера (пятидесятивесельный корабль)[100]. Платон использует термин «триера» не в обобщенном значении, как это делалось в позднеантичный период, а исключительно в узкоспециальном: для него это боевой эллинский корабль с тремя рядами весел[101]. Да и конница в составе армии атлантов как-то тоже слабо ассоциируется с циклопическими стенами городов бронзового века. В отличие от колесниц — основного боевого средства передвижения героев Троянской войны. Но Атлантида — государство варварское, а современные Платону варвары (персы, карфагеняне) очень активно использовали на полях сражений колесницы.

Мир, представленный в «Тимее» и «Критии», — процветающий и густонаселенный. Хотя Платон уделяет внимание главным образом описанию цивилизационных достижений атлантов, однако приходится признать, что их противники также строили города и храмы, бороздили моря на триерах и, конечно же, сражались железным оружием (иначе они просто не смогли бы одержать победу в войне). О военном могуществе противников атлантов могут свидетельствовать те мощнейшие фортификационные сооружения, которые кольцами окружали столицу Атлантиды. В самом деле, стены просто так не возводят — это очень трудоемкое и финансово затратное предприятие (особенно в отношении поддержания их в надлежавшем состоянии). В древности если город мог обходиться без стен, то никому и в голову не приходило задумываться над вопросом об их постройке. Спарта, к примеру, обзавелась стенами только в III в. до н. э. Стены, как это понятно любому, защищают города от возможных нападений противников. Если судить по масштабу возведенных оборонительных сооружений, то у царей Атлантиды были существенные поводы для опасений…

Даже беглого знакомства с чудесами Атлантиды достаточно для того, чтобы понять: такой рассказ мог возникнуть только в греческой среде. Платон хотя и замечает, что Атлантида — государство варварское, но во всем, что касается образа жизни, построек и научно-технических успехов, атланты ничем не отличаются от эллинов: они проводят время, занимаясь спортом в гимнасиях или наблюдая за конскими ристаниями на ипподроме. И как-то совершенно не по-варварски смотрится статуя Посейдона — верховного бога атлантов, — стоящего на колеснице, запряженной шестью крылатыми конями, и сопровождаемого сотней нереид, сидящих на дельфинах[102]. Сам храм Посейдона сочетает в своем облике черты, присущие греческим храмам. Он только имеет более внушительные размеры и более пышное убранство, украшения которого, однако, имеют вполне греческий стиль.

И тем не менее, стараясь вместить платоновский мир в тесные футляры своих гипотез, атлантологи без устали говорят о бронзовом веке: «Итак, — пишут А. Г. Галанопулос и Э. Бэкон, — перед каждым, кто хотя бы немного знаком с великими цивилизациями бронзового века, которые открыли нам археологи, такими как Египет, Месопотамия, долина Инда, цивилизации микенцев, хеттов и минойцев, Атлантида сразу же предстает как типичная цивилизация этой эпохи»[103]. Железное оружие, гоплиты, конница, гимнасии, ипподром или триеры, во множестве стоящие в портах Атлантиды, — так ли они типичны для эпохи бронзы[104]? Не будет ли проще, отказавшись от привычных квазиисторических реконструкций, просто признать, что перед нами характерные маркеры жизни современного Платону процветающего греческого полиса?

Не лишним будет отметить, что в массовое сознание, не испытавшее на себе воздействия различных теорий, Атлантида вошла именно как государство античного типа с колоннами, портиками и жителями в хитонах, хламидах и сандалиях. Если верить тому, что рассказывает в статье «Всплывет ли Атлантида советского присутствия в мировом океане»[105] обозреватель РИА Новости С. Петухов, то по пути из Новороссийска к подводной горе Ампер в Атлантическом океане[106], где, как предполагалось, были обнаружены следы крепостных стен, советское научно-исследовательское судно «Витязь» специально заходило в Пирей. Это было нужно для того, чтобы участники экспедиции, осмотрев античные памятники (акрополь, агору, храм Зевса), могли «точно знать, что надо искать на вершине Ампера». Поразительное заявление: негреческая цивилизация, погибшая в X тыс. до н. э., представлялась исследователям схожей с Афинами времен Перикла!

Профессор Аронакс и капитан Немо осматривают руины Атлантиды

Иллюстрация А. де Нёвиля к роману Ж. Верна «Двадцать тысяч лье под водой» (Verne J. Vingt mille lieues sous les mers. Paris: J. Hetzel, 1871. Р. 297)

В 1980 г. в «Клубе кинопутешествий» вышла передача ««Атлантида». Две тысячи лет поисков». Символом Атлантиды в данном случае стала картина К. П. Брюлова «Последний день Помпеи, на фоне которой Ю. А. Сенкевич рассказывал о погибшем острове. Руины греческих храмов, время от времени мелькавшие на экране, еще более добавляли его повествованию соответствующей атмосферности.

А иллюстрации в книгах художественного содержания? Какой, например, предстала Атлантида взорам профессора Аронакса и капитана Немо? Опять же в виде красиво расположенных античных руин…

Конечно же, можно списать все эти ярко выраженные черты эллинской культуры на разыгравшееся воображение Платона. И это будет абсолютно верно. Но по каким критериям мы должны отделять фантазию автора от тех элементов в его изложении, которые мы сочтем безусловно истинными? В каждом конкретном случае подход носит чисто субъективный характер и определяется тем результатом, к которому стремится исследователь[107]. Пышное убранство храмов Атлантиды — выдумка Платона, а то, что Атлантида «была державой камня — циклопических построек и мегалитических сооружений» — это не выдумка, а гипотеза, базирующаяся на том факте, что Платон нигде не упоминает о кирпичах и цементе[108]. А должен был? Конечно же, ведь без этого рассказ о чудесах Атлантиды был бы неполным…

Если абстрагироваться от возможных интерпретаций платоновского текста и воспринимать все, о чем сообщается в «Тимее» и «Критии», так, как это написано, у Атлантиды не останется никаких шансов на то, чтобы стать частью реальной истории. Поверить в изображенную Платоном картину мешают данные археологии, которые свидетельствуют, что в Х тыс. до н. э. не существовало ни городов, ни земледелия, ни письменности, ни египетских жрецов с их храмами; бронза на территории Греции получила широкое распространение в минойский и элладский периоды (между 2100 и 1200 гг. до н. э.), а орудия из железа появились здесь только в XI в. до н. э.

Аналогичные сомнения возникают относительно воинских сил Атлантиды: если предположить, что способные носить оружие составляли пятую часть населения, то мы должны будем признать, что только у царя (без учета населения девяти областей, управлявшихся архонтами) было более 6 млн подданных; а общее число жителей острова измерялось бы тогда десятками миллионов человек. Но чтобы противостоять атлантам в войне, их средиземноморские противники должны были располагать сопоставимыми человеческими ресурсами. А между тем, по расчетам современных ученых, в Х тыс. до н. э. все население планеты не превышало полутора миллионов человек[109].

Можно, конечно же, утверждать, что гигантская катастрофа уничтожила все следы какой-либо цивилизации, существовавшей до того. Однако, как уже отмечалось, Платон оставляет свидетеля тех событий (на этом, собственно, и строится его повествование): Египет не только пережил войну с Атлантидой, но и неким образом не пострадал от всех последующих потопов. Следовательно, на его территории должно было сохраниться большое количество памятников материальной культуры, подтверждающих факт его многотысячелетней истории. Однако их нет если, конечно же, мы не будем принимать в расчет мнение сторонников сомнительной гипотезы о невероятной древности Великого сфинкса[110].

Есть еще одно наблюдение по поводу предполагаемого общения Египта и Атлантиды. Логично было бы предположить, что какие-то из достижений военно-технической мысли атлантов должны были не только сохраниться у египтян, но и за 9000 лет получить заметное развитие (например, колесницы). Однако и археология, и история однозначно свидетельствуют, что ничего подобного не произошло, и еще в III тыс. до н. э. египтяне использовали кремневые наконечники стрел и копий, а когда в XVII в. до н. э. в их страну вторглись гиксосы, завоевать ее они смогли благодаря наличию колесниц, с которыми египтяне были совершенно незнакомы. Сами египтяне стали использовать колесницы только в эпоху Нового царства.

Зададимся вопросом: какова вероятность того, что в египетских папирусах сохранилось настолько подробное описание далекой заморской страны, неизвестно когда исчезнувшей с поверхности планеты? Есть ли примеры аналогичных египетских описаний Хеттского царства? Может быть, папирусы могут рассказать нам что-то конкретное о стране Пунт или о Крите? А много ли мы можем узнать из египетских источников о государствах Ближнего Востока, городах и царствах Месопотамии?..

Грекам было свойственно представление о том, что египтяне были самым древним народом на земле. Именно поэтому им приписывали обладание некими древними и исключительными знаниями, в том числе и историческими. Отражением этой точки зрения в «Тимее» становятся слова жреца, обращенные к Солону: «Какое бы славное или великое деяние или вообще замечательное событие ни произошло, будь то в нашем краю или в любой стране, о которой мы получаем известия, все это с древних времен запечатлевается в записях, которые мы храним в наших храмах»[111]. Однако это утвердившееся в греческой традиции мнение в корне не соответствовало действительности. Как сообщает Тацит[112], египетские жрецы почти ничего не знали о народах, живших за пределами их государства, и даже Понт[113] представлялся им совершенно незнакомой страной. Поэтому немыслимо было бы предполагать, что каким-то непонятным образом информация обо всем происходящим за пределами Египта могла целенаправленно поступать в египетские храмы, тем более из краев, с которыми Египет непосредственно не граничил.

Впрочем, магия платоновского сказания такова, что какими бы фантастическими, противоречивыми и противоречащими научным свидетельствам ни казались описания Атлантиды, всегда находилась (находится и, очевидно, будет находится) масса энтузиастов, желавших считать их вполне достоверными. «Платон четырежды заявляет, что история эта — подлинный исторический факт», — настаивают А. Г. Галанопулос и Э. Бэкон[114], полагая, что подобным аргументом они исключают саму возможность сомнений в вопросе существования Атлантиды.

Для того, чтобы отделить, что в тексте нашего первоисточника должно быть принято в качестве правдивых и достоверных сведений, а что списано на нарочитое преувеличение или вымысел (на которые Платон мог пойти в угоду своим философским концепциям или для большей увлекательности создаваемой картины), атлантологи часто используют метод поиска исторического зерна. Это хорошо известный в точных науках прием последовательного исключения. Предполагается, что, исключая один за другим все маловероятные варианты, мы получим в остатке наиболее достоверное сведение или предположение, которое будет соответствовать историческим и геологическим фактам. Сторонники этого метода утверждают, что в результате правильного прочтения и углубленного анализа платоновского текста можно получить необходимые данные, которые позволят разрешить загадку Атлантиды, а все неудачи предшественников обычно списываются на некорректную обработку имевшейся в их распоряжении информации.

Но при всей кажущейся эффективности метод поиска исторического зерна в действительности не приводит к ожидаемому результату, поскольку при определении того, какую часть сведений в платоновском рассказе можно вынести за скобки, посчитав ее тенденциозной или фантастической, мы неизбежно будем сталкиваться все с той же проблемой субъективного подхода…

Так что же в действительности представляет собой Атлантида? Плод могучей фантазии великого мыслителя? Или же за всеми этими поражающими воображение описаниями скрыта реальная картина, пусть не столь величественная и яркая, но зато вполне согласующаяся с теми знаниями, которые дает нам история, археология, а также другие научные дисциплины?

Чтобы ответить на этот вопрос, очень важно определиться с тем, кого мы считаем подлинным автором истории, рассказанной в «Тимее» и «Критии». Если это Платон, то, следовательно, перед нами философский миф, и откуда бы ни почерпнул свои сведения греческий философ, его рассказ не отражает конкретного события.

В гораздо более сложное положение мы попадаем, допустив, что Платон знакомит нас с оказавшимся в его руках чужим материалом. Если вся представленная им история была действительно когда-то рассказана Солоном Критию-старшему, велика ли вероятность того, что последний, дожив до самого преклонного возраста, смог сохранить ее в памяти настолько, что в точности передал внуку (Критию-младшему), а тот, однажды услышав, спустя несколько десятилетий смог, ничего не забыв и не перепутав, повторить слова старика? А что если Солон просто хотел развлечь малолетнего сына Дропида и рассказал ему сказку, которую тот принял за чистую монету? Даже если мы допустим, что разговор Солона с Сонхисом действительно состоялся, много ли это изменит? Как мы увидим ниже, Сонхис мог быть совсем не тем персонажем, за которого его принял гость из Афин, и все, что он рассказал последнему, могло быть выдумано им тут же во время беседы. Наконец, последнее: если Сонхис ничего не придумал, а поведал то, что действительно прочел в одном из свитков, хранящихся в храмовом архиве, мог ли он адекватно оценить написанное неизвестно сколько веков назад и корректно наложить на современные ему реалии?..