Бабочка на ветру

Глава XIII

Поначалу, когда Сайдзё заговорил с Окити о приобретении питейного заведения «Антёку-Ро», она засомневалась, стоит ли ей заниматься таким непростым делом. Но дни шли за днями, и со временем Окити поняла, что и тут Сайдзё прав. Если она намеревается оставаться в Симоде надолго, ей следует зарабатывать себе на жизнь и в жизни этой должна найтись определенная цель. Нельзя просто так просиживать сутки напролет все отведенное ей судьбой время.

Конечно, лучший выход для нее — уехать из Симоды, оставив все трагические воспоминания, и вернуться в Мисиму. Там ее наверняка снова примут гейшей в то же увеселительное заведение, которое она недавно оставила.

Но нет, об этом не может быть и речи! Окити твердо вознамерилась навсегда остаться в Симоде — именно тут похоронили Цурумацу, и ей хочется всегда быть рядом с ним. Стоя у его могилы, она поклялась, что больше никогда его не оставит. И если «Антёку-Ро» даст ей возможность остаться в Симоде, что ж, она согласна быть его хозяйкой.

Окити уже пыталась один раз заняться честным трудом — сразу после того, как она покинула американское консульство. Но из этого ничего не получилось из-за того, что жители Симоды ни в чем не стали ее поддерживать. Теперь-то она мудрее: хорошо понимает, что ей придется нелегко, но уже не питает на свой счет никаких иллюзий. Конечно, ее питейное заведение скоро превратится в игорный дом и посещать его станут лишь те, кто интересуются запретными развлечениями. В конце концов, она «наложница иноземного дьявола», да еще и выброшенная им за ненадобностью, — чем бы ни занялась, это пятно останется на ней навсегда.

Итак, Окити решилась начать свое дело в Симоде во второй раз. Но, в отличие от салона-парикмахерской «Йуме», «Антёку-Ро» Окити никогда не любила, а потому и не вкладывала в него душу, работала, можно сказать, только в силу необходимости.

Именно это стихотворение Окити написала накануне открытия «Антёку-Ро»; сегодня его можно увидеть и прочитать в музее в Симоде, посвященном памяти этой поразительной женщины, с такой удивительной судьбой. «Антёку-Ро» располагался в Симоде на улице Байка-Мати. Он находится там и по сей день — молчаливый памятник трагической, многострадальной жизни Тодзин Окити.

Многие сегодняшние туристы в Симоде, проходя мимо «Антёку-Ро», возможно, представят себе шумные попойки и развязных, сквернословящих гуляк, веселившихся здесь сто лет назад. И саму Окити — суетится вокруг клиентов, чарует их своим искусством гейши. Но при этом ее разрисованное лицо всегда остается холодным и равнодушным к происходящему вокруг — все ее истинные чувства скрыты под слоем грима…

Те, кто наделен хорошим воображением и умеет фантазировать, наверное, представят себе и хриплый смех похотливых пьяниц, пирующих за стенами этого исторического здания, увидят темный силуэт Окити, заснувшей от усталости и выпитого саке за одним из столиков ранним утром. Это случалось сразу после ухода последнего посетителя, когда у Окити не оставалось ни сил, ни возможности притворяться и дальше. Тогда она попросту устраивалась за ближайшим столиком, роняла голову на столешницу и отключалась.

На первом этаже в «Антёку-Ро» у Окити была своя комнатка, устланная татами. Она помещалась недалеко от входа, рядом с помещением, где посетители трактира оставляли обувь, меняя ее на тапочки. Почти каждый день Окити приходила в эту комнатку, где могла просиживать часами, попивая саке и исполняя грустные мелодии на самисене — традиционном инструменте гейш.

Людей, проходящих мимо «Антёку-Ро», она провожала отсутствующим взглядом, что-то невнятно напевая. В отличие от нее все они имели семьи, привязанности, цели в жизни и, самое главное, будущее. Иногда кто-нибудь из прохожих останавливался, смотрел на нее и громко шептал что-нибудь оскорбительное в адрес хозяйки увеселительного заведения. Иногда случалось и так, что наиболее сварливые сплетницы открыто плевали в сторону Окити, выражая таким образом презрение к ней.

Но Окити не обращала на них никакого внимания, продолжая безучастно наигрывать печальные мелодии, как будто и не существовало вокруг нее никого. Постепенно жители Симоды стали привыкать к ней и ее незамысловатым привычкам и в свою очередь тоже перестали обращать внимание на сидящую у входа женщину, неизменно играющую на самисене что-то очень уж грустное. Вышло так, что Окити стала жить в своем собственном мире, отделенном от всех, и те, кто не входили в него, не только не могли понять Окити, но даже и дотронуться до нее физически.

Ее равнодушие к внешнему миру и выдержка, достойная восхищения, приводили жителей Симоды в замешательство, а у некоторых вызывали панический страх. Матери запрещали детям приближаться к «Антёку-Ро» и пугали его хозяйкой малышей, уверяя их, что эта страшная женщина из-за своего распутства сначала превратилась в ведьму, а потом в довершение всего еще и сошла с ума.

Окити сознавала и то, что со смертью Цурумацу что-то внутри у нее сломалось. При жизни, сколько бы раз обстоятельства ни разлучали их, он всегда оставался частью ее души, а без него она словно потеряла ее. И только телесная оболочка продолжала существовать, плавно переходя из одного дня в другой, бесцельно убивая время.

Затем ее снова начали преследовать кошмарные сны: каждую ночь она видела черную воду, смыкающуюся над ней. Всякий раз начинала задыхаться, и ее неизменно тянуло куда-то вниз, на дно… Иногда она спокойно опускалась, не пытаясь сопротивляться неведомым силам. В прохладной, спокойной воде даже испытывала нечто вроде облегчения. Окити расслаблялась, позволяя темному потоку затягивать себя все глубже в непостижимую пучину. Иногда получалось так, что начинала отчаянно бороться за свою жизнь, и тогда просыпалась в холодном поту, понимая, что задыхается, ей явно не хватает воздуха…

Теперь Окити почти не бывала в своей уютной комнатке — вдруг стала чувствовать, что стены комнаты будто душат ее. Ей требовалось постоянно выходить на улицу, чтобы побыть среди людей, и это при том, что они продолжали отвергать ее и отпускать в ее адрес язвительные замечания. Но она привыкла и к этому, приноровившись наблюдать за людьми и в то же время не подходить к ним слишком близко. Так и жила, телом принадлежавшая к жителям Симоды, но духовно отделенная от них огромной пропастью.

И все ее бывшие соседи и друзья, похоже, тоже смирились с мыслью, что Тодзин Окити будет отныне постоянно попадаться им на пути. Чаще всего, правда, ее по-прежнему видели сидящей у входа в «Антёку-Ро»: она, как всегда, пила саке и тоскливо бренчала на самисене. Впрочем, все прохожие были вынуждены, хотя и неохотно, признать, что эта женщина выглядит элегантно и привлекательно даже в пьяном виде. Прошло еще какое-то время, и Окити приобрела в поселке прозвище «неприступной ледяной девы».

Дни шли своим чередом, и Окити стали одолевать новые страхи. Теперь она внушила себе, что в нее вселился какой-то дух, и она стала бояться сама себя. Он словно издевался над несчастной женщиной, постоянно насмехался над ней, подгоняя вперед по разрушительной дорожке пьянства. Неумолимо двигалась она к бездонной пропасти, и теперь ей стало казаться, что ее прокляли и потому она не в состоянии справиться с назойливым духом — вселился в нее и не собирается покидать ее тело.

С этой поры дух саморазрушения начал одерживать верх над ней; у Окити окончательно пропал тот хоть и малый интерес к работе в «Антёку-Ро», который загорелся в ней в самом начале работы. Она перестала обращать внимание на все, что происходит в ее питейном заведении, и сама все больше втягивалась в беспробудное пьянство. Вместо умершего Цурумацу ее новым задушевным другом стала бутылочка саке.

Более того, вскоре Окити стала открыто ненавидеть «Антёку-Ро» — это заведение стало для нее символом разврата и разложения. Она питала отвращение к тем мужчинам, которые, позабыв о собственных семьях, приходили сюда, чтобы отобедать с женщинами сомнительного поведения, каких неизменно приводили с собой, или напиться до потери чувств. Прошло какое-то время, и Окити стала пить саке больше, чем успевала продать за день.

Когда у нее наступали дни просветления, изливала печальные мысли в стихах. Стопочка небольших листков хранилась у нее в заветной лакированной шкатулке, и она аккуратно заполняла их красивым почерком, как ее учили еще в те времена, когда она постигала искусство гейши. Эту черную шкатулку сама называла «сердцем Окити».

Поначалу Сайдзё захаживал в «Антёку-Ро» и пытался помочь Окити справляться с запоями. Но никакие его слова и поступки не могли заставить ее окончательно забыть об алкоголе, взять себя в руки и заняться делом. Тем временем ее бизнес приходил в упадок, и «Антёку-Ро» с каждым днем терял популярность.

Наконец наступил такой день, когда Сайдзё понял, что не может больше смотреть на красавицу Окити, разрушающую себя пьянством, и перестал посещать «Антёку-Ро». Она потеряла последнего друга. С этого момента ничто уже не могло остановить Окити, и жизнь ее вышла из-под контроля разума. Все, что происходило дальше, напоминало какое-то мрачное безумие, перемежающееся редкими вспышками света.

Сайдзё осознавал, что теперь жизнь его навсегда будет отягощена тяжелым бременем вины перед другом и его возлюбленной. Ведь трагедия произошла только из-за того, что Сайдзё неправильно расценил отношения Цурумацу и Окити; более того, слишком поздно признался другу в своей ошибке, когда ничего уже нельзя было изменить. И в результате сам он теперь отвернулся от Окити, не в силах больше выдерживать ее неостановимого пьянства, а оно, собственно, и явилось следствием его роковой ошибки.

Осенью 1890 года дела в «Антёку-Ро» пошли совсем плохо, из-за полного безразличия хозяйки к тому, что творилось вокруг нее. Она ежедневно напивалась и совершенно не заботилась о клиентах. Однако Окити понимала, что все это не может продолжаться долго, а потому делала вид, что ничего плохого с ее заведением не происходит. Изо дня в день ей приходилось надевать на лицо маску равнодушия, и она стала для нее привычной.

Несколько раз к ней подходил Мики, один из самых преданных ее работников, и сообщал о том, что коллеги потихоньку разворовывают кассу «Антёку-Ро», но всякий раз Окити лишь небрежно отмахивалась и отсылала Мики прочь от себя… В конце концов тот лишь пожал плечами и решил для себя: «Ну, раз уж самой хозяйке все равно, что творится в „Антёку-Ро“, почему бы мне и самому не присоединиться к этой воровской шайке и не погреть руки!»

Когда же Окити осмелилась взглянуть правде в глаза и обратила внимание на состояние дел в «Антёку-Ро», спасти питейное заведение было уже невозможно. Безобразное обслуживание и бесконечные пьяные драки распугали последних постоянных посетителей. Даже самые несгибаемые гуляки, которым всегда море по колено, и те перестали захаживать сюда. День за днем «Антёку-Ро» простаивал; здесь царила тишина, а ведь когда-то сюда с удовольствием приходили люди, чтобы скоротать вечерок и развлечься.

Когда наконец у Окити открылись глаза и она поняла, что очень скоро останется без средств к существованию, тогда только решила немедленно отправиться за помощью и советом к Сайдзё. Всю дорогу — полмили до его дома — она бежала не останавливаясь; ей оставалось молиться о том, чтобы он оказался сейчас в Симоде и они смогли спокойно поговорить. «Сайдзё наверняка знает, как поступить, он что-нибудь обязательно придумает! Да и все равно мне больше не к кому обратиться», — рассуждала она, а холодный осенний ветер пронизывал ее хрупкое тело до костей. Она забыла накинуть теплый платок и теперь понимала, что вскоре будет расплачиваться за это очередной болезнью.

Почему с недавнего времени она вдруг стала испытывать постоянную слабость, не только телесную, но и духовную? Почему каждый шаг, каждый вдох дается ей с таким трудом? И откуда взялась эта непонятная боль во всем теле…

Вот вдалеке показался дом Сайдзё, и Окити вздохнула с облегчением. В окошках приветливо горит свет: значит, ее друг никуда не уехал, он здесь, в Симоде, и обязательно подскажет ей правильное решение. Ослабела она совсем, ее выручит крепкое надежное плечо, на которое можно опереться. Сайдзё не откажет в помощи, ведь он был не только лучшим другом Цурумацу — они по праву считали себя назваными братьями. Измученная, исстрадавшаяся, впервые за долгие месяцы она вдруг почувствовала, что спасительная помощь уже близка — терпеть остается совсем недолго…

Аккуратно дотронулась до тяжелого дверного кольца, прежде чем постучаться в дом. Это ведь Цурумацу вырезал кольцо для своего товарища. Окити вспомнила, как ее возлюбленный долго трудился над бесформенным куском дерева, пока тот не превратился в настоящий шедевр. Не забыла и тот день, когда Цурумацу решился показать ей плод своих трудов. «Не простовато ли у меня получилось? — взволнованно спросил он. — Этот предмет очень важен — при виде его у посетителя создается первое впечатление о доме. Как тебе кажется, понравится мой подарок Сайдзё-кун?» Он боялся, что капризный Сайдзё, с его изысканным вкусом, посчитает такой подарок слишком примитивным. Окити тогда рассмеялась, взяла кольцо из рук Цурумацу и подняла высоко над головой. «Не стоит так уж волноваться, Цурумацу! Сайдзё-сан обязательно полюбит эту вещицу, обещаю тебе! Да и подарок же идет от самого сердца, а это самое главное!»

А сейчас она снова потрогала кольцо, ожидая услышать там, за дверью, тяжелые шаги Сайдзё. Вот сейчас появится и он сам, крепкий и надежный… Но ничего подобного не произошло, — где-то в доме тихонько зашаркала ногами женщина, торопливо приближаясь к входу в свое жилище… Окити в страхе замерла на месте. Разве у Сайдзё есть жена? Бедняжку охватил такой знакомый приступ паники. Вот уже сколько лет женщины Симоды только и делают, что насмехаются над ней, да просто ее ненавидят, а она так и не научилась общаться с ними. Убежать бы поскорее отсюда… но ноги ее не слушались и она как вкопанная стояла у двери в ожидании… Наконец дверь распахнулась, и возникла стройная молодая женщина. Увидев Окити, она лишь прижала пальцы к губам, при этом так побледнела, словно ей явился призрак.

— Тодзин Окити! — в ужасе прошептала молодая женщина. — Уходи прочь и не смей больше подходить близко к этому дому! Ты здесь не нужна, не нарушай наш покой!

— Прошу вас только — разрешите мне поговорить с Сайдзё-сан! — взмолилась Окити. — Не хотела причинить вред вашему семейству. Пришла только посоветоваться, как вести дела, тут ничего личного.

— Нет! — Молодая женщина поджала губы, и лицо ее приняло жесткое выражение, совсем несвойственное юным особам; ясно, что ни на какие уступки она не пойдет. — Я его жена и ни за что не позволю ему беседовать с тобой! Да и его сейчас все равно нет дома, пошла прочь отсюда! И оставь нас в покое навсегда, Тодзин Окити!

Из глубины дома раздался знакомый голос Сайдзё:

— Кто там пришел, Кейко? Не ко мне, случайно?

— Нет, — уже более ровным тоном отозвалась жена Сайдзё, — совершенно незнакомый человек. Это торговец, навязывает какую-то ненужную рухлядь! — С этими словами Кейко с силой и злостью захлопнула дверь, за которую все еще держалась Окити.

Несчастная женщина отлетела в сторону; в следующую секунду она беспомощно повалилась на землю, поднимая вокруг себя огромное облако дорожной пыли. Сразу вспомнились все прежние обиды, когда ее так же беспричинно отвергали, и, не в силах более сдерживаться, она горько разрыдалась. По ее пыльным щекам и шее пролегли полоски слез и закапали на грязную дорогу.

— Я ничуть не лучше, чем эта грязь! Значит, тут мне и место и я всегда буду барахтаться в пыли! — бормотала Окити.

Но ее никто не слышал… пришлось ей смириться с тем страшным фактом, что даже Сайдзё ее бросил. Так Окити поняла, что осталась на свете совсем одна. Обидные слова Кейко еще звенели у нее в ушах: «Это торговец, навязывает какую-то ненужную рухлядь!» Именно эти слова будто подчеркивали положение Окити: для всех окружающих она лишь кусок никому не нужной рухляди. До боли обидно, и бедная Окити все плакала, не в силах взять себя в руки и хоть чуточку успокоиться.

Прошло много времени, пока Окити поднялась наконец с земли и, пошатываясь от слабости, побрела к храму Тодендзи. Там она встала на колени возле могилы Цурумацу и проговорила с ним несколько часов.

— Может быть, мне стоит покончить со всем этим? — все снова задавала она себе один и тот же вопрос. — Не знаю, как мне жить дальше…

Но и тут повторилось то же самое: для того чтобы совершить самоубийство, у нее опять не хватало мужества. Возненавидев себя еще больше за очередное проявление слабости, она отправилась обратно в «Антёку-Ро» и, еле держась на ногах от усталости, устроилась в своей комнатке с бутылкой саке. В тот вечер она пила до тех пор, пока руки не ослабли окончательно и она уже не в силах была держать чашечку с саке и поднести ее к губам.

Проснувшись на следующее утро, Окити внезапно осознала, что нашла выход. Надо рассчитаться с долгами, закрыть «Антёку-Ро» и двигаться дальше — уезжать отсюда. Вот только идти ей некуда… и еще некоторое время Окити жила в крохотной комнатке у входа в «Антёку-Ро», хотя питейное заведение давно уже перестало пользоваться былой популярностью.

Жители Симоды привыкли видеть Тодзин Окити сидящей возле «Антёку-Ро»: мерно попивает саке и наигрывает грустные, душещипательные мелодии, которые вызывают у прохожих печальные мысли. Иногда ее замечали вышагивающей по Симоде — растрепанные, неухоженные волосы напоминали при этом пышное облако, устроившееся на плечах. В такие дни все знали, что Тодзин Окити направляется к храму Тодендзи — навестить могилу возлюбленного.

Окити стала очень редко смотреть на свое отражение в зеркале — не хотела видеть, как теперь выглядит и во что превратилась. Пристрастие к алкоголю отразилось на волосах: вместо блестящего черного шелка на голове высилось нечто вроде серого вороньего гнезда. В глазах погасли искорки, делавшие их когда-то похожими на драгоценные камни. Теперь взгляд Окити был полон ощущением боли и бессмысленности существования.

Только кожа, бледная и прозрачная, едва тронутая болезнью, оставалась по-прежнему довольно красивой. Прекрасно понимая, что вся разваливается на части из-за проклятого алкоголя, Окити сделать что-либо была уже не в силах. И как-то раз, все же посмотрев в зеркало, она лишь вздохнула и даже обрадовалась, что Цурумацу не видит ее такой.

Те, кто когда-то знали ее и помнили ее былую красоту — ведь из-за нее угодила в лапы иноземного дипломата, — теперь тайно жалели эту иссохшую женщину, с впалыми щеками, которая в последнее время стала чаще появляться в поселке, бесцельно блуждая по улицам. Ей словно хотелось снова оказаться в гуще событий, поближе к людям. Жители Симоды по-прежнему старались держаться от Тодзин Окити на почтительном расстоянии, но все же ненависть и презрение к ней с годами начали стихать. Многие даже испытали нечто подобное чувству вины за то, что так долго буквально издевались над несчастной женщиной. Ведь это по их милости она осталась совсем одна, без родных и друзей.

Кое-кто задумался над тем: а правильно ли они расценивали поведение Окити все эти годы? В конце концов, всегда существовали слухи о том, что ее силой заставили переехать к иноземному дипломату, чтобы служить ему. А для этого она была вынуждена оставить жениха. И между прочим, ее присутствие положительно сказывалось на Тоунсенде Харрисе — на переговорах о рынке в Японии он всегда был мягок и снисходителен, стараясь не требовать от страны невозможного.

Итак, общественное мнение переменилось, на этот раз в пользу Окити. Презрение жителей Симоды переросло в чувство вины и горького сожаления. Но для нее все произошло слишком поздно — она уже не хотела получать от бывших соседей ни поддержки, ни сочувствия. Гордость запрещала ей принимать хоть что-то от тех людей, которые очень долго открыто насмехались над ней и в самом прямом смысле плевали в ее сторону.

Прошло много лет, а их прежнее несправедливое, жестокое отношение вызывало теперь у нее только чувство боли и унижения. Не осталось больше в сердце свободного места, чтобы простить их и, забыв о прошлом, войти в их общество, став одной из них.

С некоторым облегчением она осознала, что избавилась от постоянного желания ублажать других и всегда волноваться о том, что о ней скажут жители Симоды, что они подумают. А ведь все это началось очень давно, когда Окити — маленькая девочка обязана была доставлять удовольствие и постоянно угождать собственному отцу за то, что благодаря ему появилась на свет такой красавицей. С этим и прожила всю жизнь, но красота не принесла ей ничего, кроме боли и страданий. Сейчас Окити была рада, что все заканчивается и ей больше не придется ни о чем переживать.

Если раньше, когда она шла по улицам Симоды, жители отворачивались от нее, — сейчас гордо шествовала по родному поселку, игнорируя всех и каждого, как будто не существовало здесь никого, кроме нее самой. Только теперь, опустошенная и измученная, у самого конца своей жизни, она все же обрела себя, вернула себе чувство собственного достоинства. Люди не поняли ее вовремя — тогда ей это требовалось больше всего на свете. Им удалось сломить ее дух, но в конце концов она все равно одержала над ними победу и ей уже больше не нужны ни их любовь, ни поддержка, забота и одобрение. Сломленная и духовно, и физически, она по крайней мере освободилась от цепей зависимости.

Однако, получив эту своеобразную свободу, Окити сразу поняла, что существовать так дальше все равно не сможет. Здоровье ухудшалось изо дня в день, и она осознавала, что ее может парализовать в любую минуту, а на лечение болезни требуется очень много денег. Ведь, кроме привычной еды, понадобятся лекарства и целебные травы, и все это лишь для того, чтобы выжить. Но денег у нее уже нет.

— Лучше умереть, чем клянчить деньги у жителей Симоды! — в отчаянии заявила Окити, обращаясь к самой себе.

Она потеряла все, кроме гордости и чувства собственного достоинства. Значит, нужно держаться непобежденной до самого конца, даже если за это придется заплатить жизнью. Ей и раньше приходила в голову мысль о самоубийстве, но она не решалась покончить с собой, поскольку всегда находились причины жить. Сначала у нее появился свой салон «Йуме»; потом оставались подруга Наоко, возлюбленный Цурумацу; наконец, этот «Антёку-Ро». Теперь ничего этого нет, все погибло и в жизни ее больше ничто не удерживает. Наступил такой чудовищный момент, когда у нее больше причин умереть, чем держаться за жизнь. К этому времени Окити поняла, что успела расстаться и со страхом перед самоубийством. Он прошел, подавленный тяжким бременем постоянной бедности, вечных болезней и невыносимого одиночества, отделаться от которого у нее нет ни единого шанса.

А дни шли за днями, и мысль о самоубийстве стала для нее навязчивой идеей. Она принялась планировать собственную смерть. Благородный способ «сеппуку», известный с древних времен, когда человек вспарывает себе живот мечом, совершенно для нее неприемлем — в жизни не могла обидеть ни одно существо, даже вздрагивала, подумав о «сеппуку». Отвергла и повешение; хотелось умереть спокойно, чтобы лицо при этом не исказилось страшной маской смерти.

И пока Окити размышляла, как лучше всего уйти из этого мира, ей снова начали сниться забытые сны. В них было много воды, она словно смыкалась у нее над головой, увлекая вниз, в неизвестную, непостижимую бездну… Вода эта казалась черной и совсем спокойной, навевающей умиротворение… Сон повторялся из ночи в ночь, словно кто-то свыше пытался передать ей некое послание. «Ну конечно, — внезапно осенило Окити, — я умру под шум морских волн!»

Нахлынули приятные воспоминания детства и юности, когда она проводила много счастливых часов на берегу моря. «Как радовались мы с Наоко, играя у самой кромки воды! — с грустью вспоминала Окити. — А волны омывали наши ноги, и чайки громко кричали высоко у нас над головами». Морской берег стал для подружек убежищем, куда они скрывались всякий раз, когда хотели поделиться чем-то сокровенным или просто побыть вдали от многочисленных шумных семейств в домиках с картонными стенами и в комнатах, не имеющих замков.

А весной и летом 1855 года за ней начал ухаживать Цурумацу, все это было рядом с морем, и морской пейзаж и шум прибоя стали самыми приятными воспоминаниями об их романтических встречах. Ну а потом, когда в ее жизни все померкло, именно сюда, к морскому берегу, она прибегала, чтобы скрыться от людей и хотя бы на время забыть о своем позоре. Ведь она в глазах всех Тодзин Окити — «наложница иноземного дьявола»…

В те далекие годы ей не всегда удавалось выбраться к морю, где она любила проводить ночи в полном одиночестве. Ветер раздувал и путал волосы, а она плакала по своему жениху Цурумацу и в страхе думала о том, где он сейчас и кто рядом с ним. В такие ночи ей так нежеланно было возвращаться к Тоунсенду Харрису, партнеру по незаконной, безнравственной связи…

Да, ее любимое море и песок никогда не подводили, всегда утешали и успокаивали в трудные минуты. Видели ее и счастливой, в детстве и ранней юности, и в горести и печали — позже. Для нее вполне естественно пойти к морю, чтобы оно забрало ее из мира, где она больше не может жить. Она сделает это 25 марта, в день рождения своей любимой подруги Наоко. Вот и будет, умирая, вспоминать счастливые дни своей жизни — именно в этот день подругам частенько удавалось сбегать из дома и проводить время так, как хотелось.

За неделю до намеченной даты Окити начала старательно и очень серьезно готовиться к смерти. Она ощущала странную, неестественную легкость на сердце, чуть ли не веселье, словно ей предстояло какое-то радостное событие, наподобие свадьбы или рождения ребенка. Глаза ее затуманились печалью — она вспомнила два случая в своей жизни, когда головокружительная подготовка к радостному событию заканчивалась горем и слезами: это ее не-состоявшаяся свадьба с Цурумацу (а сколько смеха и веселья было в те дни!) и рождение последнего ребенка Наоко.

«Нет, нехорошо думать так, как будто мне предстоит готовиться к свадьбе или появлению на свет малыша, — резонно рассудила Окити. — Лучше буду считать, что собираюсь в далекое путешествие». Она наденет удивительной красоты кимоно, белое с золотым. То самое, которое в свое время должно было стать ее свадебным нарядом. Все эти годы Окити бережно хранила его на дне старого деревянного сундучка, с которым никогда не расставалась — перевозила его с места на место вместе с другими вещами, куда бы ни направлялась.

Сейчас Окити достала драгоценное кимоно из заветного сундучка и принялась медленно разглаживать пальцами золотые листья, тонкими нитями вплетенные в плотный белый сатин. Болезнь, конечно, иссушила ее тело — теперь кимоно не будет так красиво смотреться на ней, как прежде. Но это не имеет значения, главное, что ей наконец-то представился случай надеть его.

В тот день Окити долго и внимательно рассматривала свое отражение в грязном треснувшем зеркале. На нее глядела незнакомая стареющая женщина, с седыми волосами, впалыми щеками, обвислой желтой кожей и безжизненным взглядом усталых глаз. Она расплакалась от обиды и собственной беспомощности: превратилась в старуху… ничего в ней не осталось от былой красавицы, неизменно элегантной и грациозной, которой всегда завидовали женщины в Симоде. Окити поняла, что приняла верное решение: ждать дольше не имеет смысла.

А как здорово, что отпадает ежедневная необходимость заботиться о том, где раздобыть хоть немного еды! Уходят все земные тревоги, не нужно будет ни дышать, ни думать, ни чувствовать… Она войдет в то царство, где ее уже ждут те, кто всегда любил ее и любит до сих пор.

Двадцать четвертого марта Окити в последний раз посетила могилы Наоко и Цурумацу. Там она рассказала подруге и жениху о своем решении принять смерть и желании поскорее воссоединиться с ними. Пока она говорила, пасмурный день вдруг начал меняться на глазах: небо прояснилось, и яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, заплясали на могилах. Окити поняла, что подруга и возлюбленный счастливы, и сама обрадовалась столь доброму знаку — купалась в счастье оттого, что ее решение одобрено.

Итак, сомнений у нее уже не остается… Окити ощутила удивительную легкость на душе, граничащую с эйфорией. В последнее время ей часто становилось трудно дышать и она мучилась от постоянных болей в печени; но сейчас, окрыленная, она ничего этого не замечала. У нее остается всего один день, и она не собирается тратить его на проблемы собственной плоти. Какие это все мелочи по сравнению с ожидающей ее вечностью!

Никто не заметил, как она появилась в поселке и, проходя по улочкам, в последний раз навестила все те места, которые много значили в ее жизни. Окити считалась затворницей и местной диковинкой, и, если раньше за ее спиной вечно перешептывались злые языки, постепенно люди привыкли к этой непостижимой женщине, с таким ярким и необычным прошлым. Теперь никто не плевал в ее сторону и не обзывал ее обидными именами, как прежде, даже дети.

Наступило 25 марта; день выдался мрачный, небо затянули серые тучи. Окити обрадовалась этому: такая погода создавала нужную атмосферу и вполне соответствовала тому событию, которое должно произойти вечером. Когда над поселком сгустятся сумерки, Окити отправится к берегу моря. В это время все жители Симоды уже у себя дома: одни ужинают, другие готовятся ко сну.

Окити умышленно выбрала именно это время суток, не желая, чтобы хоть одна живая душа увидела ее в роскошном праздничном кимоно из белого сатина, щедро расписанном золотыми листьями. Весь день она провела, подготавливаясь к вечеру: мыла голову, долго укладывала волосы, потом несколько раз перевязывала пояс на кимоно, чтобы выглядеть идеально. Наконец, когда все было готово, с нетерпением принялась ждать наступления вечера.

Как только на улице стемнело, она в последний раз отправилась к берегу моря, сжимая в руке бутылочку саке. Именно этот огненный напиток столько лет поддерживал в ней бодрость духа… а эта бутылочка куплена на последние оставшиеся у нее деньги.

Несколько часов она просидела на песке, сознательно напиваясь и ощущая босыми ногами прохладный, чуть влажный морской песок. Глоток за глотком, постепенно Окити набиралась сил и храбрости, чтобы совершить последний бросок и погрузиться в воду. Перед ее мысленным взором проносились образы давно умерших людей. Сперва она вспоминала их и думала о своих любимых, но постепенно от выпитого саке мысли ее стали заторможенными и она начала плохо соображать, что с ней происходит.

Увидела отца, строгого и властного мужчину, потом мать, скромную женщину: постоянно держалась в тени и неизменно пыталась спасти дочь от гнева супруга. Потом появилась Наоко, веселая, жизнерадостная девушка, с забавной щербинкой между зубами, полная энергии и пышущая здоровьем… Какой нелепой, несовместимой парой казались они со стороны — низенькая, пухлая и неуклюжая Наоко рядом со стройной, изящной Окити. Зато какой сильной и верной оказалась их дружба!

А вот и ее Цурумацу… любовь их была глубокой и трагичной. Боль расставания, затем воссоединение и, наконец, последняя потеря — все это так живо и с такой ясностью развернулось перед Окити… Цурумацу предстал перед ней молодым и здоровым — для нее он навсегда останется юным… Наверное, потому, что у него не было возможности состариться. Окити вспомнила, как вместе они мечтали о семейной жизни, строили планы на будущее, каких красивых детишек себе представляли… И судьба жестоко растоптала, сокрушила все эти мечтания и надежды! И все только потому, что один очень влиятельный и властный господин когда-то увидел ее, выходящую из купальни…

Когда Окити подросла, то стала замечать свою необычную красоту. Сначала девочка почувствовала, что не заслуживает такой награды, собственная непохожесть на других в поселке серьезно пугала ее. Она не знала, какую цену ей придется заплатить впоследствии за эту красоту, и это ее уже тревожило.

В конце концов именно красота разрушила и уничтожила ее жизнь, а потом пропала и она, оставив Окити больной, стареющей женщиной, бедной и одинокой. Какой тогда смысл в этой неземной красоте?! Отец был прав, когда говорил, что бедный человек должен рождаться простым и незаметным, как все его соседи, чтобы прожить спокойную жизнь. Красивой девочке стоит появляться на свет только в богатой и влиятельной семье, которая смогла бы защитить ее от всех невзгод и со временем найти достойную пару красавице.

Окити потеряла всех, кого любила и о ком заботилась, теперь ей оставалось лишь горевать о них. Но скоро, очень скоро все изменится — она снова воссоединится с ними. Они будут ждать ее, и она наконец отыщет в их искренних объятиях тепло и надежное убежище. Уже видела она их души, они окружали ее со всех сторон, манили к себе, звали в свой мир — туда, где не существовало боли, злобы, зависти, а были только любовь и счастье.

Она медленно встала и направилась к морю. Вода с легкостью и прохладой принимала ее тело, а она шла все дальше… Еще немного — и вода сомкнется у нее над головой… На лице Окити появилась блаженная улыбка… она уже видит милые, знакомые лица — Наоко, родителей, Цурумацу… Еще чуть-чуть — и они коснутся ее руками, они ждут ее…

«Уже скоро… еще два шага — и я дома», — пронеслось у нее в голове. Она разжала губы и глубоко вздохнула… Воздух покинул легкие, а на его место ворвалась вода, вытесняя из тела остатки жизни…