Бабочка на ветру

Глава VIII

— Окити, Окити! Очнись, приди в себя! Это же я, Цурумацу!

Она слышала эти слова сквозь туман, и ей показалось, что Цурумацу зовет ее откуда-то издалека. На этот раз Окити быстро пришла в себя; одна часть ее стремилась поскорее избавиться от этих объятий, исчезнуть, но другая не желала прощаться с Цурумацу, нет, — как можно дольше испытывать прикосновение его нежных и одновременно таких сильных рук… Наверное, надо повременить с освобождением — ослабла настолько, что не хватало сил подняться самостоятельно. Пока она старалась прийти в себя, Цурумацу снова заговорил:

— Не надо бороться со мной, Окити, не стоит. Я пришел рассказать тебе о том, что случилось с Наоко…

Он еще не кончил говорить, когда Окити ощутила, как ледяные пальцы ужаса сжали сердце; от этого она быстро пришла в себя — все остальное казалось сейчас таким малозначительным и несущественным… Самое главное — поскорее узнать все о подруге.

— Что случилось с Наоко? Скажи мне, Цурумацу, не томи!

— Позавчера, рано утром у нее начались роды, очень тяжелые. Повивальная бабка никак не могла справиться с ребенком — неправильно лежал в утробе, пришлось ей изрядно помучиться. А вчера у Наоко открылось сильное кровотечение. Не знаю, как и сказать тебе, Окити, сам отказываюсь в это верить… Наоко больше нет, она скончалась сегодня утром.

Волнение Окити, нараставшее с каждой секундой, достигло максимума, и взрыв его походил едва ли не на вздох облегчения — сама поразилась такой реакции на услышанное. Спокойно стояла на месте, холодная и бесстрастная, и слова Цурумацу, казалось, не ошеломили ее. Видимо, интуиция не обманула ее и она стала горевать о подруге задолго до рокового утра.

И все же не верилось, что Наоко больше нет… этого просто не может быть! Последний раз, когда они виделись, наверное, недели две назад — подруга смеялась, как всегда, живая, веселая, вовсе и не думала умирать! Не может человек просто так умереть — этому предшествуют какие-то знаки, предупреждения. Нет, надо самой все увидеть, прежде чем она смирится с судьбой и примет такое непоправимое событие, как эта смерть…

Молча, словно в трансе, выпрямилась и принялась неспешно приводить в порядок волосы, кимоно, расправляя помятую одежду. Итак, она отправляется в дом Наоко, а стало быть, должна выглядеть безупречно — ведь той хотелось, чтобы было именно так: Наоко всегда гордилась грацией и элегантностью подруги, а как ей нравилось на ней сине-красное кимоно — именно эти цвета у Наоко самые любимые… Окити представила, как придет в дом подруги и та лишь расхохочется над ее серьезностью и печальной торжественностью: все это самый обыкновенный розыгрыш, шутка…

Цурумацу попытался остановить ее, но она решительно отвела его руку и смело двинулась в путь, а вслед ей неслись грустные слова:

— Прошу тебя, Окити, не ходи туда — эти люди обидят тебя! Начнут сыпать оскорбления, тебе очень больно будет… Наоко больше нет, и ты для нее уже ничего не в силах сделать.

Но она не слушала его, не желала слушать. Никто, даже Цурумацу, не поймет, насколько важной в жизни Окити была и остается единственная подруга.

По обе стороны маленького дома, где жила Наоко с мужем и двумя детьми, ярко горели два огромных белых бумажных фонаря, на каждом выделялись крупные черные буквы, означающие фамилию усопшей и слово «траур». Да, траурные фонари и на них имя Наоко… все, что ей рассказали, правда: Наоко умерла, рожая третьего ребенка — того, которого так не хотела! Некоторое время Окити как загипнотизированная стояла перед этими черно-белыми фонарями, символизировавшими смерть, и они словно насмехались над ней, дразнили ее… Надо сделать хоть шаг вперед, но нет, ее не хватает на это, накатывает волна слабости, разливаясь по всему телу…. Кажется, снова сейчас потеряет сознание… В последнее время обмороки участились — состояние всего организма сильно ухудшилось, это ясно и ей самой.

— Боже милостивый, — взмолилась Окити, — не позволяй мне упасть в обморок! Дай мне силы переступить порог этого дома, в последний раз увидеть лицо подруги!..

Теперь у нее начался приступ тошноты, пришлось оставаться на месте, ожидая, пока пройдет. Перед глазами все поплыло, но все же ей удалось различить отца Наоко; вышел из передней двери дома и теперь направлялся прямо к ней… Вознамерилась было выразить ему соболезнование, но слова застряли в горле, когда увидела его поближе: отец Наоко явно недоволен появлением Окити рядом с домом дочери; лицо его исказилось от ненависти. Еще бы, Тодзин Окити посмела оскорбить своим присутствием святость жилища дочери! Никто ее сюда не приглашал, не ждали ее здесь! Наоко не нуждалась в прощании с такой женщиной, как Окити.

Сакамати-сан качал Окити на коленях, когда та была ребенком; давал ей первые уроки оригами, помогал мастерить журавликов из бумаги, которых тысячами делали японские дети в те годы и так продолжают до сих пор. Эти бумажные журавлики символизировали мир и покой, и маленькой Окити нравилось смотреть, как они покачиваются целыми стайками, развешанные по всей ее с сестрой комнате.

Как мог он отвернуться от нее в такой момент, как нашел в себе силы отказать во вполне законной просьбе — в последний раз принести дань уважения единственной подруге?! Казалось бы, такое горе, напротив, должно бы сплотить их… Но она все-таки попросит разрешения войти в дом и положить цветы на бездыханное тело подруги, он не откажет ей в этом…

Окити опустилась перед ним на колени — жгучее ее желание сказать Наоко последнее «прости» пересилило и стыд, и чувство собственного достоинства. Никогда ведь больше не увидит ее простое, такое любимое лицо… Если надо, будет умолять его, унижаться, лишь бы он смягчился и сменил гнев на милость! Так она и поступила:

— Пожалуйста, Сакамати Одзи-сан, позвольте мне сказать свое «сайонара» Наоко! Обещаю вам, что накрою голову и спрячу лицо — никто меня не узнает. Меньше всего мне хотелось бы опозорить ваше семейство своим присутствием!

Но ее слова не тронули его ледяного сердца — не пустил он ее в дом.

— Уходи прочь, Тодзин Окити, тебе здесь не место! Не прибавляй моей семье боли и страданий. Мы и так в глубоком трауре, с нас этого довольно. Уходи! — мрачно произнес он.

Окити поняла — переубедить этого упрямца не сможет, не суждено ей попрощаться с подругой. Она повернулась и пошла куда глаза глядят. А слезы катились по щекам, оставляя неприметные бороздки в толстом слое пудры, которой стала пользоваться Окити, чтобы скрыть болезненную бледность. Мучили ее хронические недуги, и это, конечно, отразилось на внешности.

Цветы, которые несла Наоко, выскользнули у нее из руки и упали на пыльную дорогу. Вскоре их нежные лепестки втопчутся в грязь ногами тех, кто шел попрощаться с Наоко, — к ее дому уже устремилась вереница скорбящих. Окити грустно смотрела на то, что осталось от ее букета… Вся ее жизнь напоминала лепестки этих цветов. Когда-то красивая и счастливая, она так же безжалостно растоптана жестокими, бессердечными людьми. Теперь само существование ее стало такое же — отвратительное и никому не нужное…

Она устремилась прочь от дома Наоко; шла напрямик, не обращая внимания ни на осуждающие взгляды женщин, попадавшихся ей навстречу, ни на их оскорбления. А сплетницы, ничуть не стыдясь, даже не считали нужным понизить голоса или перейти на шепот — пощадить чувства несчастной. Кто-то даже возмущался: такой уважаемый человек, как Сакамати-сан, вдруг позволил подойти к дому своей дочери этой развратной женщине — не иначе выжил из ума.

В тот вечер Окити долго и бесцельно бродила по Симоде, чуть с ума не сходя от горя и отчаяния. Наконец, измученная, добрела до берега моря — здесь найдет пристанище и покой. Прилегла на большом камне, который хорошо помнил Наоко, — часто приходили они сюда и проводили здесь вечера. Окити на ощупь принялась искать то самое место на скале, где они с Наоко вырезали свои имена на камне.

— Подруги навек! — рассмеялась тогда Наоко, а ветер ласково трепал ее волосы.

Нащупав заветные буквы, Окити почувствовала некоторое облегчение и немного успокоилась. Пальцы ее нежно водили по извилистым бороздкам, оставленным на камне ножами двух неразлучных подружек. Все же осталось у нее что-то на память о Наоко, чего никто не сможет отобрать никогда. А если заглянуть в будущее: что произойдет через много-много лет, когда ее уже не будет здесь, на земле?.. Эти буквы все равно останутся на камне; люди, представила она, приходят сюда и дивятся — кто вырезал их, когда и зачем? Но им все равно неведомо о той минуте, когда Наоко достала ножик и торжественно объявила: «Сегодня мы оставим свой след на этой скале — нашем самом главном владении, — чтобы стать подругами и сестрами навек!»

А может, никого и не удивят эти корявые буковки… незнакомцы, пожимая плечами, просто пройдут мимо; так никто никогда и не узнает о трогательной клятве, что дали здесь две девочки, две подружки, пообещавшие никогда не расставаться и вечно любить друг друга.

«Можно подумать, что наша клятва могла что-то изменить и все люди и события становились бы такими, как нам того хотелось. Если бы такие мечты сбывались, на земле давно уже царили бы любовь и счастье», — с грустью думала Окити. В этот вечер ей не хотелось возвращаться в свой салон; она лишь на секунду подумала о том, кто закроет парикмахерскую, пересчитает дневную выручку, внесет записи в книгу; наконец, утихомирит недовольных редких клиентов… и тут же отбросила эти мысли. Все равно, не важно, что там может случиться, по крайней мере сегодня, — будь что будет, пусть даже воры украдут все ее деньги. Уснуть бы здесь же, на морском берегу, на их с Наоко скале, и пусть прошлое хотя бы на время избавит ее от страданий…

Улеглась на жесткий камень; неровные его края тут же больно впились в тело, но она ни на что не обращала внимания, ей даже понравились эти ощущения — что-то вроде телесного наказания, хоть чуточку притупляет душевную боль. К тому же сегодня, когда она так страдает, несправедливо отправляться спать на мягкое, теплое ложе. Чернильно-черное небо распростерлось над ней, усеянное мириадами мерцающих звездочек-искорок. «Хорошо бы превратиться в такую волг звезду, — задумалась она. — Стать свободной и умчаться ввысь, прочь от земной суеты…»

Мечтательно глядя в небо, заметила вдруг, как одна звезда начала падать, оставляя за собой огненный след… Только не долетела до горизонта, а, словно набравшись сил, изменила направление полета и скоро скрылась где-то вдали… Окити внимательно следила за падающей звездой, и у нее стало удивительно спокойно на душе, в голову пришла замечательная мысль: это дух Наоко явился к ней в таком виде, чтобы сказать последнее «прощай», — ведь сама она теперь наконец свободна и пребывает на небесах. Так не надо больше грустить и печалиться — подруга ее теперь счастлива: избавилась от земных мучений, которым подвержено бренное человеческое тело.

Припомнился ей один из вечеров, который они провели вместе, — незадолго до того рокового дня, когда на Окити обратил внимание Тоунсенд Харрис и решил забрать девочку к себе. Подруги лежали здесь же, на камнях, и смотрели в небо, ожидая, когда упадет звезда, чтобы загадать желание. Потом Наоко повернулась на бок и, вздохнув, заговорила: «Как бы мне хотелось очутиться там, наверху, и самой превратиться в звезду! А тебе не хочется? Ты только взгляни на них — они ни о чем не задумываются, и им не нужно тревожиться за свое будущее». Окити шутливо дернула ее за прядку волос. «Ну ты и мечтательница — ишь выдумала! Нет, мне туда почему-то не хочется… пусть уж здесь, на земле, жить полной жизнью…»

Наоко надула губы и задумчиво произнесла: «Это только потому, что тебе удалось отыскать любовь своей жизни — Цурумацу». Окити в шутку бросила в сторону подруги пригоршню песка, и обе надолго замолчали.

Первой тишину нарушила Наоко — внимательно посмотрела на подругу, словно никогда прежде ее не видела, и серьезно спросила: «Окити, а ты ни разу не задумывалась над тем, как тебе поступить со своей жизнью? То есть… не чувствовала ли, что способна на многое и можешь стать знаменитой? Я-то не считаю, что выйти замуж за плотника — это именно то, чего ты заслуживаешь. Только посмотри на себя: такая красивая, элегантная, грациозная… явно не подходишь для жизни в Симоде — ты же принадлежишь к лучшим, к высшим, твое место не здесь! Тебе никогда не хотелось уехать в Эдо и там выучиться на певицу или актрису? Сразу стала бы известной… у тебя все получилось бы, я уверена!» — «У меня?! — ответила ей тогда удивленная Окити. — Да ты с ума сошла!»

«Да нет, я серьезно, — настаивала Наоко, — у тебя есть все, чтобы стать великой артисткой: красота, слух, мелодичный, приятный голос… и такая осанка! А теперь взгляни на меня: глаза как щелочки, щеки пухлые, да еще кожа какая-то негладкая, вся в рытвинах, нос плоский, а голос… лучше не вспоминать… как будто лягушка квакает. Все, что у меня есть, — так это жгучее желание стать актрисой. Но данных-то вовсе никаких, увы и ах!»

Но Окити лишь рассмеялась над подругой — Наоко говорит все это просто так, чтобы хоть чуточку скрасить их нудную, однообразную жизнь в Симоде. «Нет-нет, Наоко-тян, это все не для меня — слава, известность, богатство… Ведь при этом просто становишься чьей-то собственностью. На тебя постоянно бросают жадные, плотоядные взгляды, тебя обожают, но ты зависима и должна расплачиваться за то, чтобы твой успех не прервался. Помнишь те времена, когда я была „восходящей звездой“ в мире гейш, таком блистательном и заманчивом? А на самом деле словно пребывала на игровой площадке для богатых и известных мужчин — всего лишь их игрушка, живая кукла. И там действовали те же законы: они должны постоянно восхищаться мною, любоваться, обожать меня… иначе там не удержишься». И умолкла — не забыла, как не могла спать по ночам, а когда удавалось заснуть, вдруг просыпалась в страхе и холодном поту. Все мерещилось ей, что скоро настанет день, когда она все же сорвется с вершины, ее перестанут замечать и впереди у нее останется лишь мрачное и совершенно неясное будущее. «Нет, такая жизнь явно не для меня!» — подытожила тогда Окити.

Даже передернуло ее от одной мысли о тех днях, что давно прошли и остались только в памяти. Да, головокружительное это было время в ее жизни… но слишком уж непредсказуема судьба гейш. Наоко не права в своих суждениях: не стремится она к славе, известности, не считает это главным в жизни. Ей бы поскорее выйти замуж за своего плотника и раствориться в быту, стать верной женой и доброй матерью. И все в ее жизни тогда будет мирным, спокойным, а главное, предсказуемым. Не нужен ей блеск в мире гейш, где постоянное соперничество, все ненавидят друг друга и стараются занять твое место. «А сама ты что мне расскажешь, Наоко? Кем ты мечтаешь стать?» — повернулась она к подруге.

Взгляд Наоко устремился куда-то вдаль. «Я… мне хотелось бы совершить какой-нибудь невероятный поступок… что-то необычное, почти невозможное… сразу и не придумаешь. И чем безумнее на первый взгляд этот поступок, тем даже лучше! Что-нибудь скандальное… такое, о чем заговорили бы все в округе. Может быть, выйти замуж за иностранца и уехать вместе с ним из Японии, к нему на родину… И пусть потом обо мне в Симоде говорят только шепотом… ну, сама понимаешь, что тогда обо мне подумали бы. И местные завистницы шептали бы: „Эта бесстыжая Наоко… надо же, сбежала с иностранцем! Уж наверняка из этого ничего хорошего не выйдет!“» И постаралась изобразить главную «блюстительницу нравов» в поселке — известную сплетницу по имени Сиба Оба-сан. Получилось у нее настолько похоже, что обе подружки, согнувшись пополам, долго хохотали, а потом, не в силах остановиться, еще минуты две беззвучно катались по песку, пока у них не заболели бока.

«Бедняжка Наоко, — горестно подумала Окити, — ничего подобного ей так и не удалось совершить за свою короткую жизнь…» Мысли ее понеслись дальше, и она вспомнила Тоунсенда Харриса; Сёдзи И кеда, который до сих пор работал в консульстве, год назад сообщил ей, что Харрис умер у себя на родине после тяжелой и долгой болезни. Тогда она удивилась тому, как расстроили ее эти печальные новости: ведь этот человек разрушил всю ее жизнь ради своей прихоти. «Что ж, наверное, это вполне естественно, — утешала себя Окити в те дни. — Грущу по умершему человеку, которому прислуживала целых пять лет и с которым была близка. Нет ничего странного в моих переживаниях».

Сёдзи рассказал ей и о том, как проходила у них в консульстве заупокойная служба в память о Харрисе-сан. В течение трех дней был приспущен национальный американский флаг. Разумеется, никто не вспомнил о Тодзин Окити и о том, какую помощь она оказывала Тоунсенду Харрису на протяжении пяти лет. Она человек малозначительный, ею вполне можно пренебречь. Иногда она спрашивала себя, вспоминал ли он ее, когда лежал на смертном одре за тысячи миль отсюда. Пожалуй, нет, ведь она была лишь его капризом, развлечением, ее вырвали из семьи, лишь чтобы скрасить его временное пребывание в Японии.

Но это все в прошлом, а сейчас… она подумала о Цурумацу: может, хватит сопротивляться, сражаться с собой и пойти к нему? Ослабла она, все труднее одной справляться с делами, нужна надежная мужская рука. И Наоко мечтала, чтобы они простили друг друга и помирились, и умерла бы спокойно, если бы знала, что подруга снова счастлива рядом с любимым человеком… «Завтра, решила для себя Окити, — сама пойду к Цурумацу, если он, конечно, все еще согласен принять меня. Может быть, я заблуждалась и у нас все снова получится… Кто знает, не исключено, что нам удастся вернуть хоть частичку волшебства, которое окружало нас раньше».

Где-то очень далеко, почти у самого горизонта, засветился огонек на одинокой рыбацкой лодке. Глаза Окити следили за этим крохотным светлым пятнышком, а оно то исчезало из виду, то снова появлялось, покачиваясь на волнах вместе с лодкой. Что делает этот неизвестный рыбак в море так поздно? Она попросила небеса — пусть он вернется в свой дом целым и невредимым.

Как и все жители Симоды, Окити и ее семейство существовали за счет моря, вернее, его даров. Наверное, не было в селении семьи, которая не потеряла хотя бы одного человека в бурном море. Рыбаки погибали в штормах, тонули в разбушевавшихся волнах — и все вполне объяснимо. Окити вспомнилось детство: когда ей было пять лет, ее любимый дядя впервые вышел в море один; он покрасил лодку в красный цвет и нарисовал на борту голубого карпа. «Будет подчеркивать мое величие, — пояснил дядя, когда выходил в море. — Сейчас чувствую себя так, будто я самый настоящий сёгун, а этот карп — мой родовой герб». Он столкнул лодку на воду, а на могучем плече у него покачивалась грубая холщовая сумка-мешок с его любимыми рисовыми шариками, которые специально по такому случаю приготовила его мать.

Говорили, что дядя Йоси по праву считался самым привлекательным юношей и завидным женихом в Симоде. Не было в селении женщины, которая устояла бы перед его красотой; при одном виде Йоси у девушек взволнованно трепетали сердца. Но он не собирался жениться и назло всем оставался холостяком. Когда ему исполнилось двадцать три года, встреч с ним искали все матери девушек, которых уже можно выдавать замуж, — как говорится, на любой вкус. «Вы только посмотрите на моего сына, — жаловалась его мать всякому, кто соглашался ее выслушать. — Любая девушка могла бы принадлежать ему, выбирай кого хочешь. Так нет же, и думать не желает о женитьбе, а вместо этого целыми часами занимается своим рисованием!»

Через несколько часов после того, как дядя Йоси вышел в море, разразился страшный шторм: волны бушевали и с яростью обрушивались на берег, угрожая снести все в округе. Жители Симоды попрятались по домам, а те, кто знали Йоси, молились о его благополучном возвращении. На следующий день, когда буря стихла и засияло солнце, нигде в море не увидели ярко-красной лодки. Возвращения Йоси ждали каждый день, но он так и не появился.

Отец Окити организовал поиски отчаянного романтика, призвав на помощь пятерых опытных рыбаков. Но тщетно они избороздили море возле Симоды вдоль и поперек — так и не нашли ни следов самого Йоси, ни его лодки с нарисованным на борту карпом. Наконец, когда стало ясно, что Йоси не вернется, рыбакам пришлось признать, что он погиб во время шторма. Видно, лодку его разбило о камни, а сам он утонул. Море, которое он так любил и прославлял всю свою жизнь, заставило его замолчать навеки.

Это была первая смерть, с которой пришлось столкнуться Окити, и она упрямо отказывалась верить в гибель дядюшки. Сочиняла всевозможные истории: лодка дядюшки Йоси случайно изменила курс, и он приплыл в красивую страну, расположенную на чудесном острове, где и живет счастливо, веселый и жизнерадостный, как всегда. Очень ей хотелось верить, что рано или поздно дядюшка вернется, и не один, а с красавицей женой, принцессой того самого неведомого острова. Иногда в фантазиях Окити дядюшку спасал проходивший мимо корабль. Его забрали с собой в далекую заморскую страну, где у него началась новая, богатая и счастливая жизнь. Теперь у него есть все то, что не могла ему предложить скучная, обыденная Симода. Окити и думать не хотела о том, что, возможно, Йоси просто утонул во время внезапной бури.

Пока все члены семьи горевали по поводу безвременной кончины Йоси, одна Окити утешала себя: жив он, и в его новой, распрекрасной стране сбываются любые мечты и все люди счастливы. А по прошествии многих лет — Йоси так и не объявился — она сочинила для себя новую историю: дядя получил страшный удар по голове и потерял память. Окити упрямо продолжала верить, что он жив и здоров, только там, очень далеко, на другом конце земли, не имеет возможности дать о себе знать.

«Странно, почему именно сегодня я вспомнила про дядюшку Йоси», — думала Окити, наблюдая за далеким огоньком на чьей-то рыбацкой лодке. Нет, вовсе не потеряла она свою единственную подругу Наоко, — та ждет ее где-то в этом огромном, великолепном небе… Для нее исчезли все заботы мира, и сейчас она снова молода и счастлива.