38

Не красива… Первое, что я заметила. И в груди разлилась какая-то теплая умиротворяющая легкость, даже в голове кристально зазвенело. Не красива… Не красива!

Нет, принцесса Амирелея не была уродиной в полном смысле этого слова. Гихалья, пожалуй, назвала бы ее неказистой. Простое открытое круглое лицо, невысокая полная фигура. Она не была безообразной толстухой — в принцессе ничего не было слишком. Ни чрезмерной полноты, ни чрезмерной низкорослости, ни чрезмерного уродства. Но и не находилось ничего, чем бы эта девушка могла бы блеснуть. Разве что волосы. Светлые, золотистые, с легкой рыжинкой. На фоне асторок и других здешних женщин, большей частью темноволосых, принцесса Амирелея, безусловно, выделялась.

Синяя юбка с пышными оборками была частью воздушного платья на широких бретелях с глубоким вырезом на пышной груди и открытыми плечами. Талию принцессы немилосердно обхватывал широкий металлический пояс, в котором искаженно отражался и сад, и я сама. Казалось, ей было нечем дышать, но необходимого изящества эта деталь не добавляла. Скорее, наоборот. Вместо того, чтобы сузить талию, этот нелепый аксессуар подчеркивал ее впечатляющий объем. Делал фигуру грузной и массивной.

Принцессе не шел этот цвет — слишком яркий. Он будто убивал ее, затирал. А драгоценности, которыми она была буквально увешана с головы до ног, лишь усиливали это чувство. Они казались несовместимыми: принцесса и ее роскошный наряд. Будто он предназначался для кого-то другого. Кого-то более… подходящего. Из-за этой нестерпимой синевы ее чистые голубые глаза смотрелись блеклыми и какими-то стеклянными. А, может, не из-за платья… У принцессы Амирелеи был совершенно безжизненный взгляд, стерильный, словно дистиллированная вода. Он приковывал и одновременно пугал, словно скрывал за собой пустоту.

Не знаю, что я должна была сделать. Меня никто никогда не наущал на этот счет — Разум всеми силами старалась избежать этой встречи и не давала никаких инструкций. Наверное, я должна была как-то поклониться принцессе, выразить почтение, но позвоночник будто стал стальным стержнем — не согнуть. И я не шелохнулась. Стояла, закаменев, прижимая к себе зажатые в руках туфли.

Амирелея бесстрастно оглядела меня с ног до головы:

— Почему ты босая? — у нее был приятный мягкий голос. Такой же ровный, как и взгляд.

Я глупо молчала, не знала, что ответить. И вправду, теперь это не имело никакого смысла. Я наспех обернулась на пташек в фонтане, тут же обулась:

— Боялась, стук каблуков спугнет этих птиц. Хотела посмотреть на них.

Маленькие розовые губы принцессы чуть дрогнули в улыбке, но лицо, тут же, снова закаменело:

— Мне тоже нравится смотреть на них. Они очень милые. — Она неспешно прошла к чаше фонтана, намочила кончики пальцев. Птицы не обратили на нее никакого внимания. — И совсем не пугливые.

Я лишь кивнула. Наверное, стоило скорее уйти, но теперь я не хотела, медлила. Все разглядывала ее украдкой. Сама не понимала зачем. Наверное, от растерянности. Я смотрела на ее подол, на синие оборки, осознавая, что все эти глупые суеверия открылись сущим пшиком. Я была права — это не значит ничего. Ни-че-го. Ничего, кроме конечной точки. И как странно было стоять тут рядом с ней, с той, кто через неделю станет его законной женой…

Амирелея повернулась ко мне:

— Кто ты такая? Я тебя здесь раньше не видела.

Я растерялась, не понимая, что отвечать. Но принцесса неожиданно ответила за меня:

— Ты не Тень. И не служанка. Ты одна из женщин повелителя?

В горле разом пересохло. Теперь я готова была провалиться. Мне было неловко перед ней. Но она произнесла эти слова так ровно и буднично, что стало не по себе. Теперь я искала в ее речах подвох. Я молчала, лишь нервно сглатывала вязкую слюну. Что она сделает? Влепит пощечину? Оттаскает за волосы? Прогонит? Прикажет убрать меня с глаз? Или просто скажет что-то колкое и неприятное? И будет права… в любом из этих жестов.

Амирелея неожиданно удовлетворенно кивнула, а ее спокойное лицо не дрогнуло ни единой черточкой:

— Ты очень красивая. Я рада.

Я с трудом разомкнула губы:

— Рады… чему?

— Что у повелителя такие красивые женщины.

Я думала, что ослышалась. Все ждала, что она тут же поправится, обратив реплику издевкой, но ничего не происходило. Принцесса Амирелея не выказывала ни малейшего признака волнения.

Я приблизилась на шаг:

— Вы рады?

Она вновь кивнула:

— Конечно. Я рада всему, что делает повелителя счастливым.

— И даже другим женщинам?

Меня уже не волновало, что я, наверное, не имею никакого права задавать подобные вопросы.

— Конечно.

— Разве вы не ревнуете?

Амирелея едва заметно повела бровями, но взгляд оставался таким же пустым, как прежде:

— Наверное, я бы ревновала, если бы имела на это право.

— Разве у вас нет этого права?

Она долго смотрела на меня. Будто водили по лицу кусочком гладкого стекла…

— Конечно, нет. Мой долг — служить мужу во всем. Так, как он пожелает. Моя жизнь — его жизнь. Мои желания — его приказы. Разве это не естественно?

Говорят, что нет для женщины участи хуже, чем участь жены асторца… Кажется, только теперь я начала это в полной мере понимать. Внутри этой оболочки, увешанной драгоценностями, за кристальными чистыми глазами была пустота, от которой даже повеяло космическим холодом. Может, принцесса Амирелея сама по себе была такой? Равнодушной, безразличной… Кто знает, какими они бывают, принцессы? Или это их проклятые Чертоги так изуродовали ее? Вытрясли собственные мысли и взгляды, заменив «нужными»? Ведь не одна законная жена не захочет делить своего мужа с другими, да еще и радоваться этому. Отринуть свои мысли и желания лишь в угоду тому, кому навсегда отдана. Это противоестественно. Ненормально. Неправильно… Я бы не смогла…

Принцесса снова опустила пальцы в чашу фонтана, взглянула на птичью стайку и неожиданно робко улыбнулась:

— Знаешь, ведь они все разные. Каждая из этих птичек. У каждой свой голосок и свой характер. Некоторым я дала имена. Вот эта, — она указала на золотистую, — Звоночек. У нее самый звонкий колосок. А вот эта, пестренькая, — Скромница. Она всегда ныряет в воду позже всех, самой последней. Словно стесняется. А вот эта, — она указала на ярко-малиновую, — Задира. Она всех задирает, и иногда в стайке случается настоящая драка. Знаешь, как они возмущенно пищат! А я их разнимаю…

Я слышала ее мягкий голос, будто через какой-то фильтр. Гулкий, раскатистый. И не могла оторвать взгляд от ее лица, которое будто засветилось какой-то внутренней радостью. Она стала такой милой, приятной. И повеяло таким невыразимым теплом, что почти защемило сердце. Как же мне было хорошо рядом с ней… Спокойно. С ней всегда было спокойно. И она всегда быстро привязывалась к любой дворцовой живности, будь то огромный страшный пес начальника охраны или случайная птаха, залетевшая на наш балкон или свившая гнездо в саду. Она любила давать им имена, говорила, что так они перестают быть никем…

Я мертвенно похолодела, чувствуя, как отчаянно заколотилось в висках, как дыхание застряло в груди, словно поперек горла поставили заслонку. Она изменилась за это время… но не настолько, чтобы можно было не узнать. Разве можно ее не узнать?

Я с трудом разомкнула губы:

— Климнера…

Загрузка...