Целители не лечат (СИ)

28 глава. Кейл Арнтор. Тайна Черного дракона

Кейл Арнтор

Если бы кто-то лет десять назад сказал мне, что я буду вспоминать о людях как о вредных светлячках, которых нужно отгонять от огня, я бы только усмехнулся. Но проклятие научило меня не улыбаться по-пустому. Я выстраивал вокруг себя стены — не потому что боялся мира, а потому что боялся себя самого. Эти барьеры были не для меня. Они — для других, чтобы никто не прикоснулся к тому, что живёт во мне и рвётся наружу.

Это было мучительное ремесло — выкладывать камень за камнем из холодной тишины и подковывать каждый выход штампом «не подходи». Я отнимал у себя всё лишнее: тепло, присутствие, шанс на случайную слабость. Проклятие забрало многое и оставило ровную пустоту: цвет у мира выгорел, даже запахи стали тусклее. Внутри — плоская, тяжёлая равнина, где ничто не рвало дыхание и ничто не заводило сердце. Желания утихли: зачем стремиться, если каждое усилие оборачивается осколками чужой боли?

Так продолжалось, пока в моём маршруте не появилась она — маленькая рассветная вспышка в сером коридоре академии. Сначала я раздражался. Её яркий свет резал глаза, он был чужд моему угольному миру. Слишком много света, слишком много шума: смех, быстрый шаг, та самая — не от мира сего — лёгкость, от которой люди обычно либо краснеют, либо злобно отворачиваются. Я старался её избегать. Но судьба, видимо, сочла мою осторожность скучной и устроила нам встречи.

Целительница попадалась мне на пути снова и снова — случайно ли, целенаправленно ли, неважно. Дважды я видел, как она смотрела на меня так, будто пыталась прочитать мысли. Пару раз мне казалось, что она следит. Думает, что я не замечаю? Смешно. Я вижу всё. Но видеть — не значит открываться. Я научился быть невидимым даже для собственного отражения.

А потом был тот случай на башне. Стоял, как обычно, один — и вдруг услышал её крик. Не крик отчаяния, не истерический визг, а короткий, острый звук, полный тревоги. Она беспокоилась обо мне. Я услышал и не поверил — слышать такое в свой адрес было невозможно, словно кто-то назвал моё имя вслух впервые за годы. В ушах застрял её голос: звонкий, прозрачный, как бьющийся хрусталь. Он… задел.

Её глаза — зелёные, большие, с искренним беспокойством. А волосы, словно золото, с пляшущими в них бликами солнца — налили меня цветом, которого я давно не видел. Свет, который я обычно отталкиваю и сжигаю от себя, вдруг обжигал иначе: не больно, а так, что хотелось плотно сжать веки и, может быть, позволить себе поморгать от изумления. Этот свет не просил ничего — он просто был. И в нём — странная правда: кто-то может смотреть прямо, не пряча глаз. Все другие именно так и поступали. Они меня избегали, обо мне шептались, винили даже в том, чего я не совершал. Да и пусть…

Я не хотел, чтобы она знала мою суть. Я не хотел, чтобы к ней прикоснулась моя тьма. Но судьба — упрямая ткачиха. Или же она сама носилась по академии, будто искала объятий. Объятия… слово, которое я отмерил и убрал в дальний ящик. И вот она — растянутая на ветру, чуть застигнутая, и я ловлю её. Не расчётливо, не холодно. Просто ловлю.

Когда её тело оказалось в моих руках, мир на миг сжалился и боль, сросшаяся с моей сутью, отступила в тень. Её аромат был как у белой розы — нежный и ядовитый одновременно. Опасный и мягкий, как тонкое лезвие, которое режет, но делает это аккуратно. Я почувствовал её дыхание у своей груди, и впервые за долгое время в меня вернулся какой-то звук — не зов, не рычание, а почти забытая мелодия, о которой я думал, что она исчезла навсегда. Но проклятие стремилось сожрать и её. Всех, кто подходил близко, ждала та же участь.

В этот момент я понял: мои стены уже не столько ограждают других от меня, сколько держат меня самого от неё. И это новое чувство — подозрительно живое — пугало сильнее проклятия. Потому что теперь за моими боронами стояло не только тяжёлое бремя, но и возможность — возможность быть тем, кто сможет ранить её, отнять свет, увести его в тьму.

Я стоял на краю башни и думал обо всём, не понимая, как одна девушка превратила мои мысли в полный хаос. Как вернуть всё на свои места? Как не навредить? Почему мне вдруг захотелось кого-то очень сильно защитить… защитить от самого себя? Ответа не было, потому что внутри что-то зашевелилось. Эгоистичное. Жадное. Хотелось повелевать судьбой, даже если это значит сгореть.

Бороться и отворачиваться становилось всё сложнее. Иногда я сам не понимаю, почему мчался к финишу — хотел победить. Зачем? Тогда не думал. Ревность, обида — всё то противное и чужое нахлынуло, когда Торн и Гримнир отняли места, дающие шанс приблизиться к… светлячку. Да, для меня она — лучик надежды. Единственная звезда на ночном небе. А вокруг — мрак моей души.

Нужно придушить в себе эту надежду и интерес к девушке!

Дверь комнаты распахнулась, и я лениво поднял взгляд на соседа. Он входил спиной и нёс на руках какую-то очередную девицу.

— Гримнир, я же говорил, чтобы ты не приводил сюда своих де… — слова застряли, когда он повернулся, и на его руках обнаружилась мило спящая Александра.

— Ну прости, Чёрный. Я хотел отнести её по нужному адресу, но старик опять на посту, да и проблем Снежинке не хотелось добавлять, — отозвался Илар, укладывая девушку на кровать.

Я промолчал, сжав челюсти до хруста. А потом неожиданно для себя выдал:

— Я не уйду!

Илар только ухмыльнулся — так, будто заранее ожидал этих слов.

— А я и не просил, Чёрный, — лениво отозвался он, но глаза… его золотые глаза слишком внимательно задержались на мне. Будто он пытался разглядеть нечто, что я тщательно прячу. Будто хотел добраться до самого нутра. Это мне не понравилось. Совсем.

— Помоги притащить ещё одну кровать, — неожиданно добавил он и уже отвернулся, словно разговор был окончен.

С кроватью я всё же помог — чтобы Золотой держал дистанцию и имел отдельное место для сна. А потом взял первую попавшуюся книгу с полки и краем глаза следил, как он тихо наводит порядок в комнате. Даже представлять не хочу, что тут произошло, но хорошо, что мои вещи остались целы. Вазу, конечно, жаль: ценная была вещица. Поделом Гримниру. Зачем приносить сюда такие предметы, тем более создавать ситуации, где кому-то захочется их разбить.

Как бы я себя ни отвлекал, всё равно чувствовал, как с каждой секундой тянет сжать кулаки. А когда взгляд вернулся к девушке, лежащей на постели соседа, вся злость соскользнула на задний план. Александра дышала тихо, размеренно, как спящая кошка. Я устроился на своей кровати, стараясь не смотреть… но не вышло. Глаза сами тянулись к её лицу, к свету под кожей. Я буквально видел, как этот свет бурлит, как тёплый поток живого огня течёт внутри неё.

Мне было неуютно. Чертовски неуютно. Проклятие всегда держало меня на грани — глухой болью, тяжёлой, тягучей как свинец. Но рядом с ней оно вдруг отступило. Ослабло. Будто кто-то убрал руку, которая давила на грудь всё это время. Я впервые за долгое время вдохнул свободно, отбросил книгу… и уснул без лекарств.

Это было неправильно. Непростительно. Опасно.

Но тело выбрало за меня.

Проснулся я от боли.

Острой, как если бы раскалённый прут вонзился в мою кожу. Она жгла, разрывала, впивалась в каждую жилу, в каждую клетку. Боль едва терпимая, мерзкая до того, что казалось — я сейчас взорвусь.

Я заскрежетал зубами, задыхаясь от злости. Эта злость была не просто эмоцией — зверем, готовым вырваться наружу. И в голове крутилась лишь одна мысль: невозможно обуздать.

Я рывком открыл глаза и вцепился в руку, слишком близко оказавшуюся возле меня. Метка взорвалась болью, прожигая насквозь, и я едва не зарычал.

— Никогда не прикасайся ко мне, если хочешь жить! — слова сорвались резкими, как удар ножа.

Глаза целительницы расширились от неожиданности. Это была именно она. А я сжал пальцы ещё сильнее, будто хотел отпечатать на её запястье эту истину, прежде чем наконец отпустил.

Свет под её кожей бушевал, а моя метка отвечала шипением. И от этого противостояния внутри всё разрывалось. Я сам не понял — кого в тот миг хотел уберечь больше: её от себя или себя от неё.

— Отпусти… — её просьба, тихая, словно пощёчина, вывела меня из ступора.

Я отпустил руку Александры слишком резко, словно обжёгся, и поднялся на ноги. Не сказал больше ни слова — иначе в голосе прозвучало бы то, чего нельзя выпускать наружу. Игнорировал всё: и слова Гримнира, и попытку девушки отшутиться, глядя на меня этими глазами… Она явно что-то увидела на моей коже, в отличие от других целителей, к которым я обращался. Но вместе с этим — капля жалости в её изумрудных глазах. Жалости! Это и заставило меня уйти.

Шаги сами уводили прочь. К башне. Только там оставалось хоть что-то моё: камень и пустота, высота и ветер. Место, где можно расправить крылья и хотя бы на время заглушить вой внутри.

Мне нужно было упорядочить мысли. Проклятие снова шипело под кожей, но теперь к нему примешивался её свет. Свет, который не должен был касаться меня.

Она придёт. По глазам я понял: вопросы у неё уже готовы. И если дать слабину, девушка будет копать глубже, пока не доберётся до самой сути.

Значит, надо подготовить ответ. Жёсткий. Тот, который отрежет её настойчивость раз и навсегда. Пусть знает: держаться подальше — единственное, что может сохранить ей жизнь.

Часа два спустя я услышал лёгкие шаги, и уже не нужно было гадать, кто посмел нарушить моё уединение. Она пришла — как и ожидал.

Александра не спросила разрешения, не оправдывалась, не пыталась объясниться. Просто подошла и присела рядом. Ветер развевал её волосы, и её дыхание казалось слишком громким в этой тишине.

Я чувствовал на себе её взгляд, хоть и не смотрел прямо. Сначала скользнул по плечам, по крыльям, по лицу — и потом остановился где-то там, впереди, на линии горизонта.

Я повернулся к ней. Уже готов был сказать те самые слова, заранее отточенные, острые как клинок. Те, что должны были поставить стену между нами.

Но она опередила.

— Знаешь… ты снишься мне, — произнесла она тихо, но так, что ветер не смог заглушить её голос.

И всё.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время не знал, что сказать. Проклятие шевельнулось под кожей, предупреждая, рыча, что её свет опасен. А внутри меня всё равно что-то дрогнуло — слишком живое, чтобы это можно было игнорировать.