Чары Амбремера

13

Исидор Аландрен — в кальсонах, майке и носках — дрожал от страха; его привязали за лодыжки к ножкам стула, на котором он сидел, руки завели за спинку, а запястья — сковали наручниками. Одна полоска ткани заткнула ему рот; другая его ослепила. С момента, как он пришел в сознание, его мучила головная боль, и причиной тому несомненно была пропитанная хлороформом тряпка, которую прижали к его лицу.

Нападавших он не видел. В то утро антиквар умывался около половины девятого, когда на него напали, схватили и усыпили. Который теперь час? Как долго он был без сознания? Он этого не знал — как и не знал того, где находится. Аландрен не слышал никакого шума, только что изредка — вкрадчивый и торопливый топоток. И писк. Крысиный писк. Должно быть, он находился в подвале, антиквар уже со страхом ожидал, что вскоре почувствует, как их маленькие когтистые лапки карабкаются по его ногам.

Аландрен задумался, заметили ли сейчас его исчезновение. Он был холост и на сегодня никому не назначал встреч. В лавке его работники привыкли не беспокоиться по поводу его долгого отсутствия, поскольку он иногда навещал клиентов. Повариха в его доме не появится раньше десяти часов — после того, как сходит за покупками. Не увидев его в полдень, она вообразит, что он между делом пообедал в городе и не удивится. Оставалась уборщица. Она наверняка могла бы встревожиться, обнаружив в комнате брошенную одежду и следы борьбы. К сожалению, она приступит к работе только во второй половине дня.

Так что все зависело от времени суток. Антиквар подумал, что в его окружении, вполне вероятно, никто до сих пор ничего не заподозрил, и это отсрочивает момент, когда — возможно — кто-то придет и выручит его.

Но выручит его — откуда?

И, главное, от кого?

Уже теряя сознание, когда хлороформ, которым его заставили дышать, одурманивал все его чувства, он кажется, услышал несколько слов по-русски; или на близком к русскому языке. Однако его воспоминания оставались туманными, и в любом случае он отчаялся гадать, что иностранцам, к тому же славянам, могло потребоваться от него, Исидора Аландрена, парижского торговца антиквариатом.

Острая боль в ноге застала его врасплох. Он дернулся, но кляп заглушил крик. Его укусили. Его укусила крыса. Происходило то, чего он все это время страшился. Крысы, беготню которых он слышал вокруг себя, становились все смелее. Одна из них только что напала на него. Содрогнувшись, он отпугнул животное, которое тут же отступило, но тут же явилось другое. Придут и другие. Крысы умны. Вскоре они поймут, что их добыча беспомощна. В трущобах бедняцких кварталов поговаривали о новорожденных, которых заживо съели голодные крысы, об искалеченных пьяницах, о бродягах, изуродованных во время сна.

Аландрен стонал и вырывался. От страха его бросило в пот. Он задыхался — несчастный, с заблестевшими висками, со ртом перекошенным от кляпа, пропитавшегося слюной. Он думал о крысах — бесчисленных, прожорливых крысах. Он представил себе орду: наблюдающую и выжидающую. Ему виделись красные глаза, острые желтые зубы, подергивающиеся морды, жадно отвисшие губы. Ему представлялось, как его окружает живая масса покатых спин, заросших блестящей сальной шерстью, покрытой гноем, грязью и засохшей кровью.

Несколько раз он изо всех сил напрягся, выгибая спину. Тщетно. Путы держались крепко, а стул, казалось, был прикован к полу. Он пытался сломать его — подпрыгивая, упираясь в спинку сиденья, накреняясь вправо, влево, вправо, влево, и снова и снова. Наручники ранили его запястья. Веревки резали его лодыжки, стирали кожу, впивались в плоть. Прежде, чем освободиться, он наверняка переломал бы себе конечности — Аландрен готов был пойти на эту жертву.

Когда он почувствовал тяжесть на своем бедре, страх перерос в панику. А когда ловкие коготки, вцепившись в майку, поползли вверх по его груди, он подумал, что сойдет с ума. Он бешено забился и испачкал свои кальсоны; его дыхание неистово участилось, от этого из ноздрей потекли липкие пузыри. Его истерические крики глушил кляп, и Аландрен наконец разразился долгой жалобой — мольбой к людям, к миру, к Богу о том, чтобы это испытание, эта пытка, этот кошмар прекратились, пусть даже ценой жизни, его собственной или всего человечества. Он не желал, чтобы это происходило. Он не желал, чтобы это случалось с ним. Он желал, чтобы это случалось бы с кем-то другим, только не с ним. Он…

Он внезапно замер, тяжело дыша, с колотящимся сердцем и напрягшимися мышцами.

Он почувствовал, как щекочет его ниже подбородка влажная, любопытная морда.

Полковник Улисенко, вошедший с зажженной масляной лампой в руках, распугал крыс; они бросились к стенам и скрылись.

Сидящий посреди подвала Аландрен с виду потерял сознание. Он все еще был привязан к стулу, подбородок его упал на грудь, сам он не шевелился. Его толстый живот лежал на бедрах, венчик волос вокруг блестящего черепа взмок от пота, ноги и туловище исцарапаны, левая нога кровоточила; от него пахло мочой и поносом.

Он, тем не менее, дышал. И отреагировал, услышав, что к нему приближаются.

Улисенко взял табуретку и поставил ее перед пленником. Он облачился в цивильное — как и обычно, когда выдавалась такая возможность. Вид чисто выбритого, в строгом стиле одетого полковника в жемчужно-сером костюме с иголочки, однако, не оставлял почвы для иллюзий. Легко было вообразить его в форме, оглядывающим свои войска суровым взором, с презрительной миной на лице и тросточкой в руке.

Полковник царской тайной полиции зажег лампу, висевшую на потолке, и погасил свою. Он сел на табурет, какое-то время понаблюдал за антикваром, затем наклонился, чтобы развязать повязку, лишавшую несчастного зрения. Покрасневшие глаза Аландрена были залиты слезами. Вначале его ослепило, но затем он бросил на своего визави умоляющий взгляд, в котором смешались надежда и страх.

Освободитель или мучитель?

— Добрый день, месье Аландрен, — сказал Улисенко с сильным русским акцентом. — Мы многое о вас знаем…

Не в силах отвести взгляд от пронзительных глаз цвета стали, антиквар растерянно кивнул.

— … но все еще не знаем некоторых вещей, которые вы можете нам разъяснить… Начнем с того, что нам известно. В вашем распоряжении имеется старинная брошь. Брошь, которую одна женщина доверила вам для оценки… Эта брошь — первое, чего бы нам хотелось. Так что вам придется рассказать нам, где ее найти…

Аландрен закивал, и энергия, которую он вложил в знак согласия, свидетельствовала о том, что он готов предоставить много большее.

Улисенко холодно и высокомерно улыбнулся. Из жилетного кармана он вытащил золотые часы. Маятник гипнотизера.

— Я еще не закончил, месье Аландрен… Также мы знаем, что вы вскоре должны были вернуть брошь той женщине, о которой я с вами говорю. Значит, вы знаете ее адрес, и именно этот адрес хочу в свою очередь узнать я. У нас с ней, видите ли, есть неурегулированные счеты…

Улисенко рассеянно покручивал свой маятник, описывая все более узкие круги, в то время как цепь обвивалась вокруг его вытянутого указательного пальца сначала в одном направлении, затем в другом.

Аландрен уставился на полковника. Теперь, когда крысы исчезли и он узнал, чего от него хотят, он обрел некоторое облегчение. Но его все еще терзал один вопрос, причем решающий: сохранят ли ему жизнь?

— Сейчас, — сказал русский, — я вытащу у вас кляп. Вы ведь не станете кричать, правда?

Антиквар в отчаянии и мольбе покачал головой.

— Хорошо. Я доверяю вам.

Улисенко без тени отвращения развязал пропитанную слюной, кровью и мокрóтой тряпку. Узник тут же глубоко вздохнул, откинувшись назад, словно утопающий, внезапно всплывший на поверхность.

— Ну вот… Разве вам не лучше так, месье Аландрен?.. Отдышитесь, пожалуйста. Не торопитесь, время есть…

Толстый торговец антиквариатом закашлялся, сплюнул и, наконец, смог нормально дышать. С его подбородка к разорванной майке тянулись блестящие ниточки.

— Теперь, мой дорогой друг, я полагаю, вы задаетесь вопросом, оставят ли вас в живых, когда вы мне ответите… Я прав, не так ли?

Аландрен опустил глаза.

— Вы будете жить, месье Аландрен. Я даже могу пообещать вам, что вас скоро освободят. И я отпущу вас без малейших колебаний, поскольку вы ничего не вспомните. Посмотрите на меня, месье Аландрен. Посмотрите на меня хорошенько…

И Улисенко начал раскачивать свой маятник перед недоуменным взором антиквара.

Спустя полчаса Улисенко поднялся по невысокой лестнице из подвала и, пройдя коридор, со стен которого свисали лохмотьями обои, вошел в пыльную комнату без мебели и света, с закрытыми ставнями.

Там его ждали несколько человек. Среди них находился персонаж, с которым мы уже встречались, но на которого вы, несомненно, практически не обратили внимания. Это был Морис, неприметный и старательный дворецкий Франсуа Рюйкура.

— Посольство предоставило вам деньги и новый паспорт? — спросил его полковник по-французски.

— Да.

— Следовательно, все в порядке.

— Да.

— Итак, покиньте Париж как можно скорее. Когда идет ваш поезд?

— Сегодня в пять часов вечера. Завтра я буду в Берлине. После…

— Не совершите ошибки, решив заглянуть к себе домой. И вообще, во Франции больше нет места, где вы были бы дома… Вы увидите, Россия — огромная и прекрасная страна.

Мужчина ушел, не ответив. Затем Улисенко обратился к остальным, которые все вытянулись по стойке смирно.

— Господа, — сказал он по-русски, — действуем сегодня вечером.