Чары Амбремера

24

Инспектор Фарру продержал Гриффона на набережной Орфевр целый день. У него было полно вопросов, которые следовало задать, проверок, которые следовало провести, и множество моментов, которые следовало выяснить. Он не торопился снимать показания. Гриффон зачастую оставался среди гнетущей обстановки кабинета в одиночестве, ожидая, пока полицейский к нему снизойдет. Несколько раз ему казалось, что о нем забыли.

Для Фарру это был способ продемонстрировать свою власть. Он не шутил, и хотя до сих пор вел себя покладисто, все могло измениться. Все будет зависеть от того, какую позицию займет маг: не желающий сотрудничать свидетель быстро становится подозреваемым. Этого инспектор, конечно, постарался вслух не объявлять. Он лишь намекал на это, привольно тратя время Гриффона. Во время допросов он не проявлял никакой враждебности. Он оставался вежливым, внимательным, дружелюбным; но поступал как ему вздумается, и со временем не считался.

Впрочем, у него не было недостатка в предлогах, чтобы задержать Гриффона и допросить его. С самого начала тот был причастен — более или менее косвенно, конечно, — к делу, которое уже включало в себя кражу со взломом, похищение и убийство, и даже массовую резню, если присчитать бойню на улице Лиссабон. Но к этому добавился тот факт, что Гриффон недавно объявлялся пропавшим без вести. Этьен, обнаружив, что в доме царит беспорядок, а хозяина нигде нет, решил сообщить в полицию. Как и следовало ожидать, расследование тут же взял в свои руки Фарру. Он полностью в него погрузился, когда тем утром к своему удивлению обнаружил Гриффона в «Премьере».

На вопросы о последних сорока восьми часах Гриффон чаще всего отвечал ложью, иногда отмалчивался. Все же он признался, что в ту пресловутую ночь в его доме на него напала горгулья. Нет, он не знал причины, но был убежден, что не выжил бы без помощи Маленького Владыки Снов. Этот последний также принимал его на борту Поезда-Между-Мирами, отсюда его отсутствие в здешних краях в течение двух дней. Чтобы не втягивать баронессу сильнее, чем она уже была замешана, Гриффон скрыл их воссоединение и ничего не сказал о шкатулке с украденной у Рюйкура эмблемой. Он утверждал, что по возвращении на Землю отправился в свой Круг.

Инспектор был слишком умен, чтобы принять эти показания за чистую монету. Но в то же время он догадывался, что лжи ради скрытия собственной вины за Гриффоном нет. Он защищал кого-то еще? Он знал что-то, выходящее за рамки затронутых ими проблем? Быть может… В любом случае, Фарру не мог задерживать его долее, не арестовывая.

Таким образом, ближе к вечеру Гриффон наконец смог вернуться домой…

Волшебника, как только он вернулся, встретил Этьен, который выразил ему — крайне сдержанно — свою радость и облегчение от того, что снова его увидел.

— Спасибо, Этьен. Надеюсь, мое внезапное исчезновение не слишком вас обеспокоило.

— Все хорошо, Месье, раз вы наконец вернулись. Месье знает, что мне пришлось сообщить полиции об исчезновении Месье…

— Да. Вы правильно поступили. Не волнуйтесь.

Отдав ему трость и котелок, Гриффон прислушался. Ему показалось, что он слышит разговор в гостиной.

— Это Мадам, она принимает месье Фалисьера, — объяснил слуга.

— Гостей в моем доме сейчас принимает мадам?

— Я полагал, что мадам здесь в своем доме, поскольку мадам… это Мадам, если я правильно понял Месье. Это было бы не лишено логики.

— Действительно, — признал Гриффон. — Я полагаю, что мадам разместилась со всем оружием и багажом…

— Да, Месье. Мадам заняла комнату, которая раньше была комнатой Мадам. Как мне сказала Мадам.

— Мадам верно сказала.

— А слуг Мадам я разместил в маленькой комнате наверху, Месье.

— Слуг Мадам?

— Люсьена и Огюста, Месье.

— Ах да…

Гриффон вошел в гостиную. Фалисьер и баронесса, сидя у камина, вели наиприятнейшую беседу.

— Луи! — обрадовалась Изабель де Сен-Жиль. — Вы прибыли как раз вовремя: мы собирались поужинать.

— Поужинать? Где же?

— Конечно же, здесь!

Бывший дипломат встал, чтобы пожать руку другу, выразив искреннюю радость:

— Я рад снова вас видеть, Луи. Искренне рад.

Он объяснил, что, будучи обеспокоен странным исчезновением Гриффона, в поисках новостей отправился днем в «Аквамарин-Премьер». Там ему сообщили о возвращении пропавшего, и он немедленно приехал сюда в момент, когда баронесса обустраивалась.

— Разумеется, я пригласила Эдмона на ужин, — кивнула Изабель.

— Разумеется… — подтвердил маг.

Он опустился в кресло и принял стакан портвейна, любезно поданного ему Фалисьером.

— Я снова заняла свою комнату, — сказала баронесса. — Заметила, что вы ничего там не меняли. Так деликатно с вашей стороны…

— У меня не было скорее времени, чем желания.

— За восемь лет?

Гриффон пожал плечами и сменил тему:

— Не сердитесь на меня, Эдмон, но я измотан и мечтаю только о ванне. Вы сможете подождать с ужином?

— Ну конечно. Прошу вас, это совершенно естественно.

— Благодарю.

— Зато ужин наверняка не сможет подождать, — подчеркнула баронесса.

— Уверен, что сможет.

Гриффон встал и крикнул:

— Этьен!

Слуга прибыл без промедления.

— Месье?

— Приготовьте мне ванну, пожалуйста?

— Хорошо, Месье. А ужин?

— Позже, Этьен… Позже… — устало сказал Гриффон, прежде чем уйти.

Прошло несколько секунд, затем Изабель де Сен-Жиль повернулась к Фалисьеру и заметила:

— Этому дому не хватает жизнерадостности, вы не находите?

— Это очевидно, — ответил Азенкур, проникая из сада через полуоткрытое окно. — Но не переживайте, вот и я… Я очень рад снова вас видеть, мадам.

По просьбе баронессы ужин был подан в малой гостиной. Гриффон сидел во главе стола, с Изабелью по правую руку от него, и с Фалисьером — по левую; Азенкур сидел напротив на высоком табурете. Вино помогло наладиться и жизнерадостности, и чувству близости. Как это часто бывает при дружеских встречах после долгих разлук, началось с припоминания веселых случаев — знакомым всем наизусть, но с удовольствием переслушиваемых вновь. Память — крепкий цемент. Настолько крепкий и долговечный, что ностальгия порой надолго переживает дружбу. Она даже может подменить ее и обмануть нас. Сколько раз мы слишком поздно понимали, что нас больше ничего не связывает с тем или иным человеком, кроме памяти об ушедших временах? Когда эта мучительная мысль приходит в голову, время словно совершает скачок вперед, и мы внезапно оказываемся лицом к лицу с незнакомцем, которого уже не маскируют лохмотья угасших чувств. Это сильнее прошедших лет заставляет нас стареть. Возраст — это каталог наших личных разочарований.

Ничего, однако, подобного не случилось между Фалисьером, Гриффоном и Изабелью. Несмотря на годы, они остались искренними друзьями. Дипломат познакомился с ними лет двадцать назад, когда по долгу службы он путешествовал по всей Европе и довольно часто бывал в Амбремере. Баронесса и Гриффон жили тогда страстью, которая поглощала их столь же сильно, сколь и возбуждала. В то время они много путешествовали и считались одной из самых прекрасных пар в высшем обществе: одной из самых романтичных — и истерзанных в равной степени. Всякий двор, всякий салон гудел, смакуя их похождения, споры, обиды, примирения и капризы. Светская хроника была в восторге; слухи множились; им даже был посвящен роман с ключом. Безумно влюбленные, но неспособные прислушаться друг к другу, они не напоминали воду с огнем: они были маслом и огнем, и пламя, пожирая их, разгоралось все ярче.

Давно ли они так любили друг друга? Фалисьер точно не знал. Во всяком случае, достаточно, чтобы известие об их расставании его опечалило. После стольких бурь и возрождающихся идиллий было сомнительно, чтобы разрыв стал окончательным. Но дипломат уже хорошо их знал. Он понимал, что феникс не всегда возрождается из пепла, как бы горяч тот ни был. Из осторожности он не пытался узнавать все до последних мелочей. Он не вынуждал к откровениям на эту тему — и не получал их. Ему было позволено лишь догадываться, что Гриффон и Изабель страдают. Они бежали ласки огня, с которым жили слишком долго. Перед ними открылась ночь и они, оставшись в одиночестве, дрожали, не сводя печальных глаз с далеких отсветов.

Тем вечером у Гриффонов Фалисьер впервые почти за десять лет снова увидел Изабель де Сен-Жиль. Она не изменилась, и старик почувствовал давнюю боль в сердце. Они рассказали ему о своих недавних приключениях — поскольку от него им с Гриффоном скрывать было нечего. Они говорили в один голос, один подхватывал предложение там, где его не закончил другой, дополнял то, что тот забыл, они пикировались, охотно отвечали, часто смеялись, держали полные двусмысленностей паузы, и тем самым показывали, насколько они близки.

Завороженный и восхищенный Фальссьер главным образом слушал. Он осмелился вмешаться, рискуя разрушить чары, только когда они упомянули слова Дансени о Тарквинии, Ансельме Мудром и смерти Матери Единорогов.

— Я не решаюсь противоречить такому ученому историку Чудесного, как лорд Дансени. Тем не менее…

— Да? — молвил Гриффон.

— Однако ничего определенного не известно, — Фасьер все еще колебался. — И обратите внимание, что большинство источников противоречат друг другу…

— Давайте, Эдмон! — мягко сказала ему баронесса. — Говорите же!

— История свидетельствует, что Ансельм и его конвент вступили в схватку с Тарквинием, чтобы отомстить за Мать Единорогов, не так ли?

Все, включая Азенкура, кивнули.

— Что ж, в некоторых текстах, с которыми мне удалось ознакомиться, утверждается, что Ансельм основал то, что должно было стать первым Кругом магов, только после битвы с Тарквинием… Их сплотило именно это испытание.

— Ну и что? — бросила Изабель.

— Это доказывает, что Ансельм выжил в бою, — отметил Гриффон.

— Но прежде всего, — уточнил бывший дипломат, — возникает вопрос… Если Ансельм и его маги еще не образовали конвента, что они делали вместе, в одно и то же время, на том месте, где Мать Единорогов противостояла Тарквинию?

— Как это верно! — сказала баронесса, к великому удовольствию Фалисьера. — Есть идеи, Луи?

Наступило время десерта, и она, не задумываясь, принялась ковырять миндальные хлопья, которые Гриффон оставил нетронутыми на краю своей тарелки. Тот не возражал.

И даже вполне естественным жестом подвинул свою тарелку к ней.

Маг покачал головой, неопределенно надув губы:

— Никаких.

— И это еще не все! — добавил Фалисьер, окрыляясь. — Упоминается также о женщине.

— Женщине? — удивился Гриффон.

— Всегда есть какая-то женщина, — заметила баронесса. — И, как назло, ей всегда достается незавидная роль…

— На самом деле о ней ничего не известно. Кажется вполне разумным, что некая женщина могла стать свидетелем или участником этой драмы. Но с чьей стороны? Мы не знаем. Возможно, она поддерживала Ансельма. Возможно, она входила в конвент…

— Сомневаюсь, — сказал Гриффон. — Не будем забывать, что речь о XIII-м веке. В ту эпоху не упоминается о волшебницах. Только о ведьмах…

— Что я говорила? — негромко сыронизировала Изабель.

— …и я бы удивился, узнав, что Ансельм общался с одной из них. При всей его мудрости.

— Есть у нее имя, у этой женщины? — спросила баронесса.

Фалисьер, поднеся кулак ко рту, прочистил горло.

— Насколько мне известно, нет, — признался он. — Однако малоизвестный текст XVI-го века, ссылающийся на ныне утерянную рукопись XIV-го века, утверждает, что она была не кем иным, как Темной Королевой.

Потихоньку засыпавший Азенкур встрепенулся и чуть не упал со стула.

— Конечно, как всегда, в этом нисколько не может быть уверенности, — смягчил сказанное Фалисьер, поглаживая свои большие белые бакенбарды.

Небольшой эффект, произведенный старым дипломатом, его не разочаровал.

Все перешли в большую гостиную — пить кофе. Баронесса наливать себе не стала, зато решительно окунула кусочек сахара в чашку Гриффона. Она покусывала лакомство, держа его двумя прелестными пальчиками, и слушала рассказ Гриффона о проведенном им унылом дне на набережной Орфевр.

— Фарру не глуп. Он подозревает, что я не всё ему рассказываю. Меня и самого, кстати, это огорчает. С удовольствием раскрыл бы ему все карты. Но пока мы не разберемся во всех обстоятельствах и нюансах этого дела…

— Фарру великодушен, — сказал Фалисьер. — Он мог бы устроить вам куда больше неприятностей, чем один потраченный впустую день.

— Это верно… И, к счастью, меня не обыскивали.

— А что?

Маг вытащил из кармана небольшой револьвер с рукоятью из слоновой кости.

— Вот это доверил мне сьер Эрелан перед тем, как мы с Изабель сошли с Поезда-Между-Мирами. Он заряжен зачарованными пулями — превосходны против горгулий, если целиться в сердце.

Это воскресило воспоминание об угрозе, которая, возможно, все еще нависала над ними. Фалисьер бросил взгляд на окна, полуприкрытые этим летним вечером. Там, внушая уверенность, маячил туда-сюда силуэт Огюста; можно было расслышать его размеренные шаги по гравию. Вооруженный охотничьим ружьем, он сторожил в саду, пока Люсьен спал, ожидая своей очереди.

— Что касается меня, — сказала Изабель де Сен-Жиль, — я провела день не зря.

Она в двух словах объяснила, почему и как она отправилась в Рефюж-де-Сурс.

— И что? — спросил Гриффон.

— И ничего. За исключением того, что Монжарде, директор, что-то скрывает. Он солгал мне, утверждая, что не знает Бресье.

— Сесиль де Бресье? — рискнул предположить Фалисьер.

— Да. Судя по всему, близкая подруга Луи.

Баронесса насмешливо взглянула на собеседника. Гриффон на мгновение возвел глаза к потолку и перешел к дальнейшему:

— Следует узнать, что Сесиль делала на Источниках. Предполагая, что она действительно отправилась туда…

— Вы не думаете, что лучше было бы спросить ее саму? — сказала Изабель.

— Я не знаю, как с ней связаться.

— Правда?.. Спросите в Багряном Круге. Они должны знать, они…

Азенкур, свернувшийся калачиком у колен Изабель, мурлыкал от ласки.

— Не думаю, чтобы это была удачная идея. Если Сесиль отправила меня в Королевскую библиотеку Амбремера вместо себя, так только потому, что не хотела привлекать к себе внимания Багряного Круга.

— Ну что вы, Гриффон… — рассуждал Фалисьер. — Аквамарины, конечно же, не слишком любят Багрянцев, и наоборот. Но не до такой степени, чтобы в этом деле полагать их за врагов…

— Нет, разумеется… Но Сесиль вела расследование помимо своего братства. Возможно даже, что вопреки… Поэтому я предпочитаю осмотрительность.

— В таком случае мы в тупике.

— Не обязательно.

Гриффон поставил кофейную чашку и пояснил:

— Один из ключей к этой тайне, несомненно, кроется в семейной хронике Ля Тур-Фондвалей. Нам нужно ее добыть и прочитать.

— Но ведь книга у Сесили! — возразила Изабель.

— Есть и другое решение. Когда я посетил Королевскую библиотеку Амбремера, ее хранитель мимоходом обмолвился, что у него есть второй экземпляр пресловутой хроники.

— Превосходно! — возликовал Фалисьер. — Теперь остается только вам обоим отправиться вместе в Амбремер!

— Я поеду один, — объявил маг.

И воцарилось молчание.

Бывший дипломат сначала с удивлением воззрился на Гриффона, а затем — с любопытством — на баронессу. Обычно ей было не по нраву, когда ее от чего-нибудь придерживали в стороне, и еще меньше ей нравилось, когда ей указывали, что делать.

Однако на сей раз она промолчала и опустила взгляд…

Тишина становилась напряженной.

— Вы не едете? — уточнил Фалисьер.

Она мягко и печально улыбнулась.

— Вы ведь до сих пор не знаете, кто я, да? Или, вернее, вы не знаете, что я…

Фалисьер не понимал. Он не замечал, чтобы за те тридцать лет, что он ее знал, она как-то постарела. И поскольку она была женой волшебника, то он вообразил, что…

— Вы решили, что я волшебница. Волшебница, безусловно с чудачествами и не входящая ни в один из Кругов, как некоторые, но тем не менее одна из волшебниц…

Он нерешительно кивнул.

— Аурелия, — сказал Гриффон с мягким упреком в голосе, — тебе не стоило бы этого делать.

— Аурелия? — пробормотал себе под нос Фалисьер.

— Эдмон вправе узнать, Луи.

Азенкур внимательно слушал, обратив голову и уши в сторону Изабели. Как и Гриффон, он понимал, что та собирается поведать.

— Я не волшебница, Эдмон. Я родилась не на Земле. Я — то, что называют чародейкой.

— Чародейка?.. Так вы?..

— Фея, да. Фея, которая так долго жила вдали от Иного мира и своих сестер, что…

Разволновавшись, она продолжала:

— Вы слышали, как Луи назвал меня Аурелией. Это мое истинное имя, которым меня нарекла королева Мелиана, когда я была одной из ее фрейлин.

Она обменялась долгим взглядом с Гриффоном, вспоминая то время.

— И вы?.. — Фалисьер запнулся. — Я имею в виду, коль скоро вы не хотите или не можете вернуться в Амбремер… Вы были…

— …изгнана?.. Нет, это неподходящее слово. Но мне там не рады… И потом, несмотря на прошедшие годы, это все равно будет слишком болезненно, понимаете?

— Да. Я… мне жаль… я не знал.

— Ну что вы.

Она заставила себя улыбнуться и поднялась. Мужчины из вежливости тут же последовали ее примеру.

— Уже поздно, — сказала она. — И я уверена, что вы умираете от желания закурить эти сигары, с этим их отвратительным запахом… Я пойду спать. Доброй ночи, Луи. Доброй ночи, Эдмон.

— Доброй ночи. Серьезно, я…

— Ничего не говорите, Эдмон. Я рада, что теперь вы делите с нами этот маленький секрет.

Она вышла из гостиной, унося Азенкура на руках.

Когда они остались одни, Гриффон принес коробку сигар и протянул ее, открыв, бывшему дипломату. Который с вялым жестом отказался.

— Я был бестактен, — сказал он, искренне раскаиваясь. — Ну с чего меня потянуло на эти расспросы!

— Забудьте, Эдмон. Как бы тяжело ни было для Изабели вас посвящать в эти дела, на нее никто не давил. Воспринимайте это скорее как доброе свидетельство доверия и дружбы.

— Это никак не извиняет… Я просто старый дурак и никто больше.

— Нет-нет… Что скажете относительно коньяка?

— Нет, спасибо. Мне лучше вернуться домой, пока не сделал еще одного промаха.

— Да садитесь же и примите этот дружеский бокал.

Фалисьер поддался на уговоры, еще сильнее на себя за это рассердившись.

Вскоре пробка со скрипом вылезла из горлышка, и Гриффон налил им. Оба на мгновение призадумались, грея в ладонях круглые бокалы со спиртным.

— Надеюсь… — наконец начал Фалисьер.

— Да?

— Причина, по которой Изабель пришлось покинуть Иной мир…

— И что?

— Надеюсь, ничего серьезного…

В его словах прозвучало искреннее желание опечаленного старика. Хорошие новости даровали бы ему облегчение, уменьшив его оплошность и, соответственно, тяжесть раскаяния.

Гриффон, однако же, ничего не мог ответить.

Делиться этим последним откровением или нет — зависело от баронессы.