Чары Амбремера

23

Рефюж-де-Сурс был заведением, которое в те времена принято было звать приютом для душевнобольных. Однако оно не относилось к тем зловещим тюрьмам (и нет, это не чересчур сильное выражение), где, как поговаривали, с сумасшедшими обращались зачастую варварскими методами — не стеснялись попросту избивать, чтобы заставить замолчать, и держали взаперти все остальное время. Здесь же — ни темниц, ни электрошока, ни ледяных ванн, в которые засовывали бы бедолаг в смирительных рубашках на долгие часы.

Уединенно расположившиеся в самом сердце сельской местности округа Версаль, Источники были местом отдыха, равно как и исцеления. Поместье состояло из огромного парка, озера, уголка леса и огромных лужаек, окружавших замок XVIII века и его хозяйственные постройки. Это отдаленное ото всего мира место давало надежду, что его спокойствие в сочетании с заботой о пациентах помогут им найти путь к внутреннему умиротворению. Уже в этом отношении Рефюж представлял собой необычное учреждение. Однако уникальным сделал его строгий критерий отбора: он предназначался исключительно для пациентов из Иного мира.

В конце ухабистой и пыльной дороги безо всяких указателей, перед решеткой ворот, ведущих в приют Рефюж-де-Сурс, Огюсту пришлось остановить их открытый синий «Спайкер». Солнце палило нещадно. Изабель де Сен-Жиль на заднем сиденье держала в руке кружевной зонтик, оберегающий белизну ее лица. Она оделась в белое платье, а поверх рыже-золотистых волос красовалась большая соломенная шляпа, которую придерживала воздушная шаль, завязанная под подбородком.

— Что там такое? — поинтересовалась она, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

— Схожу посмотрю, — предложил Люсьен.

Ворота были открыты, но проезд перегораживала телега, запряженная двумя лошадьми. В ней везли молодую иву (баронесса узнала смешливую иву), воткнутую в огромную бочку, полную земли. Тугие канаты удерживали иву стоймя, однако дерево было слишком высоким и не могло пройти под кованой аркой без повреждений. Можно ли было его наклонить, не сломав и не опрокинув? Следовало ли уложить его плашмя, рискуя вырвать с корнем? Или снять его с телеги и пронести через ворота на руках?

Четверо крепких парней в кепках, пропотевших рубашках и синих суконных брюках на подтяжках с пуговицами, бурно обсуждали преимущества и недостатки этих различных вариантов. Перекинувшись с ними парой слов, гном вернулся к машине, полный твердой убежденности.

— Это надолго, — сказал он.

— Значит, продолжаем пешком. Люсьен, ты пойдёшь со мной. Огюст, присоединяйся к нам с машиной как можно скорее.

— Хорошо, госпожа, — согласился водитель. — Пожалуй, покружу, вдруг есть другой въезд.

— Не заблудись.

— Я постараюсь.

Люсьен открыл дверь баронессе, и они вдвоем подошли к повозке и четырем здоровякам. Один из них вскинул к кепке два пальца:

— Извиняемся, мадам. Но нам обязательно нужно проехать, и непонятно, как это сделать…

— Понимаю.

— Но вам не придется далеко идти. Главное здание находится прямо за деревьями. Вы все время будете оставаться в тени.

— Это вы ведь смешливую иву везете, правильно?

— Ее самую.

— Собираетесь посадить ее в парке?

Мужчина напустил на лицо заговорщицкое выражение и, прикрыв рот ладонью от лишних ушей, пробормотал:

— Она скорее скорбная на маковку, чем украшение для сада, если вы понимаете, о чем я…

Изабель посмотрела на молодую иву.

Смешливые ивы, выходицы из Иного мира, обычно заявляют о себе насмешливым хихиканьем и радостным кудахтаньем, которые очень быстро начинают раздражать — до такой степени, что их обычно отправляют в дальний угол сада. Однако эта, если внимательно прислушаться, издавала приглушенный плач и стоны, словно ребенок, которого в наказание закрыли в чулане.

Баронесса на мгновение задумалась. В Источниках она ожидала встретить параноидальных гномов, болезненно застенчивых огров или даже — отчего не помечтать — онемевших крылатых кошек. Но смешливая ива, пораженная острой меланхолией… Впрочем, если задуматься, что может быть логичнее? У каждого мыслящего существа рано или поздно могут проявиться психические расстройства. Наверняка существовали и мудрые дубы-мифоманы^[29]…

Миновав ворота, Изабель де Сен-Жиль и гном двинулись по узкой, изрезанной колеями дороге, которая шла не сворачивая через лес. В тени больших лиственных деревьев царила успокаивающая свежесть, располагающая к прогулке. Золотые лучи пробивались сквозь ветви и косо падали на грунтовую дорогу. В самом конце сквозь просвет между деревьями различался белый фасад особняка.

— Какие предложения? — неожиданно спросил Люсьен.

— Прости?

— Какой он, ваш план? Стучим в дверь — тук, тук, тук — и спрашиваем, нет ли случайно поблизости волшебницы из Багряного Круга?..

— Почему бы и нет?

— Нет, серьезно…

Баронесса улыбнулась. Положив стержень зонта на плечо, она вращала кружевной венчик, покручивая рукоятку кончиками пальцев.

— Ну, я подумала, что могу быть мадам Лебо-Марен.

— А эта откуда взялась?

— Она взялась из своего дома, движимая искренней заботой о здоровье своих маленьких работников. Потому что у мадам Лебо-Марен добрая душа.

— Ее маленьких работников? — повторил, вступая в игру, Люсьен.

— И в частности ее гнома-садовника, которого мучают ужасные кошмары. Что скажешь?

Тот лучезарно улыбнулся.

— Я-то скажу, что сплю спокойно, но что это мне не помешает проявить воображение. Есть предпочтения насчет кошмаров?

— Нет. Только ничего такого, что потребовало бы немедленной госпитализации.

— Как мило с вашей стороны подумать об этом, госпожа.

— А разве нет?

Они уже почти выходили из лесочка. Далее начиналась прекрасная лужайка, а дорога, ведущая к подъезду здания, превращалась в аллею, обрамленную статуями. Ухаживали за изящными цветниками садовники. Журчал посреди клумбы украшенный скульптурой фонтан.

— Вы слышали? — остановился Люсьен.

— Что?

— А вот я что-то слышал. Слева от нас.

Он опустился на одно колено и сделал вид, что завязывает шнурок.

— Знаешь, — сыронизировала Изабель де Сен-Жиль, — тут ведь сельская местность. Мог бы ожидать, что в лесу бродят животные…

— Не смейтесь, госпожа. На нас глядят.

Баронесса как можно неприметнее оглядела деревья. Звук шелестящих ветвей увлек ее взгляд вверх.

— Увидела, — сказала она.

На дерево взбирался гном. На нем была пижама из грубого сурового полотна и матерчатые тапочки. Сидя на ветке, он лихорадочно занимался тем, что прятал в дупле маленькие блестящие предметы, которые вытаскивал из завернутого подола рубахи; делал это он жестами нервными и торопливыми. Иногда гном останавливался, чтобы оглядеть окрестности, но, плененный темницей своего внутреннего мирка, он не замечал ни Люсьена, ни баронессы, хотя те находились от него всего в нескольких метрах.

— Мне он не кажется таким уж злобным, этот твой шпион…

Прищурившись, чтобы лучше видеть, Люсьен вскоре скорчил мину отвращения; ему даже захотелось сплюнуть на землю.

— Мерзавчик, — выпалил он.

И в самом деле, высоко забравшийся гном не отличался бежевым оттенком лица, как у Люсьена и большинства его сородичей. Его серая кожа походила на сланец, притом он был более худ и ниже среднего гнома, что делало его «черным гномом». Эта раса, родственная гномам, пользовалась исключительным презрением в Ином мире, где она — вследствие долгих преследований — жила скрытно. Черных гномов не слишком любили и на Земле. Справедливо ли? Они считались лжецами, ворами, трусами, жадинами, а часто и злюками.

— Я думаю, следовало бы говорить «черный гном», — заметила Изабель де Сен-Жиль.

— Мерзавчик есть мерзавчик.

— Ты так сильно их ненавидишь?

Люсьен не ответил, а мерзавчик тем временем спустился со своего дерева и крадучись приблизился к ним. Его плохо сидящая одежда болталась на тонких конечностях.

— Не надо никому говорить, — пробормотал он, оглядываясь по сторонам.

Баронесса присела перед ним, шурша юбками.

— Что говорить, мой друг?

— Они меня ищут, знаете. Они меня ищут.

— Кто же?

— Это потому, что они хотят себе мое сокровище… Только у меня есть чудненький тайничочек. Умора какой чудненький… Тайничочек чудненький, понимаете? Тайничочек!

Он хихикнул, указывая на дерево и естественную полость в нем.

— Но это секрет, — продолжал он, внезапно посерьезнев. — Секрет… Хотите узнать мой секрет?

Баронесса замялась.

— Не надо! — оживился безумный гном. — Не надо знать мой секрет!.. Так вы ничем не рискуете!.. Но я-то, я-то знаю свой секрет! Мой секрет! И они, они хотят знать. Вот они и ищут меня…

Он прервался, уйдя в себя; воспаленные глаза заволокло туманом.

— Красивое, вот это… — сказал он, протягивая руку к ожерелью, которое носила баронесса.

В нем сияли несколько маленьких бриллиантов, оправленных в серебро.

— Не тронь! — воскликнул Люсьен, шагнув вперед. Черный гном отдернул руку и отступил назад, словно обжегся.

— Полегче, Люсьен, — прошептала Изабель.

Но помешанный уже думал о чем-то другом. Его встревожил безобидный шум в зарослях.

— Мне надо уходить! Мне надо прятаться!.. Они иногда натравливают на меня свору.

Баронесса сочувственно улыбнулась. Она сомневалась, что в Источниках когда-либо и на кого-либо спускали собак — если они вообще тут имелись…

— Удачи, — сказала она.

Мерзавчик, не ответив, удалился в сторону деревьев.

— Бедняга, — заключила она, наблюдая, как он уходит.

Она встала.

— Тебе не жаль его хоть чуточку? — спросила она Люсьена.

Он поколебался, потом признал:

— Жаль. Чуточку.

На залитых солнцем ступенях крыльца они повстречались с тремя сестрами милосердия в белых халатах и шапочках, одна из которых остановилась, поздоровалась с баронессой и спросила:

— Вы не видали мерз… черного гнома в пижаме, мадам?

Та собиралась ответить, но Люсьен ее опередил:

— Нет.

Скрыв свое удивление, Изабель тут же поддержала его:

— Нет, конечно. А что?

— Он сбежал, — сказала медсестра, бросая обеспокоенные взгляды в сторону парка и леса. — Он никогда не забредает слишком далеко, однако…

— Он опасен?

— Арсен? О нет, мадам. У него просто есть пунктик — воровать все, что блестит, и понемногу прятать свои сокровища повсюду. Шарики, осколки стекла, монеты — он все тащит. Единственная проблема в том, что он иногда проглатывает свои находки, чтобы никто не мог их отобрать. А чтобы их после извлечь, — это целое дело… Приходится набираться терпения, видите ли?..

Изабель де Сен-Жиль согласилась.

— Вижу, да. Или, скорее, нет, предпочитаю не видеть… Удачи вам.

— Благодарю вас, мадам. Не волнуйтесь, Арсен вам ничем не угрожает. К тому же мы скоро его выловим.

— Не сомневаюсь.

Медсестра спустилась по ступеням, чтобы присоединиться к своим коллегам. Они быстренько пошушукались и разошлись.

— Почему ты соврал? — спросила баронесса, наблюдая за ними.

— Мерзавчик или нет, он гном. И я не стукач.

— Не факт, что ты оказываешь ему услугу.

— Ба! Они сказали, что он не опасен. Пусть за ним немного побегают… Работа у них такая.

Баронесса искоса взглянула на Люсьена. Он решительно противился любой форме власти, пусть даже больничной. На него эти медсестры явно произвели впечатление охранников. Спящий внутри него анархист пробуждался в один миг.

Они вошли, и на приемной стойке Изабель де Сен-Жиль попросила о встрече с директором. Регистраторша поинтересовалась, назначено ли ей.

— Боюсь, что нет.

— В таком случае, мадам, опасаюсь, что месье директор не сможет вас принять.

— Я приехала из самого Парижа, чтобы встретиться с ним, мадемуазель…

— Я понимаю, но без предварительной записи я…

— Я прошу лишь о нескольких минутах его времени.

— Это невозможно. Пожалуйста, поверьте, мне жаль. Однако могу вам предложить записаться на прием сейчас. Тогда, уверена…

Баронесса долее не слушала. Она раздраженно вздохнула, обменялась хитрым взглядом с Люсьеном, затем снова перенесла внимание на регистраторшу и улыбнулась той, сделавшись очаровательной, весьма очаровательной.

Необычайно очаровательной.

Все в ней вдруг стало вызывать сочувствие. Ее поведение, ее наряд, и особенно ее янтарные глаза. Ее улыбка несла душевность, понимание и нежность; она шла от сердца. Она внушала уверенность, рождала желание довериться, поделиться интимным, искренне поучаствовать. Это была улыбка матери, старой подруги, быть может, возлюбленной — улыбка, заставляющая влюбиться…

Это была улыбка родственной души.

С этого момента все пошло легко. Регистраторша позвала медсестру, которая отвела Изабель и Люсьена в приемную. Поднимающемуся по лестнице гному пришлось закрыть глаза и потрясти головой, чтобы отогнать остатки чар, которые он уже наблюдал в действии, и которые по-прежнему не щадили его.

Директор, Пьер Монжарде, не замедлил их впустить.

Ему — высокому, седоволосому и черноглазому, — на вид было около шестидесяти. Возраст этот, однако, мог обманывать, ибо поговаривали, что Монжарде был древним магом. Если так, то неизвестно, что заставило его отказаться от практикования Искусства. В любом случае — двадцать лет тому назад он основал Рефюж-де-Сурс по инициативе трона Амбремера. Открытие заведения почтила присутствием королева Мелиана в сопровождении своего двора и высших сановников французского государства. Даже сегодня приют полностью финансировался Иным миром.

Любезный, но ощутимо крайне занятой Монжарде, прежде чем сесть за свой стол, усадил баронессу и Люсьена. Он расспросил предполагаемую мадам Лебо-Марен, делая пометки, и вскоре добрался до сути дела. Изабель де Сен-Жиль рассказала ему выдуманную ею историю: Люсьена, ее садовника, преследовали ужасные кошмары. Монжарде, как серьезный практикующий медик, попросил о беседе с гномом наедине, и они проследовали в смежный кабинет.

— Мы не задержимся надолго, мадам.

— У вас столько времени, сколько потребуется, доктор.

«И даже лишнего прихватите, окажите такую любезность», — подумала баронесса.

Оставшись одна, она немного подождала, а затем начала шуровать. Комната была обставлена в буржуазном стиле, без излишней помпезности. Там и тут чинно красовались какие-то безделушки, вазы и бронзовые статуэтки. На стенах были развешаны медицинские дипломы. Ничто не выдавало магического прошлого хозяина.

Изабель открывала ящики и шкафы, рылась в бумагах, стараясь не нарушить нигде порядка. Она проглядела папки и перелистала книги. Она не знала, сколько у нее времени, она не знала, что ищет. Она даже не знала, можно ли здесь что-то обнаружить. Все это не облегчало ей задачи. Под конец она встала посреди комнаты и обвела ее по кругу взглядом, доверяя своему инстинкту.

Который не подсказал ей ничего.

Когда вернулся Монжарде, за которым следовал Люсьен, она критически разглядывала витрину с хрустальными миниатюрами животных.

— Состояние этого господина не вызывает у меня особого беспокойства, — заявил доктор, садясь за стол. — Я выпишу вам успокоительные и снотворное, которые, вероятно, окажутся эффективными. Если кошмары не прекратятся, советую вам проконсультироваться с одним из моих коллег, доктором Пильером, проживающим на улице Сен-Жиль в Париже.

В его голосе прозвучал упрек за то, что они зря потревожили специалиста. Он протянул торопливо выписанный рецепт и добавил:

— Могу ли я спросить, почему вы обратились ко мне?

Баронесса ухватилась за эту возможность:

— Вас порекомендовала одна подруга. Мадам де Бресье.

Монжарде застыл посреди жеста:

— Мадам де?..

— Бресье. Я уверена, вы ее знаете. Она как раз собиралась нанести вам визит, когда я рассказывала ей о сложностях Люсьена.

— Мадам, я не знаю никого с таким именем. — Он лгал, судя по тому, как напрягся.

— Разве, доктор? Сесиль де Бресье.

— До свидания, мадам.

Он встал и властно проводил баронессу и Люсьена до двери.

— До свидания, доктор. Мне искренне жаль, что пришлось вас побеспокоить.

— Было очень приятно, мадам.

Из тона Монжарде исчезла всякая любезность, он почти не пытался соблюдать какие-то приличия. Врач закрыл дверь за посетителями и с озабоченным лицом направился к своему столу; оперся на него, сделал глубокий вдох и посмотрел в окно.

На выступ приземлился белый крылатый кот. Зверек поначалу оставался неподвижен, затем закрыл глаза и в знак согласия кивнул.