Чары Амбремера

1

24 июля 1909 года в послеобеденный час по мосту Мари прокатился фиакр^[4]; он проехал по набережной Анжу, а затем, покинув поток уличного движения, выехал на гулкую мостовую безмятежного переулка на острове Сен-Луи. Надо вам сказать, что в тот день в Париже стояла великолепная погода. Огромное солнце светило посреди неба, где медленно, почти не сдвигаясь с места, плыли редкие облака. От Сены поднималась ласковая свежесть.

Переулок, окруженный величественными жилыми домами, представлял собой тупичок, заканчивающийся кольцевой развязкой, усаженной деревьями. Кучер довел свой экипаж до самого конца, прежде чем развернуться и встать перед домом номер 17. Из фиакра вышел элегантно одетый мужчина лет пятидесяти. Толкнув дверь, прорезанную в двустворчатых воротах, он немедленно ступил на засыпанный гравием двор и увидел фасад премилого буржуазного дома. Пришелец поднялся по ступенькам крыльца, дернул за шнурок звонка и в ожидании поправил жилет, удобно облегающий живот. Внутри отозвался колокольчик, но более ничего не произошло. Мужчина позвонил снова и нахмурился. Он сверился со своими часами-луковицей, а затем ради очистки совести взглянул на медную табличку, приклепанную к стене. Никаких сомнений: он прибыл вовремя и по нужному адресу. Отойдя на шаг назад, он посмотрел на окна и ему показалось, будто он увидел, как на первом этаже шевельнулась занавеска. Это все решило. Он снял шляпу и вошел.

— Месье Гриффон?.. Кто-нибудь?..

Мы упустили сказать, что значилось на табличке. Она гласила:

Прихожая была пуста. На вешалке возле большого зеркала висели пиджак, плащ и шляпа-котелок. На журнальном столике ждала прочтения почта. Слева вела наверх лестница. Планки натертого воском паркетного пола слегка поскрипывали.

— Месье Гриффон?.. Это месье Каррар. Поскольку никто не отвечал, я позволил себе войти…

Отрекомендовавшийся Карраром робко двинулся вперед вдоль темного, тихого коридора. В полном одиночестве он добрался до гостиной, высокие окна которой, широко растворенные позади полузакрытых ставень, выходили в сад. Безукоризненно опрятную комнату обставили с роскошью и вкусом. В ней царил охристый полумрак, ласкавший кожу мебели, полировавший медь и подчеркивавший лак дерева. Свернувшись калачиком, дремал в мягком кресле кот. Кот с густой, короткой, шелковистой шерстью серо-голубого цвета. Но, что самое главное, — кот (тут глаза Каррара расширились) со сложенными по бокам пушистыми крыльями. Никаких сомнений: это жилище волшебника…

При появлении посетителя зверек лишь приоткрыл глаз и вернулся снова к своей дреме. Он даже не моргнул, когда раздался внезапный треск (Каррара заставивший подпрыгнуть). Это донесло из сада звуки выхлопа двигателя внутреннего сгорания, нестерпимо сбоившего при работе. Выхлоп протрещал снова и жалобно стих, на сей раз его сопровождали приглушенные проклятия.

Заинтригованный, но обрадованный, что наконец-то хоть кого-то встретит, Каррар вышел в сад. Ослепленный ярким солнцем, он постоял мгновение, а затем вошел под шпалеры цветущего розария. В глубине стояло небольшое здание из красного кирпича, изнутри которого слышался гул двигателя. Каррар подошел и обнаружил мастерскую с ветхой дверью и единственным открытым окном. Внутри, среди нагромождения инструментов и механических деталей, некий мужчина безуспешно пытался отрегулировать мотоцикл, установленный на подпорки. Как ни странно, в этом месте не пахло бензином или же разогретым маслом — вместо этого пахло вареным медом. Более того, при каждом нажатии на педаль газа машина испускала странные золотистые облака.

— Извините, — решился воспользоваться затишьем Каррар.

Удивленный механик поднял глаза, улыбнулся, заглушил двигатель и распрямился во весь рост. Этот высокий, красивый мужчина лет сорока обладал атлетическим телосложением — несмотря на то, что начинал несколько прибавлять в весе. Глаза его были бледно-голубыми; густые и шелковистые волосы — не по возрасту белые словно снег — на свету отливали серебром; более темные, аккуратно подстриженные усы начинали седеть. Он носил одну рубашку с расстегнутым воротником и брюки, а пристегнутые на пуговицы подтяжки скинул на бедра. Однако, при всей небрежности в одежде, мужчина не был лишен определенной представительности; он обладал качеством, обычно приписываемым исключительно британским джентльменам, а именно: умением всегда выглядеть наилучшим образом, независимо от одежды и обстоятельств, — сочетанием открыто демонстрируемой уверенности в себе и естественной элегантности.

— Добрый день, — сказал он.

— Добрый день, месье.

— Входите, месье. Прошу вас.

Каррар постарался ни на что не наступить.

— Чем могу вам помочь, месье? — спросил мастер, вытирая руки тряпкой.

— Я — месье Каррар.

— Очень приятно.

— Рад знакомству.

— Так чем я могу быть вам полезен?

— Полагаю, месье, у нас назначена встреча…

— Вы полагаете?

— Да. Имею ли я честь разговаривать с месье Луи Гриффоном?

— Ну разумеется.

— Тогда я полностью уверен: у нас назначена встреча.

— Действительно? Черт побери!

Затем, накинув подтяжки и схватив пиджак, висевший на гвозде, Гриффон с совершеннейшей естественностью добавил:

— Я, должно быть, позабыл… Не окажете ли любезность сказать мне, какой нынче день?

— Поистине, месье, мне нет извинения.

Они расположились гостиной, в удобных креслах по обе стороны от журнального столика. Открыли полностью большие ставни одного из окон, чтобы впустить свет. Медленно тикая, отсчитывали секунды часы с маятником. А крылатый кот так и дремал.

— Еще раз прошу меня простить, — продолжал Гриффон. — Я не замечаю, как летят часы, когда работаю над «Непоседой», а поскольку своему слуге я дал поручение в городе, вас никто не встретил.

Маг улучил время переодеться и слегка привести себя в порядок. Теперь на нем сидел элегантный серый летний костюм с двубортным пиджаком и однобортным жилетом; воротник-стойку белой хлопковой рубашки стягивал галстук в тон костюму — серой расцветки, чуть потемнее. На безымянном пальце левой руки волшебника поблескивала сапфировая печатка.

— «Непоседой»? — переспросил Каррар.

— Моя мотоциклетка. Видите ли, я сейчас занимаюсь окончательной регулировкой двигателя моего изобретения. Этот мотор работает не на бензине, а на жидком свете.

Каррар, мало что в этом понимая, кивнул. Он знал, что некоторые виды деревьев, завезенные из Иного мира, обладают способностью улавливать и запасать солнечный свет. Он знал к тому же, что упомянутые деревья выделяют светящийся сок — пресловутый жидкий свет, — который можно собирать. Однако что его можно превратить в топливо, он не знал.

— Чаю? — предложил Гриффон.

Задумавшегося Каррара вопрос застал врасплох и он на миг замялся:

— Э-э… да. С удовольствием.

Гриффон встал и вышел в соседнюю комнату. Каррар, словно оробев, искоса взглянул на крылатого кота, который — он мог бы поклясться — из-под своих полуопущенных век не упускал из разговора ни слова. Чтобы отвлечься, он решил понаблюдать за тикающими часами и обнаружил, что их маятник остается неподвижным.

Гриффон почти сразу же вернулся — с фарфоровым сервизом на подносе.

— Могу ли я спросить, кто вас ко мне направил? — спросил он, садясь и ставя поднос на журнальный столик.

— Месье Фалисьер.

— А! Эдмон — один из моих лучших друзей…

Гриффон отвесил щелчок чайнику, который внезапно забулькал и выпустил через носик немного пара, затем разлил чай.

— Сахар? Молоко? Лимон?

— Спасибо, ничего.

Каррар отпил глоток и почувствовал, что обязан как-то отозваться:

— Превосходно.

— Кенилворт.

— Простите?

— Чай. Это Кенилворт, мой любимый сорт. Мне его доставляют из Лондона.

— Право, превосходно.

Каррар поставил чашку и блюдце, затем расстегнул борта жилета.

— Не перейти ли нам, — предложил Гриффон, — к делу, что вас беспокоит…

— Разумеется… Как вам, возможно, известно, я управляю частным игорным клубом: Клуб «Ришелье», рю де Ришелье, во 2-м округе. Мое заведение открылось шесть лет назад. Оно привлекает надежную и отборную клиентуру из высших слоев общества. И до сих пор ничто не пошатнуло его репутации.

Все это было прозвучало не без определенного налета буржуазного самодовольства. Крылатый кот в своем кресле лениво поменял позу и издал долгий, скучающий вздох. Каррар стал похож на сбившегося преподавателя, которого прервал нечаянный возглас отвлекшегося лентяя-студента.

— Будьте так добры, — подбодрил Гриффон, бросив на животное сумрачный взгляд, — продолжайте.

Смущенный Каррар кашлянул в кулак и возобновил рассказ:

— Но вот уже некоторое время один из моих завсегдатаев выигрывает. Он выигрывает много, никогда не проигрывая, с постоянством, которая могло бы вызывать восхищение, если бы не было подозрительным — поскольку что человек, о котором я вам говорю, не из опытных игроков. С другой стороны, ему, похоже, сопутствует невероятная удача. Я бы даже сказал: невозможная удача. Как будто он видит карты в колоде или что на руках у его противников.

— Во что он играет?

— Во все понемногу. В баккару, в вист, в красное-и-черное…

— Но исключительно в карты…

— Именно.

Гриффон осушил свою чашку и поставил ее на столик рядом с собой.

— Имя этого человека?

Каррар заколебался.

— Из этих стен оно не выйдет, — успокоил его Гриффон.

— Жером Себрие.

— Чем он занимается?

— Не знаю. Полагаю, у него есть небольшое личное состояние. Но он человек вполне светский, и до недавнего времени у меня не было причин жалеть о том, что я согласился принять его в клуб.

— Вам его рекомендовали?

— Да. Правила требуют, чтобы все новички представляли поручительство.

— А кто поручился за Себрие?

— Месье Франсуа Рюйкур, — с гордостью сообщил Каррар. — Вы наверняка его знаете…

— Исключительно по имени, — сказал нисколько не впечатленный Гриффон.

Рюйкур в Париже был личностью известной. Выходец из знатной семьи, он занимал неопределенную должность на набережной Орсэ^[5], но прежде всего был известен своим образом жизни, превосходными манерами и толщиной записной адресной книжки. У этого человека имелись входы и выходы повсюду. О нем много говорили, и он был способен одним посещением наделить популярностью салон или ресторан. Вечеринка, на которую он не явился, сразу теряла в престижности.

Гриффон на мгновение задумался, поглаживая седеющие усы большим и указательным пальцами.

— Вы уверены, что месье Себрие не могло просто посчастливиться с периодом необычайной удачи? В конце концов, это случается как с худшими, так и с лучшими…

— Нет, в этом я уверен.

— Значит, он жульничает.

— Конечно же, но как? У моих крупье наметанный глаз, как и у нескольких нанятых мною смотрителей. Я лично сам внимательно наблюдал за Себрие. Напрасно.

— Некоторые мошенники очень ловки.

— Не бывает достаточно ловких, чтобы продолжительное время отводить несколько пар внимательных глаз. Льщу себе мыслью, что и сам знаю все трюки, к тому же некоторые из моих смотрителей — бывшие мошенники, ныне раскаявшиеся…

Гриффон помолчал и устремил на Каррара свои голубые глаза.

— Вы, значит, пришли к выводу, — сказал он, — что за этим может стоять магия.

— Именно так.

Маг встал, и Каррар тут же последовал его примеру.

— Я ничего не могу вам обещать, месье. Разве что я сам вскорости загляну в «Ришелье» и посмотрю, что в точности там происходит.

— Я не прошу о большем, — ответил Каррар, берясь за шляпу с явным облегчением. — Примите во внимание мое положение. Я не могу воспретить вход Себрие без каких-либо доказательств, и в то же время…

— Не беспокойтесь больше. Я займусь этим делом.

Они прошли в прихожую.

— Есть ли у Себрие какие-нибудь привычки? — спросил Гриффон, открывая дверь. — Вечера, когда он приходит охотнее, чем в прочие?

— Он играет у меня каждый субботний вечер.

— Тогда до следующей субботы.

И они на крыльце обменялись рукопожатием.

Вернувшись в гостиную, Гриффон расстегнул пуговицы на жилете и улегся на диван, скрестив лодыжки на одном подлокотнике, а шею умостив на другом. Из кармана пиджака он достал зажигалку и серебряный портсигар, из которого вынул сигарету; закурил ее, выпустив несколько затяжек в потолок.

На третьей крылатый кот сморщился и закашлял.

— Что вы думаете об этом? — спросил Гриффон.

— Я думаю, что это очень неприятная привычка, — ответило животное с оксфордским акцентом.

— Я не о табаке говорил, Азенкур…

Кот поднялся и принялся долго потягиваться. Сперва — выгнув горбом спину и втянув голову. Затем — до предела вытянув вперед передние лапы и задрав зад.

Одновременно с этим он дважды до предела расправил свои трепещущие крылья.

— Итак? — настоял Гриффон по завершении этой гимнастики. — Ваше мнение?

— По моему мнению, — сказал Азенкур, — на данную минуту важнее всего то, что вы вот-вот опоздаете на вашу встречу.

Маг приподнялся на локте.

— Мою встречу?

— С мадам де Бресье.

Гриффон резко сел. Следует отметить, что он был хотя и волшебником, тем не менее человеком рассеянным.

— Сегодня вечером?

— Конечно, — спокойно подтвердил крылатый кот.

Раздосадованный на себя самого Гриффон взглянул на часы и вышел из гостиной, чертыхаясь и застегивая жилет. Однако в коридоре его охватило сомнение. Он вернулся по собственным пятам обратно, встал в дверях и, скрестив руки, подозрительно посмотрел на зверька.

— Скажите мне, Азенкур, откуда вы знаете, что сегодня вечером я встречаюсь с мадам де Бресье?

Кот замялся.

— Скорее всего, вы упоминали при мне об этой встрече, — сделал он попытку.

— Я уверен, что нет.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Значит, это Этьен, который…

— Тоже нет.

— А!

Почувствовав себя неуютно, Азенкур почесал ухо задней ногой.

— Вы снова прочли мою почту, не так ли? — бросил Гриффон.

— Если так выразиться…

— Вы же знаете, что я этого не терплю! Все не можете ничего с собой поделать?

Не дожидаясь неизбежных протестов своего собеседника с заверениями в невиновности, Гриффон развернулся. Азенкур — с невозмутимым видом, однако обиженный, — выждал несколько секунд, и с достоинством проследовал в сад.

Крылатые кошки, пришедшие из Иного мира, не просто способны разговаривать. Они образованны, и этим качеством они обязаны исключительному долголетию и уникальной способности усваивать материал книг, на которых они спят: книг или газет, или любых письменных материалов, как печатных, так и нет, включая переписку.

Гриффон в прихожей уже собирался выходить, когда вернулся Этьен. Этот высокий и худой слуга обладал темными глазами, лицом, бледным как мел, залысинами и волосами скорее оранжевого, чем рыжего цвета. Он носил черный костюм, жилет и галстук-бабочку поверх безупречно белой манишки.

— Месье уходит? — спросил он на удивление басовитым голосом.

— Да, Этьен. У меня назначена встреча.

— Месье пообедает вне дома?

— Да. Располагайте собой этим вечером.

С этими словами Гриффон вышел. Закрывать за собой дверь ему не пришлось.

Прибыв на Восточный вокзал, поезд медленно покатил вдоль платформы и, в последний раз проскрипев тормозами и пустив несколько струй пара, наконец встал.

Как только поезд остановился, пока паровоз еще ревел и извергал из трубы клубы дыма, скапливающиеся высоко под огромными стеклянными крышами, из вагона первого класса спустился полковник Улисенко.

Этот господин, безупречно затянутый в строгий костюм и обутый в блестящие начищенные ботинки, на которые ниспадали острые стрелки брюк, быстрым шагом направился к ожидавшей его троице.

И крупными шагами прошествовал мимо, причем один из троих устремился вслед за Улисенко, в то время как двое других взялись за тяжелый кофр, который пытались выгрузить вокзальные служители.

— Добро пожаловать, господин полковник, — сказал тот, который поспешал бок о бок с ним. — Надеюсь, ваше путешествие было приятным. Это ваш первый визит в Париж?

Довольно элегантно одетый мужчина непринужденно улыбнулся, но улыбка его застыла, когда офицер наградил его убийственным взглядом.

Не сбавляя темпа, Улисенко спросил по-русски:

— Все готово?

— Да, — ответил другой на том же языке. — Мы сделали все необходимое согласно вашим приказам. В посольстве в ваше распоряжение выделены кабинеты, и мы отобрали лучших людей для…

— Новости о баронессе? — прервал его полковник царской тайной полиции.

— Пока никаких. Но наш шпион утверждает, что…

— Она скоро появится, — мрачно изрек Улисенко.

И, стиснув зубы, добавил про себя:

— Мы скоро увидимся снова, мадам де Сен-Жиль. Очень скоро.