Чешская и словацкая драматургия первой половины XX века (1938—1945). Том второй

КАРТИНА ПЕРВАЯ ЦЕЗАРЬ И КЛЕОПАТРА

Опочивальня в римской вилле Клеопатры. Интимный будуар, обставленный с римским великолепием и египетским вкусом. Роскошный диван куртизанки. Огромный платяной шкаф. В глубине сцены балкон с видом на Капитолий, залитый полуденным солнцем. Ослепительное латинское небо контрастирует с благовонным сумраком интерьера. Дверь в прилегающие покои и дверца в ванную комнату, занавешенная алой портьерой.

К л е о п а т р а, М а р к А н т о н и й.

Полулежа на постели, К л е о п а т р а полирует ногти. С улицы доносятся гомон и выкрики продавцов газет: «Римский вестник»! Специальный выпуск! Свежий номер римской иллюстрированной газеты! Подробный репортаж о вчерашнем матче Спарта — Сиракузы! Наводнение в Галлии Цизальпинской! Вечерний выпуск «Римского слова»! Вечерний выпуск «Римского слова»!..

А н т о н и й, в халате и наусниках, выходит из ванной комнаты, чистя шлем, будто шляпу.

А н т о н и й. Здорово мы нынче проспали! Уже продают вечерние газеты! (Уходит в ванную комнату.)

К л е о п а т р а. Ну и что с того?

В ответ — молчание.

Марк Антоний?

А н т о н и й (возвращаясь). Что?

К л е о п а т р а. Что с того, говорю, что мы проспали?

А н т о н и й. Я проспал триумф Цезаря — этого, полагаю, достаточно. (Уходит.)

К л е о п а т р а (после паузы). Антоний!

А н т о н и й (возвращаясь). Что еще?

К л е о п а т р а. А ты Цезаря боишься?

А н т о н и й. Гм!.. (Уходит.)

К л е о п а т р а. Антоний!

А н т о н и й (возвращаясь, берет со столика песочные часы и подносит их к лицу Клеопатры). Клеопатра, уже без двадцати двенадцать!

К л е о п а т р а. Да нет, этот песок сыплется слишком быстро!

А н т о н и й. Ну, полдвенадцатого, а сбор на Марсовом поле был в десять. Триумф продолжается уже полтора часа, а я еще не одет! Цезарь тщеславен, мое отсутствие на его триумфе — серьезный проступок. Трибутные комиции и комиции центуриатные{26}, сенаторы, ликторы{27}, понтифики{28}, видные оптиматы{29} с двумя легионами при полном вооружении и с походной кухней, мои ветераны из-под Фарсала{30}, пропреторы{31} и легаты{32} Цезаря — все на триумфе, лишь консул{33} Марк Антоний только еще встал с постели.

К л е о п а т р а. Выходит, ты Цезаря все-таки боишься!

А н т о н и й. Мне давно уже следовало быть одетым!

К л е о п а т р а. Боишься Цезаря, боишься!

А н т о н и й. Ну, боюсь! Теперь твоя египетская душа довольна?

К л е о п а т р а. Если б ты не трусил, то преспокойно остался бы здесь и всему предпочел мои ласки. Мы могли бы вместе пообедать, прогуляться по саду — там нас никто не увидит. Но это невозможно, потому что у божественного Цезаря триумф, а консул Антоний его боится.

А н т о н и й. Ты прекрасно знаешь: не боюсь, а держусь за Цезаря. Разница!

К л е о п а т р а. Поразительно! Цезарь — твой соперник, он мешает твоей карьере, ты ему завидуешь, не любишь его, смеешься над ним, но держишься за него.

А н т о н и й. Совершенно верно, точное изложение моей тактики.

К л е о п а т р а. А почему ты не поступишь как настоящий мужчина и не бросишь ему вызов перед лицом всего Рима? У Цезаря много врагов, ты не остался бы в одиночестве!

А н т о н и й. Знаю! Брут, Цицерон, Кассий, Цимбр{34} — все пойдут со мной, а я, герой дня, буду метать на Форуме громы и молнии: плебс римский, Цезарь — враг народа… пятно на знамени республики… сбросьте иго его диктатуры с вольной выи квиритов…{35} видите лавровый венок на его голове, символ императорского достоинства? Сорвите его во имя республики! (Клеопатре.) Все это так, и у меня есть свидетели. Но ведь чуть что — и они в кусты! Самое большее, что мне удастся, — это сорвать с его головы лавровый венок. Оглянуться не успею, как на голове у Цезаря появится терновый венец!.. А он, сама знаешь, держится крепко, сорвать его не так-то просто.

К л е о п а т р а. Стало быть, от Цезаря не избавятся ни Рим, ни ты, ни я. А мне он уже ох как надоел!

А н т о н и й. Кому он не надоел, Клеопатра? Его божественной особой сыт по горло весь Рим. Но что толку? Лишь ненавидеть и вредить ему — значит походить на других. Зато преследовать свои цели и слыть его другом — куда оригинальнее. А кто оригинален, тому сопутствует удача. Придет время — увидим, как нам действовать.

К л е о п а т р а. Увидим, увидим… Все это может продолжаться еще долго. А что делать сейчас?

А н т о н и й. Сейчас я должен наконец одеться, ибо в данный момент я — друг Цезаря и повторяю: очень глупо, что я опоздал на торжества. (Уходит.)

К л е о п а т р а. Что ты меня без конца этим попрекаешь! Нужно было раньше вставать!

Г о л о с А н т о н и я (за сценой). А все оттого, что я могу приходить к тебе только заполночь.

Клеопатра напевает. А н т о н и й возвращается — халат опущен до пояса, видны доспехи.

А н т о н и й. И почему, собственно, ты никогда не пускаешь меня раньше полуночи?

К л е о п а т р а. Ты измеряешь мою любовь по часам?!

А н т о н и й. Клянусь Юпитером, это не так. (Мнется.) Но мне говорили, будто по вечерам сюда приходит египетский жрец Ратата…

К л е о п а т р а (запальчиво). Марк Антоний, запомни раз и навсегда: мои отношения с верховным жрецом Ратата носят характер сугубо политический! Не забывай, пожалуйста, что я — египетская царица!

А н т о н и й. Клеопатра! (Целует ее.)

Т е ж е, О н о м а т о п е я, позднее — Р а т а т а.

О н о м а т о п е я (входя). О царица, верховный жрец Осириса, досточтимый Ратата просит его принять.

К л е о п а т р а (Антонию). Дорогой, подожди в ванной комнате!

А н т о н и й. Пожалуйста, выстави его, я тороплюсь. (Уходит в ванную комнату.)

К л е о п а т р а (Ономатопее). Пусть войдет!

О н о м а т о п е я удаляется. Клеопатра принимает величавую царственную позу.

Р а т а т а входит, весьма церемонно приветствует Клеопатру и опускается на колени.

Р а т а т а. Сколь неоспоримо, что число пирамид Хуфу, Хафра и Менкаура{36} — три, столь же несомненно, что ты, о царица, единственная в целом мире! Как спалось, Клеопатра?

К л е о п а т р а (предостерегающе). Тсс! Встань, распрямись и говори со своей царицей без криводушия, о верховный жрец!

Р а т а т а (поднимается с коленей). Как египтянин пришел я к тебе, о светоч нильских ночей! Настала година, когда Рим услышит бряцание оков, — народ египетский сорвет их с минуты на минуту!.. (Страстно.) Так бы все и целовал тебя!..

К л е о п а т р а (тихо). Дорогой Ратата, говори по существу, быстро и негромко!

Р а т а т а. Египетское меньшинство опять вздохнет свободно. Население пограничных областей возликует, а из школ будет изгнана ненавистная нам латынь. Египетские юноши снова наденут одежду своих отцов, и нашей столице будет возвращено египетское своеобразие… О сокровище, как ты прекрасна!

К л е о п а т р а. Говори скорее, Ратата, что ты замыслил?

Р а т а т а. Власть Рима над Египтом будет свергнута.

К л е о п а т р а. Власть Цезаря не свергнешь.

Р а т а т а. Цезарь будет убит!

К л е о п а т р а. Ты лишился рассудка, о жрец!

Р а т а т а. Голова моя холодна, как меч, о царица! Я все взвесил. Завтра поутру, как обычно, Цезарь войдет в термы, чтобы никогда уже оттуда не выйти!

К л е о п а т р а. Ты намерен его выкрасть?

Р а т а т а. Хватит с нас кутеповщины!{37} Цезарь умрет!

К л е о п а т р а. Этого не должно случиться! Мы здесь, в Риме, слишком на виду. Мы — гости, я живу на вилле Цезаря, римляне построили храм Осириса. Ты хочешь погубить свою царицу? Восстановить римлян против Египта? За кровь Цезаря мы поплатимся головой.

Р а т а т а. Кровь Цезаря прольется без свидетелей! У меня есть на примете убийца, который будет молчать!

К л е о п а т р а. Кто он?

Р а т а т а. Этого тебе знать не нужно. Я не хочу, чтоб твои царские руки были обагрены кровью, дорогая. Я так спешил сообщить тебе радостную весть о скором освобождении Египта. Могу я теперь уйти?

К л е о п а т р а. Ступай! Но я сегодня же должна говорить с тобой об этом снова.

Р а т а т а. Вечером я приду, как всегда! Надеюсь, сегодня, Клеопатра, не придется покидать тебя до полуночи?

К л е о п а т р а. Ты измеряешь мою любовь по часам?

Р а т а т а. Клянусь Осирисом — это не так! (Мнется.) Но мне говорили, будто каждое утро отсюда выходит римский военачальник Марк Антоний…

К л е о п а т р а (запальчиво). Ратата! Запомни раз и навсегда: мои отношения с Марком Антонием носят характер сугубо политический. Не забывай, пожалуйста, что я — египетская царица!

Р а т а т а. Клеопатра!

Р а т а т а целует Клеопатру, раскланивается церемонно и уходит.

К л е о п а т р а, А н т о н и й, затем О н о м а т о п е я.

К л е о п а т р а. Антоний!

Входит А н т о н и й, снимая халат; на голове — шлем.

А н т о н и й. Что ему от тебя надо?

К л е о п а т р а. Ужасные вести, ты должен помочь мне советом, Ратата готовит покушение на Цезаря.

А н т о н и й. Что?!

К л е о п а т р а. Завтра в термах — это все, что я знаю.

А н т о н и й. Немедленно запрети ему!

К л е о п а т р а. Не могу! Он сошлется на внушение Осириса, царица тут бессильна!

А н т о н и й. Тогда я должен быть завтра в термах. Тебе ни в коем случае нельзя вмешиваться в эту авантюру. Сводить счеты с Цезарем должен сам Рим, иначе мы ничего не выгадаем. До свидания в полночь, Клеопатра. (Обнимает ее и целует.)

Под балконом слышен ропот плебса и возгласы: «Позор Клеопатре!», «Хватит потворствовать чужакам!»

О н о м а т о п е я (вбегая). О царица, Марк Туллий Цицерон и Юний Брут уже в атрии{38}.

А н т о н и й. О Посейдон, колебатель земли, мне отсюда не уйти!

К л е о п а т р а. Спрячься куда-нибудь!

А н т о н и й. Но я…

О н о м а т о п е я. Скорей, они уже здесь! (Вталкивает Антония в платяной шкаф и захлопывает за ним дверцы.)

К л е о п а т р а, Ц и ц е р о н, Б р у т, А н т о н и й в шкафу.

Ц и ц е р о н стремительно входит, сопровождаемый Б р у т о м; О н о м а т о п е я удаляется.

Ц и ц е р о н. Quousque tandem, Клеопатра, abutere patientia nostra?[6] Долго ли еще будешь безумствовать, выставляя нас на посмешище? Когда ты наконец обуздаешь свою непомерную дерзость?

К л е о п а т р а. С сожалением отмечаю: два почтенных римских сенатора вторгаются к царице египетской способом, который отнюдь не согласуется с законами вежливости и гостеприимства, бытующими на берегах Тибра.

Ц и ц е р о н (приставляет к уху слуховой рожок, Бруту). Что она говорит?

Б р у т (Цицерону). Погоди! (Клеопатре.) Мадам, и мы сожалеем, что обстоятельства не позволили нам соблюсти надлежащий этикет!

Г о л о с а п л е б с а (под балконом). Долой Клеопатру!

— Позор!

— Цезарь принадлежит Риму!

— Да здравствует республика!

К л е о п а т р а. Что я им сделала? Ведь они меня позорят!

Б р у т. Плебс уверен, что вы внушаете Цезарю монархические идеи. Улица разъярена. И думаю, наш приход, хотя мы и не соблюли этикета, для вас предпочтительнее вторжения черни.

Цицерон слушает, приставив рожок.

К л е о п а т р а. Досточтимые римляне, буду счастлива, если смогу для вас что-либо сделать.

Г о л о с а п л е б с а (скандируют под балконом). Не хотим Клеопатру, мы хотим Цезаря…

Б р у т (Цицерону). Подойди к окну.

Ц и ц е р о н (обращается к народу). Квириты! Благоденствие общества, жизнь всех нас, благополучие ваших жен и детей — словом, благополучие республики зависит от того, покинет ли Клеопатра Рим, предоставив Цезаря заботам о благе сей державы.

Г о л о с а п л е б с а. Знатно, Цицерон, браво!..

Ц и ц е р о н. Некогда изгонял я из города Катилину{39}. Ныне согласился поспешествовать выдворению этой царицы. Терпение, квириты, мы ведем здесь переговоры от вашего имени, во имя вашего блага, бескорыстно, как то повелевают нам законы.

Г о л о с а п л е б с а. Тихо, не мешайте нашим вождям!

Ц и ц е р о н (Клеопатре и Бруту). Вижу: лица и взоры ваши обращены ко мне. О, сколь печален удел управлять обществом и защищать его. Счастливо будет общество, если избавится от скверны, которая ослепляет Цезаря, пятнает Рим и которой предается Клеопатра. Видят боги, сколь содействовало исправлению общественных нравов изгнание Катилины, ибо нет такого преступления и такой мерзости, на которую он не был бы способен! Сыщется ли во всей Италии хотя бы один отравитель, или дуэлянт, или вор, или злоумышленник, или отцеубийца, или подделыватель бумаг, или мошенник, или пьяница, или прелюбодей, хотя бы одна уличная женщина, хотя бы один совратитель малолетних, или совращенный отрок, или вообще негодяй какой-нибудь, который не мог бы похвастать тем, что находился с Катилиной в близкой связи?

К л е о п а т р а (Бруту). Почему он все время говорит о Катилине?

Б р у т. Это его конек, с этого он начинает каждую свою речь.

Ц и ц е р о н. Не хотелось бы мне говорить о том, что как некогда Рим спровадил незваных гостей…

Б р у т (Цицерону в слуховой рожок). Немного отдохни, я доведу дело до конца. (Клеопатре.) Мадам, bona fide[7] или со злым умыслом вы стали виновницей того, что Цезарь, следуя вашему примеру, возмечтал о почестях не только царских, но даже божеских.

Цицерон слушает.

К л е о п а т р а. В этом вам следует упрекать Цезаря, а не меня!

Б р у т. Зная ваш политический талант, я пришел сюда, уверенный, что вы поймете: вам необходимо возвратиться в Египет.

К л е о п а т р а. В политике я не разбираюсь. Какое мне до всего этого дело?.. Почему я должна уезжать?

Б р у т. Чтобы Цезаря не искушал ваш августейший пример, чтоб он опять стал республиканцем.

К л е о п а т р а. Вижу, вы явились именем римского плебса вмешиваться в мою личную жизнь. Нет, из Рима я не уеду.

Б р у т (Цицерону). Подойди к окну!

Ц и ц е р о н. Плебс римский! Куда текут ваши деньги, добытые ценой мозолей, куда идет вино с ваших виноградников? На оплату этой роскоши!

Г о л о с а п л е б с а. Позор!!! — Долой Клеопатру!!

К л е о п а т р а (Бруту). Пусть они замолчат! И пусть не лезут в сад — вытопчут мне всю фуксию.

Б р у т (Цицерону). Довольно!

К л е о п а т р а. Что все это значит, господа? Вы намерены, как я вижу, изгнать меня силой.

Ц и ц е р о н (Клеопатре). Даже силой не вправе пренебрегать тот, кто наделен гражданскими добродетелями и имеет честь управлять республикой, повинуясь воле суверенного народа. Мы пришли к тебе, Клеопатра, готовые с радостью пожертвовать своим имуществом, жизнью и счастьем во имя идеалов демократии. Пришли, чтобы бескорыстно защищать интересы плебса. Пришли в доказательство того, что есть еще сенаторы, которые интересы республики ставят выше собственного преуспеяния, и, будучи из их числа…

Б р у т. …мы пришли предложить вам сделку, которая сулит неплохой барыш.

К л е о п а т р а. Это другой разговор, благородные римляне. Так бы сразу и сказали. Прошу садиться.

Б р у т (садится и достает из портфеля бумаги). Мадам, Египет ежегодно ввозит в Рим шестьдесят тысяч вагонов пшеницы по цене более низкой, чем цена здешней, — это наносит нам, владельцам латифундий, ущерб. Рекомендуем вам отбыть в Египет, взамен даем гарантию: ввоз пшеницы по здешней цене будет увеличен вдвое. При этом мы предлагаем вам пятнадцать процентов от общей прибыли.

К л е о п а т р а. Этого смехотворно мало.

Б р у т. Это двадцать восемь миллионов сестерциев{40} ежегодно.

К л е о п а т р а. И ради этой ничтожной суммы я должна отказаться от Цезаря и зимнего сезона в Риме?

Б р у т. Больше чем пятнадцать процентов сенат не одобрит.

К л е о п а т р а. А я меньше чем за двадцать не уеду!

Б р у т (Цицерону). Подойди к окну!

Ц и ц е р о н (плебсу). Римляне, я содрогаюсь при одной только мысли — что будет, если Клеопатра откажется добровольно покинуть наш город.

Г о л о с а п л е б с а. Мы выгоним ее!

— Смерть Клеопатре!

К л е о п а т р а. Пусть он прекратит! Давайте без скандалов!

Б р у т (Цицерону). Довольно!

Ц и ц е р о н (плебсу). Но мы сделаем все, квириты, чтоб народ был доволен.

Б р у т (Клеопатре). Итак, пятнадцать процентов?

К л е о п а т р а. Дайте хотя бы двадцать — и я уеду.

Б р у т. Может, мне и удастся добиться от сената двадцати процентов, но сделать это будет трудно…

К л е о п а т р а. Может, не столь уж трудно, если я предоставлю вам право строить в Египте дороги.

Б р у т. Неплохая идея, мадам! У меня на Сицилии каменоломни. Но как доставить камень в Египет?

Ц и ц е р о н (до этого внимательно слушал). У меня леса в Калабрии.

К л е о п а т р а. Вот вам и материал для постройки кораблей!

Б р у т. Превосходно! Лес пустим на корабли, на кораблях перевезем камень, из камня построим дороги, по дорогам доставим пшеницу, и у римского плебса будет хлеб.

К л е о п а т р а. И все за каких-то двадцать процентов!

Ударяют по рукам.

Г о л о с а п л е б с а. Ave Цезарь!

— Да здравствует Цезарь, гип-гип, ура!

Б р у т. Цезарь возвращается с триумфа!

Ц и ц е р о н. Кто?

К л е о п а т р а. Цезарь идет.

Ц и ц е р о н. Я спрячусь в шкаф.

Б р у т (Цицерону). Не дури! (Клеопатре.) О нашем уговоре, мадам, ни слова!

Т е ж е, Ц е з а р ь.

Ц е з а р ь входит под звуки фанфар. Целует Клеопатре руку. Цицерон и Брут пятятся в глубь сцены.

Ц е з а р ь. О, как печет это латинское солнце. Сил нет.

Б р у т и Ц и ц е р о н. Ave Цезарь!

Ц е з а р ь. Привет велеречивому Цицерону! И тебе, Брут, и тебе, сын мой!

Б р у т. Мы пришли, божественный Цезарь, поздравить тебя с триумфом.

Ц и ц е р о н. Здесь, в присутствии высокородной Клеопатры, слова нашего восхищения вернее достигнут твоего слуха.

Ц е з а р ь. Благодарю вас, цвет оптиматов! Как, вы уже уходите?

Б р у т. В сенат!

Ц е з а р ь. Может, потом и я наведаюсь.

Брут и Ц и ц е р о н. Ave Цезарь! Ave Клеопатра! (Откланиваются.)

К л е о п а т р а. Долго же ты заставил себя ждать. Время без тебя тянется так медленно, божественный Юлий.

Ц е з а р ь. Раньше не мог, сама знаешь. То-то было оваций.

К л е о п а т р а. Воображаю, сколько женских глаз ловило отблеск твоих доспехов.

Ц е з а р ь. Да уж, слабый пол пялился, впрочем, сильный — тоже. Вообще, Клео, все удалось на славу. Такого фурора, такой помпы здесь еще не бывало. В шесть утра все места на трибунах Марсова поля распроданы. Ни к одному окну во всем Риме нельзя протиснуться ни за какие деньги! Три десятка затоптанных еще до начала триумфа.

К л е о п а т р а. Невероятно!

Ц е з а р ь. Ровно в десять, минута в минуту, оркестр двадцать восьмого пешего легиона грянул «Кастальдо-марш»{41}. Из прилегающих улиц движутся колонны вольноотпущенников, ремесленников, домовладельцев, простолюдинов… Я, вот в таком виде, как сейчас, — на триумфальной колеснице. Впереди — об этом я просил особо, такого еще ни у кого не было! — двести отборных гладиаторов вели хищных зверей. Самые великолепные экземпляры. Львы, тигры, леопарды, по бокам — «соколы», «орлы»{42}, члены спортивного общества «Славия»{43}. Светские львы — позади оркестра. Колонны, приветствуемые ликующими толпами, двигались от Музея{44} вниз. Посреди Форума несколько спартаковских крикунов не проявили надлежащей лояльности, и преторианцы{45} вынуждены были пустить в ход резиновые дубинки. Возле Золотого храма над Тибром{46} зазвучали фанфары из «Либуше»{47} и хор цизальпинских учителей{48} запел «Гей, римляне!..».

К л е о п а т р а. Преданность народа воистину трогательна.

Ц е з а р ь. Как-никак — Цезарь! Потом все двинулись через Мост легионов на Капитолий. Там ополченцы впряглись в колесницу вместо коней и повезли меня мимо Ганавского павильона{49}, через Башту{50} к моей вилле. Я вымыл руки — и прямо к тебе.

К л е о п а т р а. Располагайся поудобней, Юлий, наверно, тебе невыносимо жарко.

Ц е з а р ь. Ничего, я привык еще со времен похода в Галлию, вот только ослабь мне этот ремешок! (Снимает плащ.)

К л е о п а т р а. Здесь?

Ц е з а р ь. Да, а то туговато.

К л е о п а т р а. Да сними ты эту жестянку! Без конца бренчит, на нервы действует.

Ц е з а р ь. Извини, но это мой кимвал{51}.

К л е о п а т р а. На что он тебе?

Ц е з а р ь. А вот смотри! Скажем, обращаюсь я к армии. «Воины!» — и звяк, звяк! Что ни говори — звучит. А если попридержать рукой: «Воины!» Слышишь, как глухо? Будто штафирка в сенате лепечет.

К л е о п а т р а. Сними панцирь, ведь давит же!

Ц е з а р ь. Ну, если ты настаиваешь — немного посибаритствую. Расстегни эту пряжку. Вот… так уже полегче.

К л е о п а т р а (снимает с него панцирь, под ним оказывается корсет). Может, и корсет ослабить? Что-то ты стал полнеть, Юлек.

Ц е з а р ь. Прости, Клео, но это мускулы. Как-никак военачальникам сие пристало. Это мы позаимствовали у старого режима.

Антоний в шкафу чихает.

Ц е з а р ь. Что это?

К л е о п а т р а (в ужасе). Верно, водопровод урчит. Слушай, Юля… гм…

Ц е з а р ь. Что?

К л е о п а т р а. Давай пройдемся по саду.

Ц е з а р ь. Сию минуту. Вот только повешу панцирь в шкаф.

К л е о п а т р а. Оставь, пусть лежит.

Ц е з а р ь. Э, нет! Кто-нибудь споткнется, а ведь этот панцирь стоит кучу драхм. (Несет панцирь к шкафу.)

К л е о п а т р а. Знаешь, Юлек, мне вдруг захотелось послушать, как все это было в Галлии, когда ты победил Ариовиста!{52}

Ц е з а р ь (останавливается). А было так. Галлия делится на три части, одну населяют белги, другую — аквитаны… Сейчас доскажу, вот только спрячу в шкаф. (Подходит к шкафу.)

В это время начинает трепыхаться и звонить колокольчик на стене.

К л е о п а т р а (радостно). Юлек, переговорная труба!

Ц е з а р ь (кладет панцирь, вытаскивает из стены под колокольчиком переговорную трубу). Алло, halare, halavi, halatum[8]. Цезарь слушает… Разумеется, Гай Юлий, какой же еще! Ах, grüß Gott, Herr Botschafter… (Клеопатре.) Это мне звонит немецкий посол. (В трубку.) Wie geht’s?.. Danke, ja, ja, der Triumph war prachtvoll, ja, ich bin zufrieden, aber bisschen müde… besten Dank, Exzellenz, auf Wiederschauen![9] (Вдвигает трубу.)

К л е о п а т р а. Ну, идем!

Ц е з а р ь. Дай только повешу.

К л е о п а т р а. Я сама…

Ц е з а р ь (отбирает у нее панцирь). Панцирь должен висеть по всем правилам. (Подходит к шкафу, открывает дверцу, в изумлении отшатывается.)

К л е о п а т р а (вскрикивает). Ах!

Ц е з а р ь. Марк Антоний…

Т е ж е, А н т о н и й, затем — О н о м а т о п е я.

А н т о н и й. Ave Цезарь! Осмелюсь доложить — генерал Марк Антоний при исполнении служебных обязанностей. (Стоя навытяжку, вскидывает приветственно руку.)

Ц е з а р ь. В шкафу! (Клеопатре.) Какой позор! Спасибо же тебе, удружила.

К л е о п а т р а. Я ничего не знала.

Ц е з а р ь. Молчи! Просто поразительно, сколь пошло обставила ты свою измену.

К л е о п а т р а. Клянусь…

Ц е з а р ь. Ей-же-ей, банальнейшая сцена из галльских фарсов, каковых в театрах Лютеции Паризийской{53} я перевидал добрую сотню. Этих театриков там уйма, а улицы на бывших крепостных валах обсажены платанами и называются по-тамошнему бульвары. Как это старо — любовник в шкафу!

К л е о п а т р а. Любовник, но не мой, Цезарь! (Зовет.) Ономатопея! Ономатопея!

О н о м а т о п е я (входя). О царица?

К л е о п а т р а (указывая на Антония). Чей это любовник, Ономатопея?

О н о м а т о п е я. Царица!..

К л е о п а т р а. Твой!

О н о м а т о п е я. Пощади! (Падает на колени.)

К л е о п а т р а окидывает взглядом Цезаря, потом Антония, швыряет на пол вазу и удаляется.

Ц е з а р ь. Вышло недоразумение… Прошу тебя, Тоник, — вольно.

А н т о н и й. Сожалею, Цезарь…

Ц е з а р ь. Ступай, ступай, она вне себя от гнева. Ну, да я как-нибудь улажу.

А н т о н и й (вскидывает руку). Ave Цезарь! (Уходит.)

Ц е з а р ь, О н о м а т о п е я.

Ц е з а р ь. Все из-за тебя, Ономатопея.

О н о м а т о п е я. О Цезарь, если б ты знал…

Ц е з а р ь. Что, дитя мое, что?

О н о м а т о п е я. Если б я смела говорить…

Ц е з а р ь. Говори же!

О н о м а т о п е я. Здесь — не могу.

Ц е з а р ь (в сторону). Проклятие! Что если наставить Антонию рога? (Ономатопее поспешно.) Приходи завтра в термы. Утром. Обычно там никого в это время не бывает. Скажешь мне все, что тебя томит. (Поднимает ее с колен.) А сейчас беги на кухню. (Выставляет ее за дверь.)

Ц е з а р ь, К л е о п а т р а.

К л е о п а т р а входит, садится на постель, раскрывает книгу и читает.

Ц е з а р ь. Клео… (После паузы.) Клеопатра!

К л е о п а т р а. Отстань!

Ц е з а р ь. Клеопатра, ничего же не случилось…

К л е о п а т р а. Я с тобой не разговариваю, ты меня оскорбил!

Ц е з а р ь. Ну и не разговаривай… (Садится. После паузы.) Прямо беда с тобой… «оскорбил», «оскорбил»… Не удивляйся, что я тебя заподозрил, всякое говорят.

К л е о п а т р а. Что именно?

Ц е з а р ь. Ничего. Лучше я помолчу.

К л е о п а т р а. Так что же все-таки говорят?

Ц е з а р ь. Ничего. Я молчу.

К л е о п а т р а. Нет, скажи, что говорят!

Ц е з а р ь. Да ничего.

К л е о п а т р а. Цезарь, что говорят?

Ц е з а р ь. Знай же — говорят, будто…

К л е о п а т р а. Не желаю ничего знать!

Ц е з а р ь. Ладно, молчу… На ночь мне сюда нельзя, только днем у тебя находится для меня время…

К л е о п а т р а. Ты меряешь мою любовь по часам?

Ц е з а р ь. Клянусь Марсом — это не так! Но мне говорили, будто по вечерам ты принимаешь мужчин. А кое-кто покидает тебя под утро.

К л е о п а т р а. Цезарь, запомни раз и навсегда: мое общение с этими визитерами носит характер сугубо политический. Не забывай, пожалуйста, что я — египетская царица!

Ц е з а р ь. Клеопатра! (Пытается ее поцеловать.)

К л е о п а т р а (отталкивает его). И потому возвращусь в Египет.

Ц е з а р ь. Клео, нет, нет, ни в коем случае! Что я стану делать без тебя, моя отрада?..

К л е о п а т р а. Цицерон и Брут правы…

Ц е з а р ь. Что-что?

К л е о п а т р а. Я только отвлекаю тебя от государственных обязанностей…

Ц е з а р ь. Нет, каковы эти сенаторы! Суют нос в мои личные дела! Ну, погодите, я вам покажу! Вот провозглашу себя императором — и сенату каюк!

К л е о п а т р а. Не горячись, Юлий.

Ц е з а р ь. Заскочу переодеться — и в сенат!

Звонит колокольчик на стене.

Пусть господин Цицерон поостережется, однажды я его уже изгнал из Рима.

Звонит колокольчик.

К л е о п а т р а. Подойди.

Ц е з а р ь (в переговорную трубу). Алло, божественный Цезарь слушает… Что?.. Надписи на стенах? «Брут ворует»?.. Объявите боевую готовность номер один! Три когорты преторианцев вывести на улицы, очистить форум Романум! Я немедленно выезжаю в сенат! (Вдвигает трубу. Клеопатре.) Представляешь, плебс насмехается над сенатом! Чернь малюет на стенах Капитолия «Брут ворует!», а господа сенаторы в это время ведут кампанию против Цезаря. (Распахивает дверь.) Центурион Мускул!

Т е ж е, М у с к у л.

М у с к у л входит и салютует.

Ц е з а р ь. Будешь дежурить здесь до вечера. (Клеопатре.) В городе неспокойно. (Центуриону.) Сенаторов гони прочь. (Клеопатре.) Чтоб не докучали тебе. (Целует ей руку и уходит.)

С улицы доносятся возгласы: «Смирно!», «Равнение направо!», «Ave Цезарь!»

К л е о п а т р а (центуриону). Наконец-то мы одни! Целуются.

КАРТИНА ВТОРАЯ КЛЕОПАТРА И МОЛВА

Перед закрытым занавесом. Музыка — танго «Клеопатра». Д в е т а н ц о в щ и ц ы с т а м б у р и н а м и исполняют танго. Перед музыкальной репризой входит центурион М у с к у л и поет танго «Клеопатра».

КАРТИНА ТРЕТЬЯ СЕНАТ И РИМСКИЙ ПЛЕБС

Зал заседаний в сенате. Мраморные плиты различной величины составлены наподобие амфитеатра. На его ярусах особенно эффектны скульптурные позы почтенных мошенников. На заднем плане несколько коринфских колонн, за ними — яркое панно с изображением семи холмов. Посредине ораторская трибуна. Слева высокая кафедра вице-председателя. Справа на переднем плане римский буфет, на столике — амфоры, кратеры, фрукты.

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь с е н а т а, Ц и ц е р о н, Б р у т, с е н а т о р ы.

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь спит на своей кафедре.

П е р в ы й с е н а т о р держит с трибуны речь перед пустыми скамьями. Ц и ц е р о н, Б р у т и другие с е н а т о р ы попивают вино и беседуют за столиком на переднем плане. Начало выступления первого сенатора слышно еще из-за занавеса.

П е р в ы й с е н а т о р. Поэтому прошу сенат уделить максимум внимания. Предложение, которое я выдвигаю, имеет общегосударственное значение и является воистину историческим.

Занавес медленно раздвигается.

Уверен: прежде чем одобрить мое предложение, сенат внимательно меня выслушает и все тщательно взвесит. Итак, я резюмирую: земельная реформа была проведена неправильно, кустарно, по-дилетантски, без учета интересов легионеров и ветеранов. Необходимо провести раздел секвестрованных поместий! Я требую немедленно исправить допущенные ошибки и безотлагательно создать комиссию, которая в течение ближайших двадцати пяти лет изучит, насколько мое предложение обоснованно. Прошу господина вице-председателя поставить предложение на голосование.

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь (позевывая). Ну, кто — за?

П е р в ы й с е н а т о р. Разумеется, я! (Поднимает руку.)

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь. Принято единогласно. (Снова ложится.)

Ц и ц е р о н (Бруту). О чем они?

Б р у т (в слуховой рожок). О чем-то очень важном — какая разница!..

Ц и ц е р о н. Не выступить ли и мне, а?

Б р у т. Давай! И пройдись насчет Цезаря — сегодня он сюда не явится, как раз удобный случай.

Ц и ц е р о н (поднимается на трибуну). Отцы нации!

Сенаторы заполняют амфитеатр.

Еще в шестьдесят третьем году до рождества Христова я доказал, что помыслы мои в отношении общества предельно чисты и благородны.

В т о р о й с е н а т о р. Не бахвалься!

Ц и ц е р о н. Не кто иной, как я, изгнал тогда из Рима Катилину, причем столь блистательно, что ни у кого не оставалось сомнений: Катилина — злейший враг республики.

В т о р о й с е н а т о р. Это когда было! Говори по существу!

Ц и ц е р о н. А разве кто-нибудь сомневается в том, что и ныне республика в опасности? Ей угрожают наклонности человека, еще более тщеславного, чем Катилина…

Некоторые сенаторы аплодируют.

П е р в ы й с е н а т о р. Назови имя!

Б р у т. Не перебивайте его!

Ц и ц е р о н (приставляя к уху рожок). Что?

П е р в ы й с е н а т о р. Назови этого человека!

Т р е т и й с е н а т о р. Какого?

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь (звонит в колокольчик). Соблюдайте тишину!

Ц и ц е р о н. Отцы нации, вам хорошо известно, что Цезарь собирает войско для похода против парфян. О, какая это будет чудовищная бойня, если Цезарь двинет когорту разнузданных преторианцев! Ведь среди его сторонников — вся мразь, люди без стыда и совести: картежники, завсегдатаи массажных салонов, каковых в Риме до приезда Клеопатры не было и в помине! Где она, былая слава Рима? Где оно, национальное своеобразие столицы?! Чей он, Рим? Наш! Пусть же каждый римлянин провозгласит вслед за мной: «Рим не отдадим, лучше мы разрушим Рим!»

В т о р о й с е н а т о р. Не разглагольствуй!

П е р в ы й с е н а т о р. Иди ты со своим национальным своеобразием! Дай лучше народу хлеб!

Ц и ц е р о н. Слава наших предков…

Т р е т и й с е н а т о р. Стащите его с трибуны!

Общий гвалт.

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь (звонит в маленький колокольчик; не добившись тишины, берет колокольчик побольше). Господа, тише, вы мешаете мне спать!

Б р у т (меняется с Цицероном местами, ораторствует). Римляне, опасность в том, что Цезарь окажется во главе большой армии. Лишь путем немедленного и полного разоружения мы обратим диктатора Цезаря в Цезаря-республиканца.

Аплодисменты.

Т е ж е, А н т о н и й.

А н т о н и й входит и садится среди сенаторов.

Б р у т. Если мы уберем с его глаз надменную Клеопатру, подающую дурной пример, — Цезарь перестанет зариться на корону…

С е н а т о р ы (аплодируют). Изгнать Клеопатру! — Браво, Брут!

Б р у т. Выдворить ее насильно мы не можем, это восстановит Египет против сената! А мы в Египте нуждаемся, особенно — в его пшенице.

В т о р о й с е н а т о р. Это не так. Египет только сбивает цены.

Б р у т. Я добьюсь от Клеопатры повышения цен на египетское зерно, если сенат проголосует за вознаграждение для царицы!

П е р в ы й с е н а т о р. Сколько ты на этой сделке надеешься заработать?

Б р у т. Считаю ниже своего достоинства…

В т о р о й с е н а т о р. Хлопотать задарма!

Б р у т. Отнюдь! Отвечать на подобные инсинуации. Вношу конкретное предложение — проголосовать за отступное для Клеопатры!

Сенаторы. Стыд и позор!

Свист, топот.

В т о р о й с е н а т о р. Брут ратует за разоружение и одновременно предлагает повысить цены на зерно. Ясно как дважды два: Брут заинтересован в военных поставках и снова прикрывает свою корысть республиканскими фразами.

Б р у т. Кто бы говорил! Небось сам — член сорока директорий!..

В т о р о й с е н а т о р. В тридцати девяти из них мы состоим оба.

Смех, аплодисменты.

Т р е т и й с е н а т о р. Прошу засвидетельствовать: Брут и Флавий обвиняют друг друга в махинациях, и ни один своей вины не отрицает!

П е р в ы й с е н а т о р. Молчи! Ты тоже нечист на руку!

Т р е т и й с е н а т о р (первому сенатору). А ты — нет? У тебя три огромных поместья!

П е р в ы й с е н а т о р. У меня нет ничего!

Б р у т. Потому что ты переписал их на свою жену!

П е р в ы й с е н а т о р (Бруту). Зато я не увиливаю от налогов, как ты!

Ц и ц е р о н. Что происходит?

В т о р о й с е н а т о р (Цицерону). Молчи! Ты свел казенные леса, а денежки прикарманил!

Ч е т в е р т ы й с е н а т о р. Хватит вам сводить личные счеты! На повестке дня безработица! Народ ждет от нас помощи.

Б р у т. Чхали мы на народ!

Всеобщая сумятица, свист, выкрики: «Проговорился!», «Вот так бескорыстие!», «Позор!», «Пусть говорит Брут!»

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь (тщетно звонивший в маленький колокольчик, звонит теперь в большой. Выкрикивает). Тихо!! (В наступившей тишине.) Вы роняете достоинство сената, болваны! Тоже мне — сливки общества! Интеллигенция! Вы меня разбудили, я знать не знаю, из-за чего сыр-бор, как тут вести заседание.

А н т о н и й. Прошу слова.

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь. Что еще? А, господин генерал, разумеется, вам я охотно предоставлю слово, вы человек рассудительный. Слово имеет генерал Марк Антоний, и пусть никто его не перебивает! А я пока вздремну! (Взбивает подушечку и укладывается.)

А н т о н и й. Уважаемые оптиматы, мне было крайне тягостно оказаться свидетелем столь недостойного поведения, тем более что обсуждался вопрос первостепенной важности. Мы все должны отдавать себе отчет в том, что постыдные обвинения и личные нападки в общественном месте не могут не повлиять на мнение народа о своих вождях. Коль скоро вы грызетесь между собой — как же народ поверит в вашу сплоченность, которая тем более необходима, что многие из вас — за разоружение Цезаря и ограничение его власти. Лично я — не сторонник такой позиции. Ведь если вы лишите Цезаря войска и распустите его легионы — чем будут заниматься легионеры?

Б р у т. Торговать в табачных лавчонках!

А н т о н и й. Это породит целую армию недовольных лавочников. И потом, сумеет ли сенат обеспечить достаточно прибыльной лавочкой самого Цезаря? Никогда! Цезарь на своем месте, хотя я и признаю: непомерное тщеславие ему вредит. По сути своей он республиканец, но при этом зарится на императорскую корону. Он оказал Риму…

П е р в ы й с е н а т о р. Скажи, Антоний, прямо — ты за или против Цезаря?

А н т о н и й. Я преклоняюсь перед его добродетелями. И предостерегаю вас от ложного шага. А ложным будет любой ваш шаг, ибо вы ослеплены взаимными нападками.

Ч е т в е р т ы й с е н а т о р. Здесь присутствуют люди, бесчестность которых доказана.

А н т о н и й. Стало быть, не остается ничего другого, как во имя очищения и единства сената тщательно расследовать случаи злоупотребления властью и коррупции.

Аплодисменты.

Предлагаю учредить специальную комиссию, которая займется расследованием частной жизни Цезаря…

В с е. Превосходно!

А н т о н и й. …частной жизни Цезаря и всех сенаторов!

В с е. Ну, нет!

— С какой это стати?

В т о р о й с е н а т о р. Шарить у себя в карманах мы не позволим!

А н т о н и й. Поскольку сенат создает такой орган впервые, следственная комиссия должна быть поставлена под контроль более узкого следственного комитета, которым руководила бы специальная следственная группа под строгим надзором специального комиссара следствия, а его назначит правительство, в данном случае — сенат, иными словами, — сам подследственный, так что ничего расследовать не удастся.

В с е. Превосходно!

— Браво, Антоний!

— Уж если производить чистку — то со всей осмотрительностью!

— Превосходно!

Т е ж е, Ц е з а р ь.

Облаченный в пурпурную тогу Ц е з а р ь входит во время оваций, предназначенных Антонию. Сенаторы один за другим замечают его, умолкают и почтительно поднимаются со своих мест.

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь. Тсс, тсс! (Жестами указывает на Цезаря.)

В с е. Ave Цезарь! Morituri te salutant![10]

Ц е з а р ь. Сесть!

Все садятся.

Так вот как встречает сенат Отца отечества?! Почтенное собрание, быть председателем коего я имею честь! Всемогущий сенат римский ведет себя так, что даже на улице слышен гвалт! (Вице-председателю.) О чем вы тут дебатировали?

В и ц е-п р е д с е д а т е л ь. Речь шла о разоружении, божественный Цезарь, но я сразу сказал: из этого вряд ли что получится…

Ц е з а р ь. Нет, вы только подумайте! Штатские рассуждали о разоружении! И даже не сочли нужным посоветоваться со мной, а ведь я всю свою жизнь посвятил именно разоружению.

Б р у т (удерживаемый сенаторами). Божественный Цезарь забывает о своем славном ратном прошлом.

Ц е з а р ь. Вовсе нет, Брут. Разбив однажды гельветов{54} под Бибрактой{55}, я счел своим долгом даровать римскому оружию победу над Ариовистом под Везонтионом{56}, затем без промедления покорить надменного Верцингеторикса{57} под Алезией{58}, чтобы позднее у Фарсала покарать вероломство Помпея, а потом выиграть битву под Зейлой{59} и триумфально окончить под Тапсом{60} Африканскую войну, чтобы в стремительном броске сокрушить неприятеля под Мундом{61}, куда я пришел, увидел и победил! И все это лишь для того, чтобы осуществить мечту моей жизни — утвердить мир на земле и основать демократическую Лигу наций, которая поддерживала бы завоеванный мною столь дорогой ценой мир.

Б р у т. Тебе как раз представляется удобный случай утвердить мир на земле. Начни с сокращения срока действительной службы.

Ц е з а р ь. А как же — оборонительные войны? Римляне, народ ваш родился в борьбе и должен бороться, чтоб защитить себя. Римляне, есть ли у гражданина долг более почетный и отрадный, чем убивать врагов во имя чести и славы республики? (Обводит взглядом присутствующих, затем повелительно.) Аплодисменты! Немедленно!

Сенаторы аплодируют.

О, сколько их, счастливых матерей и отцов, чьи сыновья истекли кровью на поле доблести и славы! (После паузы, требовательно.) Снова — аплодисменты!

Сенаторы аплодируют.

Римляне, что может быть великолепнее, чем вид изувеченного героя, чья истерзанная грудь вздымается под тяжестью наград и регалий?.. Приказываю выразить единодушное одобрение!

Б р у т. Цезарь, скажи прямо — ты хочешь новой войны!!

Ц е з а р ь. Оптиматы, речь божественного Цезаря прерывают уже в третий раз!

Б р у т. Сенату никто не указ!

Ц е з а р ь. Пока сенат безупречен! Но ваш синклит, отцы, отнюдь не безгрешен! Среди вас есть человек — имя я называть не стану, — у которого рыльце в пушку.

Сенаторы ощупывают свои лица.

Римскому плебсу известны прегрешения этого государственного мужа, он ворует — пишут плебеи на стенах Капитолия. Пусть же этот человек — он находится среди нас, — пусть этот человек, который не гнушается воровством, встанет и поспешит к Капитолию, чтобы прочитать там свое имя!

С е н а т о р ы все как один вскакивают и опрометью бросаются за кулисы. Ошеломленный Цезарь остается в одиночестве.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ ВОЙНА И МИР

КАРТИНА ПЯТАЯ ХЛЕБ И ВОДА

Римское узилище. Тесная камера, стены которой выложены из каменных глыб. Слева железная дверца; основанием ей служит небольшая каменная плита, примерно на метр возвышающаяся над полом. В глубине, в устрашающей толще стены, зарешеченное оконце. Справа из стены чуть выдается угловатая глыба. Посредине каменная плаха, вокруг тряпье, солома, всевозможный хлам.

Б у л ь в а, П а п у л л и й, время от времени — центурион М у с к у л.

Б у л ь в а (сидя на полу). Подонки проклятые!

П а п у л л и й (тоже сидя на полу). Холуи окаянные, мерзопакостные…

Б у л ь в а. …шваль бесстыжая…

П а п у л л и й. …немытая…

Б у л ь в а. …шишкастая…

П а п у л л и й. …смердящая…

Б у л ь в а. …завалящая…

П а п у л л и й. …заплесневелая…

Б у л ь в а. …дураки круглые, отчасти заостренные!

П а п у л л и й. Холуи в квадрате — это я фигурально!

Б у л ь в а. Сударь, призываю вас в свидетели и по всей форме выражаю протест — как они со мной обращаются?!

П а п у л л и й. Идет! Но со своей стороны вы, сударь, должны подтвердить, что своими глазами видели, как я изнывал в оковах.

Б у л ь в а. Сударь, я вас не знаю, но все это — свинство! Сударь, давайте действовать сообща! Раз, два, три…

О б а. Тьфу на них!

П а п у л л и й. Простите, а за что вы изволите страдать?

Б у л ь в а. Гражданин, за идею! Я — свободный римский народ, вот меня и упекли!

П а п у л л и й. Я — тоже народ, тоже свободный, и меня тоже упекли!

Б у л ь в а. Коллега, вместе: раз, два, три…

О б а. Тьфу на них!

П а п у л л и й. А все из-за того, что я посмел писать на стене!

Б у л ь в а. А что вы писали? Я ведь тоже писал!

П а п у л л и й. Я написал на стене: «БРУТ»!

Б у л ь в а. Позор! Скандал! Бросить человека в тюрьму только за то, что он написал имя видного сенатора!

П а п у л л и й. Сударь, тьфу на него! Вас тоже посадили ни за что?

Б у л ь в а. Вам тяжелее, чем мне! Меня хоть посадили за слово «ВОРУЕТ», которое вопиет, взывает, изобличает! А вы страдаете лишь из-за имени «БРУТ»!

П а п у л л и й. Да, но вся соль в том, что свое «БРУТ» я написал перед вашим «ВОРУЕТ»!

Б у л ь в а. Стало быть, мы — соавторы, союзники…

П а п у л л и й. …и соузники.

Б у л ь в а. И это, господин сописатель, римская справедливость?!

П а п у л л и й. И это — свобода слова? Нельзя даже написать на стене, кто ворует!

П а п у л л и й. Мне нравится, что вы так осмысленно относитесь к своей участи!

Б у л ь в а. Вы мне тоже импонируете! Косая сажень с плечах, ноги широко расставлены, подбородок вскинут как у строптивого раба — прямо-таки Далибор!{62}

П а п у л л и й. Э, нет! Я — Папуллий. Видите, как обращаются с римским узником!

Б у л ь в а. Рад знакомству. Я — Бульва. И это называется — древнеримская цивилизация!

П а п у л л и й. Гляньте-ка! Омерзение охватывает меня неодолимо! (Подхватывает дохлую крысу.) Фу, крыса!

Б у л ь в а. И заметьте — дохлая! Даже крыса здесь не выдерживает!

П а п у л л и й (отшвыривает крысу в сторону). Думаю, мы пробудем здесь недолго.

Б у л ь в а. Лично я — долго. Я отсюда за здорово живешь не уйду, пусть не надеются. Пострадаю за свою идею всласть.

П а п у л л и й. Я говорю это, разумеется, не потому, что отказываюсь страдать за идею! Я не допущу, чтобы за мою идею страдал другой!

Б у л ь в а. Я тоже страдаю готовностью страдать!

П а п у л л и й. Думаю, мы настрадаемся оба!

Б у л ь в а. Уже если на то пошло, я готов умереть с голоду, лишь бы им насолить. Залезу куда-нибудь, откуда не так-то просто меня вытащить, и назло им начну разлагаться.

П а п у л л и й. Начнете против них химический процесс. А и верно — давайте-ка умрем с голоду. Кормят-то здесь как — прилично?

Б у л ь в а. Постойте, когда нас сюда волокли, я заметил пришпиленное у входа меню. Только что же в нем было?.. Ага, вспомнил! Хлеб и вода!

П а п у л л и й. А на завтра?

Б у л ь в а. Вода и хлеб.

П а п у л л и й. Хорошо еще, что разнообразят… Надеюсь, хлеб дают белый?

Б у л ь в а. Думаю, черный!

П а п у л л и й. Один черт, я хлеб не ем… А вода для умывания есть?

Б у л ь в а. Меня это не интересует. Я не умываюсь.

П а п у л л и й. Тогда пускай все оставляют себе. У них будет хлеб и вода, у нас — голод. Объявим голодовку — и баста!

Б у л ь в а. В таком случае — куда вы девали крысу?

П а п у л л и й. Ага, приварок! (Поспешно поднимает крысу и запихивает ее за пазуху.) Подержу пока в холодильнике.

Б у л ь в а. Нет, как вам это нравится! Сажают двоих, а крысу дают одну! Раз такие условия, предлагаю не страдать готовностью страдать, а бежать!

П а п у л л и й. Как?! Предать идею? Никогда! На худой конец мы покинем эти стены в знак протеста! Долой оковы!

Пытаются высвободиться из цепей. Папуллий стаскивает наручник с левого запястья Бульвы, затем Бульва стаскивает наручник с запястья Папуллия, но, сам того не замечая, надевает его на свою руку. В результате Папуллий свободен, а у Бульвы на правом запястье два наручника.

П а п у л л и й (делает Бульве ручкой). Приветик. Я пошел. (Идет.)

Б у л ь в а. Стойте, эй, неужто вы меня бросите в беде?!

П а п у л л и й. Положите руку на камень! (Указывает на каменную плаху и что-то ищет по углам.) Сей секунд!

Б у л ь в а (кладет левую руку на камень). Что вы собираетесь делать?

П а п у л л и й (подходит к нему, держа в руках лом, найденный среди хлама). Собью эту штуковину. (Колотит Бульву по руке.)

Б у л ь в а (стонет от боли). Ничего не выйдет… так у вас ничего не получится… А!..

П а п у л л и й (продолжает колотить). Должна же эта железяка податься.

Б у л ь в а. Как бы не так! Ошибаетесь. Кандалы-то у меня на другой руке!

П а п у л л и й (осматривает левую руку Бульвы). А с этой я, значит, все-таки сбил?!

Б у л ь в а. Слушайте, речь идет о том, чтобы два этих браслета снять с руки. Вот так! (Машинально снимает наручники с правого запястья и надевает их вновь.)

П а п у л л и й. Ну-ка, еще раз!

Б у л ь в а. Поймите, нужно найти какой-то хитроумный способ вызволить руку из кандалов. (Повторяет ту же операцию.)

П а п у л л и й (торжествующе восклицает). Прошу вас, еще разок!

Б у л ь в а. Пожалуйста! Задача заключается в том, чтобы эти наручники вот так… (Снимает кандалы с запястья.)

П а п у л л и й. Гляньте-ка! (Указывает пальцем кверху.)

Бульва, держа кандалы в левой руке, задирает голову.

Прошу! Наручники сняты! (Берет у Бульвы кандалы.)

Б у л ь в а (смотрит на кандалы, потом на Папуллия, пожимает ему обе руки). Благодарю вас, вы меня спасли!

П а п у л л и й. Ну а теперь — дёру!

Б у л ь в а (многозначительно). Кап-кан!

П а п у л л и й. Но как?!

Б у л ь в а. Кап-кан!

П а п у л л и й. Но ведь мы закупорены.

Б у л ь в а. Я и говорю: кап-кан!

П а п у л л и й. Просочиться — но куда?..

Б у л ь в а. Да нет же! Кап-кан, кап-кан! (Стучит себе по лбу.)

П а п у л л и й. А! Не междометие, а подвох, в смысле — ловушка!

Б у л ь в а. Вон дверь… Снаружи ее охраняет центурион… Я возьму железный дрючок… вы заорете благим матом… центурион услышит… а я караулю за дверью… он войдет… я его — бац… и мы свободны! Кто из нас голова? Я!

П а п у л л и й. Идет! Меня вроде как веревкой скрутили. Приготовились — начали!

Бульва с ломом наизготове взбирается на каменную плиту у двери.

(Кричит.) Помогите! Убивают!

М у с к у л распахивает дверь и сбивает с ног Бульву.

М у с к у л. Что тут происходит?

П а п у л л и й. Уже ничего! Не вышло!

М у с к у л выходит и закрывает за собой дверь.

Вон дверь… центурион снаружи… я ору… он открывает дверь… вы — с катушек… на голове — шишка… Кто из нас балда? Вы!! (Поднимает с пола наручники.) Нате, надевайте! Раз мы такие олухи, значит, будем помирать голодной смертью!

Б у л ь в а. Я не теряю надежды. Выше голову!

П а п у л л и й. Он еще задирает голову! Хочет бежать из тюрьмы, а сам на небо пялится… Нет чтобы глядеть вниз, и только вниз… (Осекается, смотрит на выступающий из стены камень.)

Б у л ь в а. Что там?

П а п у л л и й. Видите — камень вываливается!

Б у л ь в а. Не беда! (Пытается вдвинуть его на место.)

П а п у л л и й. Обратно! Что вы делаете? Тащите сюда!

Оба силятся выворотить из стены массивный камень. Наконец им удается это сделать.

Б у л ь в а. И — драла! Свобода брезжит! (Намеревается лезть в дыру.)

П а п у л л и й. Не валяйте дурака! Куда вы лезете? А если там стража?

Б у л ь в а. А если — нет?

П а п у л л и й. А если… Нужно разведать! (Карабкается к оконцу.) Погляжу, что там.

Б у л ь в а (стоя под оконцем). Что-нибудь видно?

П а п у л л и й. Ничего. Голова не пролазит!

Б у л ь в а. Так и быть, обдеру уши — игра стоит свеч!

П а п у л л и й. Как это вы обдерете уши, коли речь идет о моей голове?

Б у л ь в а. Погодите, я вас пропихну. (Проталкивает Папуллия сквозь решетку.)

П а п у л л и й (просунув голову в окошко). Башка пролезла.

Б у л ь в а. Что вы видите?

П а п у л л и й. Внизу течет Тибр, никакой стражи нет, а вон рыбина плеснула.

Б у л ь в а. Сточная канава выходит к реке?

П а п у л л и й. К реке. Рядом с клоакой — лодка.

Б у л ь в а. Спускаемся!

П а п у л л и й (барахтается в решетке). Спускайтесь один, я буду наблюдать.

Б у л ь в а. А что такое?

П а п у л л и й. Спускайтесь, бегите! Я до скончания века буду глядеть в окошко.

Б у л ь в а. Идемте скорее! В чем дело?

П а п у л л и й. Голова не вылазит. Я повис на голове!

Б у л ь в а (тащит его за ноги). Я вас вытащу.

П а п у л л и й. Перестаньте! (Плюхается на пол, на шее у него решетка.)

Б у л ь в а. Почему это у вас на шее?

П а п у л л и й. Потому что я олух. Ободрать уши не терпелось вам, а полез я! Спускайтесь один и переправьте мне какой-нибудь строительный материал — поставлю где-нибудь тут домик и буду любоваться из окна садом.

Б у л ь в а. Снимете эту штуковину внизу, айда! Ногами вперед — лезем!

Папуллий втягивается всем туловищем в образовавшуюся брешь, но решетка, которая висит у него на шее, больше отверстия в стене и дальше никак не пускает.

Лезьте же!

П а п у л л и й. Не могу!

Б у л ь в а. Я пропихну вам голову! (Силится вытолкнуть голову Папуллия из решетки.)

П а п у л л и й. Помогите! Прекратите! Помогите!

М у с к у л распахивает дверь.

(Замечает его.) Бабушка велела тебе кланяться и шлет гостинец. С адвокатом расплатится тесть!

М у с к у л. Что тут опять?

Б у л ь в а. Меня проведать пришли! (Папуллию.) Передайте ей мое нижайшее почтение и скажите, что гуляш был очень вкусный…

М у с к у л выходит.

П а п у л л и й. Ушел! Придется вернуться… (Снова сползает в камеру.) Господин лекарь, вы должны меня спасти. У меня тут какой-то нарост образовался. (Встает на колени лицом к публике, упираясь подбородком в решетку, которая все еще у него на шее.)

Б у л ь в а (с видом знатока осматривает голову Папуллия). Я вам это удалю и заодно прочищу.

П а п у л л и й. Только чтобы не очень больно.

Б у л ь в а. Не беспокойтесь. У меня есть тут одно средство, довольно радикальное, но вполне научное. (Извлекает из хлама за спиной у Папуллия увесистую дубину.)

П а п у л л и й. Да, наука всесильна.

Б у л ь в а (прикладывает дубину к голове Папуллия). Будьте любезны, сожмите зубы.

П а п у л л и й. Пока что очень приятно.

Б у л ь в а. Это еще цветики, ягодки впереди! (Ударяет Папуллия дубиной по голове и вышибает из решетки.)

Папуллий, пошатываясь, встает на ноги.

Б у л ь в а (поддерживает его). Вы очень страдаете? Вам очень больно?

П а п у л л и й. Пустяки! Мне это на руку: я застрахован на случай увечья.

Б у л ь в а. Вы теперь малость стукнутый…

П а п у л л и й. Пусть стукнутый, зато свободный!

Припев повторяется в сопровождении танца г е р л с, которые, в пестрых лохмотьях, выходят из отверстия в стене.

З а н а в е с.

КАРТИНА ШЕСТАЯ ЦЕЗАРЬ И ЛЕВ

Римские термы. Сцена представляет собой купальню в античном духе. Вместо дерева — мрамор, вместо флагштоков — коринфские колонны. Справа и слева — ряды уходящих в глубь сцены кабин, на них возрастающие слева направо номера: I, II, III, IV, V, VI. Деревянный топчан для массировки. Указатели «Ad aquarium»[12] и «Ad sudatorium»[13] с соответствующими стрелками.

О н о м а т о п е я, Ц е з а р ь.

Входят Ц е з а р ь и О н о м а т о п е я.

Ц е з а р ь. Тебе следовало ждать меня здесь, а не на улице, милое дитя! Вдруг бы тебя кто увидел?

О н о м а т о п е я. Божественному Цезарю нечего опасаться!

Ц е з а р ь. Я персона, занимающая в республике ответственный пост, и как таковая предпочел бы не быть замеченным с представительницей сословия… гм… как бы это выразиться… не то чтобы низкого… но… Собственно, что у тебя ко мне?

О н о м а т о п е я. Я хотела тебе сказать… (Страстно.) Цезарь, зайдем в кабину!

Ц е з а р ь. Ономатопея!

О н о м а т о п е я. Зайдем в кабину, я хочу тебе кое-что шепнуть!

Ц е з а р ь. Шепнуть можно и здесь!

О н о м а т о п е я. Там уютнее!

Ц е з а р ь (опасливо озираясь вокруг, легонько пошлепывает и поглаживает Ономатопею). Пока что с кабиной придется повременить, бесенок. Видишь ли, Клеопатра ужасно ревнива, и неудивительно: Цезарь как-никак Цезарь!

Ономатопея прыскает.

Что тебя так рассмешило?

О н о м а т о п е я (продолжая смеяться). Ах, Цезарь!

Ц е з а р ь. Ну, чего ты?

О н о м а т о п е я. Ах, Цезарушка!

Ц е з а р ь. В чем дело?

О н о м а т о п е я. Не станешь же ты меня убеждать, будто веришь…

Ц е з а р ь. Ну?.. Чему?..

О н о м а т о п е я. …что у Клеопатры, кроме тебя, никого нет!

Ц е з а р ь. В каком смысле?

О н о м а т о п е я. Разве ты не обнаружил Антония в ее шкафу?

Ц е з а р ь. Но ведь Антоний ухлестывает за тобой, не так ли?

О н о м а т о п е я. Какое там! За Клеопатрой, и не он один! Гладиаторы, центурион Мускул… там такие дела творятся… Ратата…

Ц е з а р ь. Что — Ратата?

О н о м а т о п е я. Верховный жрец Ратата — тоже.

Ц е з а р ь. Ты толкуешь все превратно, это же политические сношения!

О н о м а т о п е я. Приходи сегодня ночью в храм Осириса — увидишь, какие это политические сношения!

Ц е з а р ь. А что там будет?

О н о м а т о п е я. Рандеву! То он к ней приходит, то она к нему! Через день.

Ц е з а р ь. Ну да! Теперь-то им легко устанавливать очередность! Я им удружил тем, что произвел реформу календаря…{63}

О н о м а т о п е я. Цезарь, уж не собираешься ли ты пустить слезу?

Ц е з а р ь. И пустил бы, не будь я солдатом…

Цезарь и Ономатопея поют.

В сопровождении повторяющегося припева танцуют одетые в купальные костюмы конца XIX века г е р л с. Цезарь и Ономатопея танцуют тоже. Потом делают вид, будто уходят, но тут же возвращаются.

Ц е з а р ь. Итак, сегодня вечером в храме Осириса.

О н о м а т о п е я. Буду тебя там ждать.

Ц е з а р ь. Там уж я расквитаюсь с верховным жрецом Рататой. А сейчас припру к стенке Антония. Идем! Жребий брошен!

Уходят.

А н т о н и й, К л е о п а т р а, Б р у т, Ц и ц е р о н, Р а т а т а.

Все одновременно выскакивают из кабин II, III, IV, V, VI, при виде друг друга останавливаются в смущении.

В с е. Ах!

Б р у т. Вот оказия!

А н т о н и й. Тоже в баньку с утра пораньше?

Р а т а т а. Купание перед завтраком полезно…

К л е о п а т р а. Спорт возбуждает аппетит…

Неловкие смешки.

Ц и ц е р о н. Тоже в баньку с утра пораньше?

Б р у т (тихо Цицерону). Молчи, это уже сказано.

Ц и ц е р о н. Что — сказано?

А н т о н и й. Вы что-то изволили спросить, господин сенатор?

Ц и ц е р о н. Что?

А н т о н и й. Вы что-то сказали?

Р а т а т а. Разве я что-нибудь сказал?

К л е о п а т р а. О чем речь, господа?

Б р у т. Что вы этим хотите сказать, милостивая государыня?

Ц и ц е р о н (Бруту). Что? Что?

Б р у т. Видите ли, мэтр неважно слышит.

Р а т а т а. Ах, он глухой!

А н т о н и й. Как бревно, бедняга…

К л е о п а т р а. Забавно… вернее, прискорбно…

А н т о н и й. Оттого он так отменно и говорит, что не слышит…

Ц и ц е р о н. Что? Кто не слышит?

Р а т а т а. Не смею вас задерживать, вы, должно быть, торопитесь…

Б р у т. Я еще побуду здесь… полагаю, торопится милостивая госпожа…

К л е о п а т р а. О нет, я остаюсь. (Антонию.) Вы составите мне компанию, господин генерал?

А н т о н и й. Весьма охотно, мадам.

Ц и ц е р о н (Бруту). Ну что, ваша милость уходит?

Б р у т (серьезно). Господа, настало время поговорить начистоту!

К л е о п а т р а. То есть?

Б р у т. Всем нам ясно: у нас общая цель — избавиться от Цезаря… (Пауза.) Что вы об этом думаете?

Пауза.

Р а т а т а. Так вот… У меня есть лев.

Б р у т. А нам-то… собственно… какое до этого дело?

Р а т а т а. Просто я хотел довести до вашего сведения, что в кабине — лев!

А н т о н и й. Хорошо, но зачем вы сообщаете об этом нам?

Р а т а т а. Лев его сожрет.

К л е о п а т р а. Кого?

Р а т а т а. Цезаря! Я посадил льва в кабину Цезаря.

Б р у т. Чушь какая-то!

К л е о п а т р а. А почему бы и нет? Лев никого не выдаст!

Б р у т. Романтическое покушение!

Р а т а т а. Позвольте! Все продумано до мелочей!

Ц и ц е р о н. Что затевается?

Б р у т (в слуховой рожок). Ратата хочет натравить на Цезаря льва.

Ц и ц е р о н. Чтобы лев растерзал его?

Р а т а т а. Разумеется!

Ц и ц е р о н. Римляне, по какому, спрашивается, праву этот чужеземец осмеливается вмешиваться в наши сугубо национальные козни? Цезарь — римлянин и за причиненный Риму вред должен умереть от римского оружия.

Р а т а т а. Египту он причиняет вред тоже!

Ц и ц е р о н. Какое мне дело до Египта!

Р а т а т а. А мне — до Рима!

Ц и ц е р о н. Не оскорбляй мою родину!

Р а т а т а. А ты — мою!

К л е о п а т р а. Господа!

Ц и ц е р о н. Молчи, египтянка!

Р а т а т а. Оставь мою царицу в покое, старый хрыч!

Ц и ц е р о н. Кто это — старый хрыч?

Б р у т. Не ссорьтесь, этот план со львом того не стоит!

Р а т а т а. Предложите что-нибудь получше!

Ц и ц е р о н. Оскорблять любезное отечество не позволю!

Б р у т (Цицерону). Будет тебе! Заладил… (Ратате.) Пускай выскажется Антоний!

А н т о н и й. Меня это не касается. Я приверженец Цезаря и говорить о нем за глаза не намерен. Полагаю однако: уж если речь зашла об устранении некого влиятельного лица, то лев — просто детская затея. Тем более что вышеупомянутое лицо — обратите внимание, имени Цезаря я вообще не произнес, — что вышеупомянутое лицо ночью инкогнито придет в храм Осириса и там его труп никто искать не станет.

К л е о п а т р а. Там будет Ономатопея!

Р а т а т а (Клеопатре). Я как раз должен принести молодую девушку в жертву Осирису… (Антонию.) Хотя именно от нее мне довелось узнать много интересного, господин генерал…

А н т о н и й. О том, что мы узнали друг о друге, ваше преосвященство, поговорим позднее! Надо еще, чтобы в храм вечером пришел Брут.

Б р у т. Я приду не один, и все мы будем вооружены!

К л е о п а т р а. А теперь, пожалуй, разойдемся!

А н т о н и й. По одному.

К л е о п а т р а уходит, за ней — А н т о н и й.

Ц и ц е р о н. Я где-то оставил свои плавки. (Идет к кабине.)

Р а т а т а. Назад, не входи туда!

Цицерон открывает дверцу кабины.

Назад, там лев!

Лев в кабине рычит.

Ц и ц е р о н. Что я слышу?

Лев появляется в проеме кабины; Цицерон, увидев его, в ужасе захлопывает дверцу; не давая льву выйти.

Р а т а т а прячется в кабине IV. Б р у т, ухватив Ц и ц е р о н а за руку, тащит его прочь со сцены.

Ц е з а р ь, затем Б у л ь в а и П а п у л л и й, позднее — л е в.

Ц е з а р ь (входя, зовет). Марк Антоний! (Прислушивается; про себя.) Говорят, пошел в баню, но где же он? Марк Антоний!.. Никого… Я весь в поту, а ванну приготовить некому… Массажисты, эй, массажисты! (Входит в кабину II.)

Входят Б у л ь в а и П а п у л л и й.

Б у л ь в а. Где тут плевательница?

П а п у л л и й. Можете плевать на пол.

Б у л ь в а. Я имею в виду плевательницу для неплавающих.

П а п у л л и й. Вовсе не обязательно плевать в воду, разденемся и будем похаживать. Нагота устраняет сословные различия, нас не найдут.

Б у л ь в а. Но ежели тут все в плавках, как распознать филера?

П а п у л л и й. Шпика всегда узнаешь, у него нет особых примет.

Г о л о с Ц е з а р я (из кабины). Массажисты!

Б у л ь в а. Пошли отсюда!

Ц е з а р ь выходит из кабины — в плавках, голова повязана полотенцем.

Ц е з а р ь. Вы что, не слышите?

П а п у л л и й. Как не слышать, вашество!

Ц е з а р ь. Так почему не идете?

Б у л ь в а. Зачем нам идти, мы и так здесь.

Ц е з а р ь. Я же звал массажистов!

П а п у л л и й. Совершенно верно, должно быть, вы хотите, чтобы вам сделали массаж.

Ц е з а р ь. Вы разве не массажисты?

Б у л ь в а. Мы — массажисты?

П а п у л л и й (поддает ему ногой). А то как же, конечно, вашество.

Ц е з а р ь. Массаж, живо!

Б у л ь в а. Пожалуйста, вашество, извольте прилечь.

Цезарь ложится на топчан.

П а п у л л и й. Не желаете ли «Юмористическую газету»?

Ц е з а р ь. Нет.

Б у л ь в а. Вашество правильно делает, что не читает газет, газетам верить нельзя. (Вместе с Папуллием массирует Цезаря.)

П а п у л л и й. Пишут черт-те что, а чего надо, не пишут.

Ц е з а р ь. Что же, по-вашему, надо писать?

Б у л ь в а. Это всякий знает.

Ц е з а р ь (садится). А вот Цезарь не знает.

П а п у л л и й (снова его укладывает). На то он и дурак!

Ц е з а р ь. Что?! (Садится.)

Б у л ь в а (укладывает его). Большой, вашество, большой дурак! Что-то ваше вашество потеть изволит. (Обтирает его полотенцем, затем перекидывает полотенце через дверцу кабины I.)

П а п у л л и й. Вот когда выплывет все наружу, с Цезаря семь потов сойдет!

Ц е з а р ь. Хватит вам уже! (Корчится на топчане.)

Б у л ь в а. Это он перестарался, надо легонечко! (Массирует Цезаря.) Да, так мы толковали о Цезаре…

П а п у л л и й. Говорят, он по уши в долгах…

Б у л ь в а. Жену колотит…

П а п у л л и й. Клеопатра наставляет ему рога… а он и не догадывается…

Б у л ь в а. Видать, осел ослом, прошу прощения!

Ц е з а р ь. Мерзавцы! (Встает.) Я вам покажу! Вы что, не знаете, кто перед вами?

П а п у л л и й. Не имеем чести…

Ц е з а р ь. На колени! Я — божественный Цезарь!

П а п у л л и й (ставит Цезаря вниз головой, держит его за ноги). Будьте покойны, мы вас выходим! (Бульве.) Намочите полотенце, сделаем ему компресс на голову.

Бульва идет за полотенцем в кабину VI.

Ц е з а р ь. Да как вы смеете, я — Цезарь!

П а п у л л и й. Сейчас полегчает! До чего наклюкался — выдает себя за другого!

Б у л ь в а (выходя из кабины VI). Куда оно запропастилось, это полотенце?

Ц е з а р ь. Вы поплатитесь головой! Я — Цезарь! (Дерется с Папуллием.)

П а п у л л и й. Помогите-ка мне держать его!

Б у л ь в а (помогает). Полотенце должно быть там, куда оно делось?!

П а п у л л и й. Подержите его, я сам намочу полотенце!

Б у л ь в а. Оно где-то там! (Держит Цезаря, зажимает ему рот.)

П а п у л л и й (идет к кабине I). Вы не сюда его бросили? (Открывает дверцу кабины I.)

Оттуда выскакивает лев. Папуллий с воплем убегает в глубь сцены, лев гонится за ним. Бульва, отпустив Цезаря, улепетывает направо. Ц е з а р ь прячется в кабине II. Папуллий и Бульва мчатся от правой кулисы к левой, в руках у них сеть.

Б у л ь в а. Нужно устроить ему ловушку!

Убегают вправо. Ц е з а р ь выбегает из кабины с мечом и в тоге, из правой кулисы выскакивает лев и загоняет Цезаря назад. Лев вбегает в кабину I. Из кабины IV выглядывает Ратата, но при виде показавшихся в глубине сцены П а п у л л и я и Б у л ь в ы скрывается.

Б у л ь в а, П а п у л л и й, л е в, затем Р а т а т а.

П а п у л л и й. Он наверняка здесь объявится. Возьмитесь за один конец, а я — за другой.

Б у л ь в а. Ладно… повернитесь… так… а теперь вот так.

Оба до того запутываются в сети, что уже не могут из нее выбраться. Р а т а т а выходит из кабины IV, вкатывает в кабину I замотанных в сеть Б у л ь в у с П а п у л л и е м и убегает. За дверцей кабины слышен львиный рык, крики Папуллия и Бульвы, на воздух взлетает тряпье, затем дверца распахивается. Б у л ь в а и П а п у л л и й выходят, толкая перед собой инвалидную коляску с перевязанным львом, который держит костыль.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ ЭЗОП{64} И МУРАВЕЙ

Б у л ь в а и П а п у л л и й выходят на просцениум.

Б у л ь в а. Я вот все думаю, дружище, откуда это в людях столько злобы? Разве мы сделали что-нибудь плохое тому человеку, который бросил нас в кабину со львом? Нет! А насколько легче было поладить со львом!

П а п у л л и й. Что верно, то верно! Стоило заикнуться, что потехи ради мы его отлупим, а потом обмотанного бинтами прокатим в инвалидной коляске, — и он согласился.

Б у л ь в а. Попробуйте предложить то же самое кому-нибудь из знакомых! Ни за что не согласится!

П а п у л л и й. Люди — звери, люди — отребье!

Б у л ь в а. Отрепье, вы сказали?

П а п у л л и й. Пишется — отребье, читается — отрепье!

Б у л ь в а. Э, нет! Люди — не звери, они куда хуже зверей! Люди — это люди! И у них еще хватает наглости обзывать друг друга именами животных, обижать бедных зверушек! Возьмите хотя бы льва. Говорят: светский лев, лев салонов! Допустим! А доводилось вам когда-нибудь видеть, чтобы настоящий лев, четвероногий, из пустыни…

П а п у л л и й. …рыкающий и с гривой…

Б у л ь в а. Вот, вот… игривый… видали вы, чтобы настоящий лев укладывал в чемодан смокинг, отправлялся в Крконоши{65}, шлендрал там неделю по горным отелям, а, вернувшись, мазал себе физиономию коричневым кремом, мол, смотрите, какой у меня загар, и говорил бы на светских раутах (пародируя манерный тон): представьте себе, милостивая пани, спуск от Мисечек:{66} в ушах ветер свистит…

П а п у л л и й. Лев такого не сделает, это сделает осел!

Б у л ь в а. Ошибаетесь. И осел такого не сделает. Вы несправедливы к ослу!

П а п у л л и й. Верно, у осла красивые глаза. Я хотел сказать: если бы этот господин, который лев, не был ослом…

Б у л ь в а. Тогда он не был бы и львом.

П а п у л л и й. Что правда, то правда. Видите, мы и впрямь несправедливы к животным. Уж коли зашла речь о хищниках, возьмем, к примеру, клопа. Только и слышишь: это не человек, а клоп; присосался, как клоп, спасу нет и тому подобное. Ну разве не поклеп на клопа? Такое милое, забавное существо! То пощекочет, то ущипнет…

Б у л ь в а. Или подмигнет из-за картинной рамы…

П а п у л л и й. Да — и никому это не мешает. Настоящий клоп никогда не полезет в вашу квартиру со словами: «Вы непременно должны застраховать свою жизнь!»

Б у л ь в а. Возьмите, наконец, других тварей. Про сороку говорят: «Сорока-воровка!» Бедняжка сорока!

П а п у л л и й. Ну, стибрит какой-нибудь черепок, ложку, бляшку…

Б у л ь в а. …вилку с ножом! Ах, если бы люди крали только ножи да вилки…

П а п у л л и й. …а крупные поместья не трогали! Хотя, с другой стороны, нужно признать, что некоторых животных мы переоцениваем! И людей обижают, сравнивая с ними. Взять, к примеру, лису. Хитрый, как лиса, или — ума, как у жандарма… пардон…

Б у л ь в а. Сравнение неудачное. Жандарм — не всегда зверь…

П а п у л л и й. И к тому же умом обычно не отличается!

Б у л ь в а. Зато есть животные, с которых люди и впрямь могли бы брать пример. Скажем, — с черепахи!

П а п у л л и й. С черепахи? Уж больно она неповоротлива, и голова у нее маленькая…

Б у л ь в а. Именно поэтому! Прямо создана для политической карьеры!

П а п у л л и й. Так-то оно так! Да не совсем. Маленькая голова еще куда ни шло, но черепаший панцирь — не тот щит, на котором ни пятнышка. Лучше, если б люди были созданы по образу и подобию сороконожек!

Б у л ь в а. Это весьма способствовало бы развитию промышленности.

П а п у л л и й. Особенно это приветствовали бы в Злине{67}. Но одну ногу каждому пришлось бы оставлять босой.

Б у л ь в а. Это почему же?

П а п у л л и й. Потому что даже Батя не смог бы обеспечить нас обувкой больше чем на девяносто девять процентов. И знаете еще к какому животному мы весьма несправедливы? К свинье.

Б у л ь в а. Ах, милая свинья! Ее так обижают! Куда ни придешь, всюду слышишь сравнения: толстый, как свинья, грязный, как свинья, ну вылитая свинья, ест, как свинья, и так далее. А видели вы хоть раз, чтобы свинья ела с ножа!

П а п у л л и й. А разве есть с ножа не положено?

Б у л ь в а. Поговорим о чем-нибудь другом!

П а п у л л и й. Я-то думал, шпинат именно так и едят!

Б у л ь в а (пытается эту тему замять). Уж лучше бы помолчали, черт возьми, не выдавайте себя! А видали вы когда-нибудь, чтобы свинья ковыряла в зубах вилкой, да еще не своей, а своего соседа?

П а п у л л и й. Никогда в жизни. Такое можно наблюдать только в ресторане.

Б у л ь в а. Видите, как несправедливы люди к свинье?!

П а п у л л и й. Бедняжка свинья, люди поносят друг друга, злоупотребляя ее именем, а потом сами же ее убьют, съедят, из щетины наделают кистей, кистями намалюют картины, увидят этакие картины на выставке и говорят: «Что за свинья это намалевала?»

Б у л ь в а. Хуже всего то, что это действительно намалевала свинья…

П а п у л л и й. …а ей еще и премия!

Б у л ь в а. Да что говорить… Из всех животных благополучнее обстоит дело с этим… как его…

П а п у л л и й. …Эзопом.

Б у л ь в а. Но ведь это не животное!

П а п у л л и й. Это человек, но он животных понимал.

Б у л ь в а. И брал с них пример. Именно Эзоп доподлинно вызнал, как оно там с муравьями.

Бульва и Папуллий поют.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ КОЗНИ И ЧЕРТОВЩИНА

Египетский храм Осириса в Риме. Таинственный неф, изобилующий темными закоулками, с лабиринтом переходов и колоннад. Тусклый блеск луны освещает иероглифические надписи на стенах. В центре — священный жертвенный ковчег Осириса.

Р а т а т а, Б р у т.

Р а т а т а подготавливает возле жертвенного ковчега ритуальные принадлежности. Вскоре входит Б р у т.

Р а т а т а. Стой, Брут, нога римлянина смеет переступить порог храма сего лишь после завершения обряда!

Б р у т. Сюда идет Ономатопея!

Р а т а т а. Я схвачу ее и принесу в жертву богам. А ты карауль у входа и расставь там своих людей!

Б р у т. Будь покоен, Цезарь от нас не ускользнет! (Уходит.)

Р а т а т а, О н о м а т о п е я, потом х р а м о в ы е п р и с л у ж н и к и и х р а м о в ы е т а н ц о в щ и ц ы.

Р а т а т а прячется за колонной. О н о м а т о п е я входит, оглядывается. Жертвоприношение Осирису (балет).

Р а т а т а бьет в ладоши, и д в а п р и с л у ж н и к а бросаются на Ономатопею. Начинается ритуальный танец. Пока Ономатопея отчаянно защищается, танцовщицы быстро движутся в позах, напоминающих иероглифы. Когда прислужникам удается окончательно сломить сопротивление рабыни, танцовщицы замирают и церемониально усаживаются друг подле друга в позе «лотоса». Бой невидимых барабанов. Ратата ритуальным жестом подает знак начать обряд. У танцовщиц лихорадочно дрожат колени. Удары барабанов и аккорды, гитар понуждают танцовщиц монотонными движениями рук выражать вечную покорность божеству. Одна из них время от времени встает, чтобы, отделившись от остальных, сольно изобразить вознесение молящихся душ товарок танцовщиц.

Оркестр переходит в мрачную тональность. Вдруг на лицах танцовщиц появляются золотые маски, придающие им сходство с мумиями. Плавные движения сменяются судорожным подергиванием плечами.

Пляска становится все более страстной, исступленной. Танцовщицы в масках разделяются на две группы, преображаясь в двух причудливых многоликих и многоруких богов. Просительные и покаянные жесты сменяются властными, повелительными. Отзываясь на это символическое перевоплощение, торжественно звучит оркестр. Несколько х р а м о в ы х п р и с л у ж н и к о в на поднятых руках вносят связанную О н о м а т о п е ю. Руки танцовщиц волнообразными движениями выражают радость.

Фанфары оркестра смолкают. Ратата затягивает хорал, состоящий из одних гласных. Ономатопея в отчаянии заламывает руки.

Храмовые прислужники и палачи церемониально движутся подле нее. Тяжеловесными шагами и скупыми жестами они поверяют жертве ее судьбу: исполнение приговора и усмирение божества. У храмовых танцовщиц снова как в лихорадке начинают дрожать колени. Руки в экстазе взлетают вверх, к мрачному своду. Затем танцовщицы припадают лицами к полу.

Конвульсивными телодвижениями они сопровождают каждый скрип пилы, заживо разрезающей тело в священном жертвенном ковчеге Осириса.

П р и с л у ж н и к и уносят ковчег со сцены. Т а н ц о в щ и ц ы исчезают, Р а т а т а уходит, церемониально унося священную пилу.

Б у л ь в а, П а п у л л и й.

Входят Б у л ь в а и П а п у л л и й.

Б у л ь в а. Говорю вам, однажды утром я видел, как этот прохвост завернул в храмину.

П а п у л л и й. А я видал однажды, как он входил к Клеопатре. Верно, почтальоном служил.

Б у л ь в а. Да нет же — он состоит при этом храме. Либо прислужником, либо сторожем — на большее он не тянет.

П а п у л л и й. Ничего не могу с собой поделать: внутренний голос говорит мне, что это почтальон.

Б у л ь в а. Зачем же он тогда бросил нас на растерзание льву? На кой ему это?

П а п у л л и й. Ну, факт — почтальон! Видит тюк — и отправляет его дальше. Профессиональная привычка. У почтальонов это в крови!

Б у л ь в а. Почтальон он или сторож, а по морде он от нас получит! Подождем здесь — он как пить дать появится, с письмом или звонить в колокол. В любом случае появится и будет бит.

П а п у л л и й. Все-таки лучше б он оказался почтальоном. Коли он почтальон, стало быть, мы на почте, а там страшнее почтмейстера никого нет.

Б у л ь в а. Берите пример с меня, устраивайтесь поудобней. Тут вполне уютно!

П а п у л л и й. И красиво. Темновато, но, в конце концов, пусть будет чуточку тоскливо — лишь бы было весело!

Б у л ь в а. Да, немного сумрачно и холодина, но это неважно — лишь бы было весело!

П а п у л л и й. Вот и я говорю: когда весело, любая обстановка нипочем. Лишь бы весело было!

Б у л ь в а. Святая правда: пусть холодина, пусть мрак, пускай даже немного тоскливо — лишь бы было весело!

П а п у л л и й. Правда, я бы не сказал, что тут как-то особенно весело…

Б у л ь в а. Чего вы хотите! Животик от смеха тут не надорвешь. Как-никак храм!

П а п у л л и й. То-то и оно, да еще храм, в котором убивают людей!

Б у л ь в а (подскочив). Ну вас!

П а п у л л и й (подскочив). Что такое?

Б у л ь в а. Чего это вы присвистнули?

П а п у л л и й. Нет, это вы вздрогнули!

Б у л ь в а. Вы говорили что-то насчет убийств!

П а п у л л и й. Ну да! Тут убивают и занимаются колдовством!

Б у л ь в а. Эй, знаете что? Оставьте-ка это!

П а п у л л и й. Что?

Б у л ь в а. Насчет колдовства!

П а п у л л и й. А! На вас это скверно действует? Что удивительного! Все здесь как-то действует на нервы. Вдруг начинает мерещиться, будто за спиной у вас кто-то стоит.

Б у л ь в а (оцепенев). За спиной… у меня?

П а п у л л и й. Ну, хотя бы.

Б у л ь в а. А как он выглядит? Здоровенный?

П а п у л л и й. Кто?

Б у л ь в а. Вы же сказали: за спиной у вас кто-то стоит!

П а п у л л и й. У меня?

Б у л ь в а. И у вас за спиной тоже?

П а п у л л и й. Хорошо бы — почтальон!

Б у л ь в а. Я никого не вижу!

П а п у л л и й (резко оборачивается). На кой вам это? Так меня напугать! Да ведь у меня за спиной — никого?

Б у л ь в а. Это вы придумали, будто за спиной у меня кто-то стоит!

П а п у л л и й. Я же только для примера, тут такая обстановка!

Б у л ь в а. Тьма и холодина…

П а п у л л и й. …и убивают!

Б у л ь в а. А вам не хочется проявить милосердие?

П а п у л л и й. Что вы имеете в виду?

Б у л ь в а. Простим того типа, что бросил нас ко льву, — и айда по домам!

П а п у л л и й. Я бы не прочь, но ведь придется возвращаться темным коридором, где только луна и светит!

Б у л ь в а. Лучше дождемся утра. Будем рассказывать друг другу веселые истории.

Снаружи доносится протяжное завывание собаки.

П а п у л л и й (шепотом). Волк!

Б у л ь в а (шепотом). Волк в городе? Чепуха!

П а п у л л и й. Тогда призрак!

Б у л ь в а. С каких это пор призраки воют?

П а п у л л и й. С тех пор, как умер мой дедушка.

Б у л ь в а. Какое мне дело до вашего дедушки?

П а п у л л и й. Однажды он мне привиделся!

Б у л ь в а. Перестаньте!

П а п у л л и й. Снилось мне…

Б у л ь в а. Перестаньте!

П а п у л л и й. …будто иду я…

Б у л ь в а. Куда?

П а п у л л и й. Вы же просили перестать!

Б у л ь в а. Так куда вы шли?

П а п у л л и й. Прогуливался по набережной!

Б у л ь в а. Подумаешь!

П а п у л л и й. А вдоль набережной — сплошь могилы, могилы…

Б у л ь в а. Будь вы посговорчивей, дело обошлось бы без могил.

П а п у л л и й. И на каждой могиле сидел…

Б у л ь в а. …дедушка!

П а п у л л и й. Гораздо хуже!

Б у л ь в а. Тогда кто же?

П а п у л л и й. Сказать?

Б у л ь в а. Валяйте!

П а п у л л и й. Но мы оба струхнем!.. (Сдавленным голосом.) На каждой могиле сидел скелет!

Бульва невероятно пугается, он в совершеннейшем шоке, но вдруг успокаивается.

Что с вами?

Б у л ь в а. Справлялся с испугом.

П а п у л л и й. Вы еще не так испугаетесь, если я скажу, что рядом была часовня. А в той часовне было… темно.

Б у л ь в а. Слава богу, хоть ничего не видно!

П а п у л л и й. И вдруг — свет.

Б у л ь в а. Как будто нельзя немножко посумерничать!

П а п у л л и й. Плошки с человеческим жиром. (Сам пугается.)

Б у л ь в а. Дорогая это штука?

П а п у л л и й. Не знаю, у меня собственные запасы. Глядь, а в часовне — бассейн, вокруг столики расставлены, и сидят за столиками одни скелеты.

Б у л ь в а. Мне хоть бы хны. В большой компании не страшно.

П а п у л л и й. Один я был в теле, скелеты на меня пялились и делали вот так. (Лязгает зубами.) Вдруг чувствую — позади меня кто-то стоит. Оборачиваюсь — скелет, этакий элегантный, на груди, на косточке — ну, знаете, по которой у гусыни определяют, какое будет лето…

Б у л ь в а. А, на копчике…

П а п у л л и й. …на копчике — никелированная бляха с номером «тринадцать», через локтевую кость салфетка переброшена: скелет-метрдотель. Я заказал черный кофе, принес его этакий скелетик-шпингалетик, совсем мальчишечка — и знаете в чем? В черепе. Взял я этот череп, собираюсь пригубить — вдруг вижу: что-то знакомое… Да ведь это череп моего дедушки! Хотел было позвать хозяина и устроить скандал, — мол, заказал кофе в нормальной чашке…

Б у л ь в а. …а принесли в дедушке…

П а п у л л и й. …вот-вот. Ан вижу: высоченный скелетище без головы ощупью пробирается между столиками. Подходит ко мне, берет череп, насаживает себе на шею — и превращается в моего дедушку. Говорит: «Ах, это ты, — ну, пей, пей!» И снова подает мне свой череп. Я беру, подношу ко рту — и вдруг череп делает вот так…

За сценой слышится душераздирающий вопль. Бульва и Папуллий безмолвно застывают.

…и вдруг этот череп, говорю, делает вот так…

За сценой опять раздается вопль.

Пойду, дам ему в морду! Я падок на всякую чертовщину, но это уже слишком! Пойдемте-ка, взглянем!

Б у л ь в а. Мерзавец сторож. Доберусь же я до него, разрисую ему физию! Уходят.

Р а т а т а, в т о р о й с е н а т о р, потом Ц и ц е р о н и Б р у т.

Закутанный в тогу в т о р о й с е н а т о р входит и останавливается. Р а т а т а вбегает следом, огибает колонну, бросается на него и закалывает. Второй сенатор, захрипев, падает. Вбегают Б р у т и Ц и ц е р о н.

Р а т а т а. Он мертв!

Б р у т (взглянув на убитого). Это не Цезарь!

Р а т а т а. О Осирис, ошибка! (Поспешно удаляется вместе с Брутом.)

Ц и ц е р о н. Погодите, я потерял слуховой рожок! (В поисках его заходит за колонну.)

Ц и ц е р о н (за колонной), Б у л ь в а, П а п у л л и й.

П а п у л л и й (входя). Скорей бы уж светало!

Б у л ь в а. Вон там, за колоннами. Кто-то прячется, скорчившись…

П а п у л л и й. Не надо было рассказывать про дедушку!

Б у л ь в а. Это ваш дедушка, а не мой! Да еще безголовый.

Ц и ц е р о н в поисках слухового рожка покидает свое укрытие и натыкается на Папуллия. Все трое ужасно напуганы и стоят друг против друга, дрожа от страха.

Б у л ь в а. Это, часом, не ваш дедушка?

П а п у л л и й (Цицерону). Сударь, слыхали — здесь кто-то кричал?

Ц и ц е р о н. Не слышу!

Б у л ь в а. Сейчас-то и впрямь ничего не слышно, а вот только что!

Ц и ц е р о н. Не слышу!

П а п у л л и й. Сейчас мы тоже ничего не слышим, но только что…

Ц и ц е р о н. Не слышу!

Б у л ь в а. Да не о том речь, не о сейчас…

П а п у л л и й. …будь сейчас что-нибудь слышно — мы бы все это слышали…

Б у л ь в а. …мы спрашиваем, слыхали вы что-нибудь минутой раньше?

Ц и ц е р о н. Не слышу!

П а п у л л и й. Мы тоже ничего не слышим!

Ц и ц е р о н. Я потерял слуховой рожок.

Б у л ь в а. О боги, да он глухой!

Ц и ц е р о н (громко). Я потерял слуховой рожок!

П а п у л л и й. Так ищите его и не поднимайте крик!

Ц и ц е р о н. Говорите громче!

Б у л ь в а. Тише вы!

Ц и ц е р о н (кричит). Вы не видели слуховой рожок?

П а п у л л и й (кричит). Тихо, не орите!

Ц и ц е р о н (кричит). Слуховой рожок!!

Б у л ь в а (кричит). Говорите шепотом!

Папуллий зажимает Цицерону рот, потом осторожно отводит руку. Цицерон замечает лежащий в углу слуховой рожок и по-детски ликует.

П а п у л л и й (оторопело). Псих какой-то! (Улепетывает вместе с Бульвой.)

Ц и ц е р о н. Проклятый рожок! Наконец-то я его нашел. (Поднимает рожок и убегает.)

Р а т а т а, А н т о н и й, потом К л е о п а т р а и Ц е з а р ь.

Р а т а т а и А н т о н и й входят с разных сторон, встречаются.

А н т о н и й. Кто убил сенатора Флавия?

Р а т а т а. Я.

А н т о н и й. Зачем?

Р а т а т а. По ошибке, думал — это Цезарь.

А н т о н и й. Бессмысленное кровопролитие!

Р а т а т а. Одним римлянином больше — одним меньше!

А н т о н и й. Думай, что говоришь, Ратата! Как мне теперь утаить это убийство?

Р а т а т а. Так же нагло, как ты скрываешь свою связь с Клеопатрой!

А н т о н и й. Э, да ты, кажется, собираешься сводить личные счеты?

Входит К л е о п а т р а, оба ее не замечают.

Р а т а т а. Ты стоишь на моем пути, остерегись!

А н т о н и й. До римлянина тебе еще далеко, Ратата!

К л е о п а т р а. Ха, ревнивые петухи, вздорят, как бабы!

Р а т а т а. Убедись же, Клеопатра, кто из нас более тебя достоин! (Выхватывает из ножен кинжал, бросается на Антония.)

К л е о п а т р а. Осторожно, Антоний!

Антоний обнажает меч и закалывает Ратату, тот падает.

Р а т а т а (распростертый на полу). Горе мне, я умираю… (Испускает дух.)

Входит Ц е з а р ь, закутанный в тогу.

Ц е з а р ь. О адские когорты! Ономатопея была права! Я застиг тебя на месте преступления, изменница!

К л е о п а т р а (бросается Цезарю на шею). Мой Юлий, ты был на волосок от смерти.

Ц е з а р ь. Что за вздор ты мелешь, египетская царица?

К л е о п а т р а. Дай сказать, Юлек! Ратата с помощью вероломной Ономатопеи заманил тебя сюда, раздув пламя твоей ревности. Он собирался убить тебя, Цезарь!

Ц е з а р ь. Невероятно! Где этот негодяй?

А н т о н и й. Уже плывет на челне Харона{68} через реку Ахерон{69} в преисподнюю!

К л е о п а т р а. Антоний раскрыл заговор и мужественно убил негодяя. Не сделай он этого — царица Египта осудила бы Ратату на смерть, ведь он покушался на жизнь ее лучшего друга. (Обнимает Цезаря.)

Ц е з а р ь. До чего отвратительна старость. Я ведь чуть было не поверил всем этим жалким наветам… Тебе, Антоний, завтра перед всем сенатом Цезарь воздаст хвалу! Пойдем, Клеопатра!

Уходят, как подобает влюбленным.

А н т о н и й, Б р у т, потом Ц и ц е р о н и д в а с е н а т о р а.

А н т о н и й уносит труп Рататы, вбегает Б р у т.

Б р у т. Цезарь вошел в храм. Где он?

А н т о н и й. Поздно, Брут. Он удалился с Клеопатрой.

Б р у т. Догнать его!

А н т о н и й. Не торопись, сегодня ничего уже не выйдет! Но завтра Цезарь явится в сенат. И от тебя зависит, чтобы он оттуда не вышел. Ave Брут! (Уходит.)

Брут свистит в свистульку. Вбегают Ц и ц е р о н и д в а с е н а т о р а.

Ц и ц е р о н. Quirite, heureka[14], я нашел слуховой рожок!

Б р у т (Цицерону). Погоди! (Всем.) Сегодня Цезарь от нас ускользнул. Но завтра, пятнадцатого марта, он будет убит в сенате. Мы заколем его, нанеся ему двадцать три раны. Сходка у памятника Помпею. Иметь при себе кинжалы! Разойдись!

Все уходят.

Б у л ь в а и П а п у л л и й.

Оркестр повторяет мелодию припева как тихое сопровождение к последующему мимическому номеру.

Б у л ь в а и П а п у л л и й пытаются поймать сачком невидимый дух; под барабанную дробь Папуллий ловит невидимого голубя и бросает в корзинку, которую держит Бульва.

Голубь хлопает крыльями, оркестр играет туш, фокусники раскланиваются.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ МУЗЫКА И ТАНЕЦ

Перед занавесом.

Оркестр играет рефрен фокстрота «Здесь живет злой дух». Танцуют х р а м о в ы е т а н ц о в щ и ц ы, уже без золотых масок.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ ЕВРОПА И РУМБА

Б у л ь в а и П а п у л л и й выходят на просцениум, в рваной современной одежде.

П а п у л л и й (с любопытством приглядывается к Бульве). Пардон, сударь, не имел ли я честь?..

Б у л ь в а (оглядывает Папуллия). Не припомню…

П а п у л л и й. Мы с вами нигде не встречались?

Б у л ь в а. Что-то не припомню…

П а п у л л и й. Не изволите ли вы закусывать у Липперта?{70}

Б у л ь в а. Отнюдь.

П а п у л л и й. И на скачках мы с вами не виделись?

Б у л ь в а. Не помню. Впрочем, что-то знакомое есть…

П а п у л л и й (про себя). Голос, жесты… только вот элегантный наряд сбивает с толку.

Б у л ь в а (про себя). Знакомые манеры… Где я видел эту физиономию?

П а п у л л и й. Не встречались ли мы в какой-нибудь из наших прошлых жизней?

Б у л ь в а. Это в смысле переселения душ?

П а п у л л и й. Да, и я — ангел среди нас.

Б у л ь в а. Вы мне чем-то очень знакомы. Это несколько плебейское выражение лица…

П а п у л л и й. Плебейское… Бульва!

Б у л ь в а. Папуллий! Приветствую вас! Скажите, чем все это тогда кончилось? В сорок четвертом году до нашей эры? Я вышел из храма и больше вас не видел!

П а п у л л и й. Я потерялся и тщетно вас искал. Дожил потом до глубокой старости. До ста восемнадцати лет. Дожил до правления Тиберия и до первых христиан. Я и сам был одним из основателей этой секты. Мы то и дело спасались бегством и жили в катакомбах. Однажды на пляже я рисовал на песке рыбу. Это был наш тайный символ. Подходит ко мне преторианец в штатском и говорит: «Ты что тут рисуешь, старик?» Я ему говорю: «То-то обрадуешься, коли узнаешь, что это наш тайный христианский символ». Из чего он каким-то образом уразумел, что я христианин, схватил меня и упек в каталажку. Позднее с несколькими сотоварищами я был сожжен.

Б у л ь в а. А, живые факелы!

П а п у л л и й. Это была бездарнейшая из моих смертей. К тому же я тогда здорово подкачал. Представьте себе: подожгли нас, ребята горят — любо-дорого посмотреть, один я ни в какую: смрад, треск, а загореться не загораюсь. Они уж и так и сяк, а я не вспыхиваю, и все тут. Понимаете, у меня была водянка. Вот какой конфуз! Так что я счел за благо окочуриться со стыда. А как вы покинули сей бренный мир?

Б у л ь в а. Уж и не помню. Я столько жизней прожил, что все в голове перемешалось. Знаю только, ни разу не удалось мне родиться в богатом семействе. Вечно я был беден. Лишь однажды, да и то по протекции, заполучил богатых и знатных родителей. Дело было в Париже, в тысяча пятьсот семьдесят втором году, двадцать четвертого августа. Появился я на свет около шести часов вечера. Вокруг — сплошное великолепие, знатные родители, знатные родственники, лежу весь в шелках — не нарадуюсь. Потираю ручки, гулькаю, ору — словом, веду себя как здоровый младенец. Солнце садится так чудесно, золотая посуда сверкает, а я уже прикидываю, сколько за нее выручу, когда получу наследство. Наступила ночь, великолепная, теплая, летняя, но — увы! — варфоломеевская{71}. И на беду, папаша оказался гугенотом.

П а п у л л и й. Черт возьми!

Б у л ь в а. И вот меня убили. Младенец был задушен в колыбели собственным свивальником.

П а п у л л и й. Экая жалость. Родиться — и тут же отдать концы!

Б у л ь в а. Озлился я на белый свет и долго здесь не появлялся.

П а п у л л и й. Я тоже давненько не живал в человеческой шкуре. Одно время был мухой. Это не так уж плохо. Летал в купальни… О, я такое мог бы порассказать!.. Но меня проглотила ласточка.

Б у л ь в а. Из всех моих жизней, доложу вам, я еще кое-как приемлю нынешнюю.

П а п у л л и й. Верно, эта — не из худших. Правда, люди бранят ее, оттого что не знают, кто виноват в нынешнем кризисе. Человечество тут ни при чем…

Б у л ь в а. …ясное дело, виновата Европа! Она отродясь была ветреной, вечно попадала под влияние какого-нибудь субъекта.

П а п у л л и й. Взять хотя бы Зевса, который похитил ее, обернувшись быком! Чем не скандальная история?

Б у л ь в а. Потом крутила роман с Цезарем…

П а п у л л и й. В пятнадцатом веке — с папой римским…

Б у л ь в а. …потом — с Наполеоном…

П а п у л л и й. …в конце первой мировой в четырнадцати пунктах сошлась с Вильсоном…{72}

Б у л ь в а. …теперь за ней приударяет Гитлер…

П а п у л л и й. …только она от него нос воротит.

Б у л ь в а. Стара стала. Хоть и лечится, да что толку. Дальше так дело не пойдет.

Занавес раздвигается, перед зрителями — карикатурная карта Европы, изображенной в виде женщины.

Б у л ь в а и П а п у л л и й уходят.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ

Разрушенный римский форум в наши дни. Рухнувшие колонны, коринфские капители, на заднем плане — панорама Рима с античными развалинами и современными рекламами.

Ц и ц е р о н, Р а т а т а, Ц е з а р ь, К л е о п а т р а, Б р у т, А н т о н и й, О н о м а т о п е я. Все в современной одежде.

Ц и ц е р о н в роли чичероне, на нем фуражка с надписью «Cicero». Ц е з а р ь и А н т о н и й в военной форме, Б р у т в штатском, Р а т а т а в облачении католического священника. О н о м а т о п е я и К л е о п а т р а в современных костюмах. Все входят вслед за Цицероном и останавливаются.

Ц и ц е р о н. На этом месте находился форум Романум, центр общественной жизни древних римлян. Как раз там, где стоит господин генерал, высилась статуя Помпея, под которой пятнадцатого марта сорок четвертого года до рождества Христова был убит Гай Юлий Цезарь, которому нанесли двадцать три кинжальные раны.

А н т о н и й. Припоминаю, Брут организовал заговор…

Б р у т. Антоний же выступил против и захватил власть в Риме.

К л е о п а т р а. Говорят, в наследство от Цезаря он получил и Клеопатру!

Р а т а т а. Вроде бы он еще при жизни Цезаря завел с нею шашни!

О н о м а т о п е я. Но ведь и Цезарь не был Клеопатре верен!

Ц е з а р ь. Бедняга Цезарь!

Ц и ц е р о н. Толков много — правды мало. Известно, однако, что при диктатуре Цезаря процветали гражданские добродетели. Сенаторы и прочие деятели были безупречны, народ римский одушевляли патриотические чувства, твердая рука Цезаря сокрушила все кривды. Какой прекрасный пример для нынешней эпохи, когда мы вновь убеждаемся: лишь там, где верность традициям ограничила опрометчивый прогресс рамками закона и где мудрая государственная власть крепко держит в руках бразды национализма, — лишь там господствуют порядок, довольство и благосостояние!

Т е ж е, Б у л ь в а и П а п у л л и й.

Б у л ь в а и П а п у л л и й входят, в современных обносках; продают газеты.

Б у л ь в а. Рост безработицы!

П а п у л л и й. Процветание Подкарпатской Руси!

О б а. Экстренный выпуск!

Оркестр начинает играть «Марш плебеев», появляются г е р л с в современной нарядной одежде.

З а н а в е с.