Чешская и словацкая драматургия первой половины XX века (1938—1945). Том второй

F. Tetauer

VEŘEJNÝ NEPŘÍTEL

Frank Tetauer. Veřejný nepřítel. Praha, DILIA, 1963.

Перевод с чешского В. Кушнарева.

РУДОЛЬФ ЛАНДА.

ИНДРЖИХ ВОЦЕЛ.

НЕГОРЕЛОВ.

ШЕФ-РЕДАКТОР.

ВЫПУСКАЮЩИЙ.

НЕЛЛИ РОГАНОВА.

МАРИЯ СЕДЛАКОВА.

Первое и третье действия происходят в редакции большой ежедневной бульварной газеты. Второе действие — в квартире Рудольфа Ланды.

Время действия — Прага начала тридцатых годов.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Когда в зале гаснет свет, еще до поднятия занавеса, несколько раз пронзительно и тревожно звонит телефон. Занавес поднимается; медленно освещается сцена. Она пуста. Помещение редакции газеты в большом городе. В единственное широкое окно в центре задней стены видны современные дома. Слева письменный стол, поставленный таким образом, чтобы свет падал со стороны левой руки. У правой стены, ближе к авансцене, кушетка и несколько стульев. В глубине сцены, справа и слева, друг против друга, две двери. У левой стены, позади стола, полка с книгами и журналами. На столе — лампа, телефон, груда рукописей и газет.

Летний день.

Телефон, с небольшими перерывами, продолжает трезвонить. Слева входит секретарша редакции С е д л а к о в а в рабочем халатике, надетом поверх платья. Подходит к столу, ищет что-то. Очередной звонок телефона.

С е д л а к о в а (снимает трубку). Алло? Нет, редактора Ланды нет. Что-что?.. С минуты на минуту. (Кладет трубку.)

Раздается стук в дверь, и справа входит в ы п у с к а ю щ и й, с корректурой вечернего выпуска; вопросительно оглядывает помещение.

В ы п у с к а ю щ и й. Редактора нет, барышня?

С е д л а к о в а. Как видите. Сама его жду.

В ы п у с к а ю щ и й. Я уже верстаю и не знаю, как быть с этим. (Указывает на корректуру.)

С е д л а к о в а. А что? Разве там не все?

В ы п у с к а ю щ и й. Все-то все. Только снова что-то странное. Подправить бы надо, а то опять в суд потянут. Тут каждая строчка вопиет…

С е д л а к о в а. Ну-ка, покажите, блюститель нравов. (Берет корректуру, читает.)

В ы п у с к а ю щ и й. Кое-кому это не по вкусу придется. «Безобразия в наших театрах» — верно, ему опять вернули пьесу. «Сонное царство в опере» — что ему за дело до оперы?

С е д л а к о в а (дочитав). Обождите верстать, пусть Ланда просмотрит еще разочек.

В ы п у с к а ю щ и й. И поправит. Иначе нам снова достанется от шефа. Только срочно, а то не поспеем.

С е д л а к о в а. Пан выпускающий, приготовьте что-нибудь из загона, на случай если это придется снять, и не теряйте времени. Пан Ланда позвонит вам, как только появится. (Снимает телефонную трубку, набирает номер.)

В ы п у с к а ю щ и й. Поскорей бы, а то сядем в лужу с вечерним выпуском. (Уходит.)

С е д л а к о в а (кладет трубку, ибо номер занят, но в этот момент телефон звонит; снимает трубку). «Вечерний телеграф»… Редактор Ланда? Еще нет… Что-что?.. Седлакова… А-а, добрый день, это вы! Нет, пан Воцел, не забыла… Конечно, скажу, как только придет. Будьте спокойны… Разумеется. И захватите рукопись… Через часок. Когда покончим с сегодняшним номером… Пожалуйста. До свидания. (Кладет трубку, но тут же снимает и набирает номер.) Алло! Говорят из редакции «Вечернего телеграфа». Пан редактор еще дома?.. (Пауза.) Что? Репетиция?.. Так он опять на радио! Спасибо. (Кладет трубку, ищет номер в телефонной книге, берет трубку, набирает новый номер.) Говорят из редакции «Вечернего телеграфа». Редактора Ланду, пожалуйста… Да. (Ждет.)

Стук в дверь, затем стук повторяется, и справа входит м о л о д а я д а м а в экстравагантном туалете.

(Закрывает рукой микрофон.) Что вам угодно?

Д а м а. Пан редактор Ланда назначил мне встречу.

С е д л а к о в а. Его еще нет. (Видя, что дама намерена присесть, выразительно.) Будьте любезны подождать в приемной. (В трубку.) Алло?.. Да, подожду. (Вновь закрывает микрофон рукой.)

Д а м а (оскорбленно). Но меня сюда пригласили. Я — Роганова из Новой оперетты. (Усаживается на кушетку.)

С е д л а к о в а. Сожалею, сударыня, но посетители обычно дожидаются в приемной. (В трубку.) Алло, это Седлакова. Пан редактор, выпускающий верстает полосу, но не знает, как быть с неподписанным материалом о театре. (Слушает.) Наверное, стоило бы смягчить… Да, но шеф пожелал взглянуть на верстку… Без этого материала? Но… (Слушает.) Но это надо сделать немедленно. Ясно, через пять минут… Алло, тут вас ждут… Алло! (Кладет трубку, даме.) Пан редактор будет через пять минут.

Стук в дверь. Входит высокий, чисто выбритый м у ж ч и н а, весьма самоуверенный, но и сомнительный в чем-то.

М у ж ч и н а. Пан редактор Ланда здесь?

С е д л а к о в а (собираясь уходить). Скоро будет.

М у ж ч и н а. Благодарю вас. (Заметив даму.) Какая приятная неожиданность! Как ваши успехи? (Целует даме руку.)

Р о г а н о в а. Как поживаете, пан Негорелов? Все элегантнее, все шикарнее…

Смерив посетителей взглядом, С е д л а к о в а пожимает плечами и уходит в свою комнату налево.

Н е г о р е л о в (мягко, с обычным для русских эмигрантов акцентом). Смейтесь, смейтесь! Разрешите? (Садится.) Я выдам вам тайну, мадам. Люди, подобные мне, выглядят тем элегантнее, чем хуже идут их дела. Если вы когда-нибудь примете меня за принца Уэльского, знайте, что я нищ и нахожусь на грани самоубийства.

Р о г а н о в а (улыбается). А если вы станете миллионером?

Н е г о р е л о в. Тогда я покончу с элегантностью и стану ходить в рубашке нараспашку и сандалиях. (С улыбкой.) Для меня это будет возврат к природе.

Р о г а н о в а (испытующе глядя на него). Вы и природа — вещи несовместные. Вы же типичный горожанин. Кем вы были до революции в России?

Н е г о р е л о в. При царе? Я офицер. Гвардии полковник. Теперь был бы уже генералом. (Вздыхает.) Эх… где те времена! Ну, да ничего… (Улыбается, энергично.) Негорелов нигде не пропадет!

Р о г а н о в а. Я хотела бы, чтобы вы стали моим импресарио.

Н е г о р е л о в. И только?

Р о г а н о в а. Разве мало — для начала?

Н е г о р е л о в. Начало обычно бывает концом.

Р о г а н о в а. Вы всегда так находчивы в разговоре?

Н е г о р е л о в. Когда говорю с такой очаровательной дамой — всегда.

Р о г а н о в а. Зачем вам Ланда?

Н е г о р е л о в. За тем же, зачем и вам.

Р о г а н о в а. Вряд ли. (Смеется.) Держу пари, что нет.

Н е г о р е л о в. Не спорьте — проиграете.

Р о г а н о в а. На что пари?

Н е г о р е л о в. Вы собираетесь держать пари со мной после того, как я только что объяснил вам подлинный смысл моей подчеркнутой элегантности? (С улыбкой.) Вам нужна от него реклама?

Р о г а н о в а. Какая чепуха! (Раздосадованно.) Ничего мне от него не нужно. (С некоторым замешательством.) Напротив, это он просил меня дать ему интервью!

Н е г о р е л о в (победоносно). Вот видите! Реклама! Реклама! На это Ланда мастак. Разрекламировать, да так, что на первый взгляд это будет похоже на критический выпад, — тут ему нет равных!

Р о г а н о в а. С самым строгим видом рвет кого-нибудь на куски, а на самом деле протаскивает. (Смеется.) Ну и пусть! Кто знает, как с ним себя вести, тот не прогадает!

Н е г о р е л о в (с комической грустью). Видите, какой я растяпа. Частенько ставил на Ланду — и не раз прогадывал.

Звонит телефон.

Слышите? Еще кто-то жаждет, чтобы у него взяли интервью.

Р о г а н о в а. Или хочет поставить на Ланду? Странно, что вы здесь, раз уже обожглись.

Н е г о р е л о в. Только во имя искусства, мадам. Во имя искусства с большой буквы. Оно требует жертв.

Р о г а н о в а (смеется). На сколько процентов от сбора вы рассчитываете на сей раз? Кого собираетесь подсунуть пражанам?

Н е г о р е л о в. Как можно быть такой циничной, мадам? Разве имя Негорелова было когда-нибудь связано с искусством, стоящим ниже европейского уровня? Артиста, которого выбираю я, никому не приходится навязывать.

Р о г а н о в а. Тогда что вы тут делаете?

Н е г о р е л о в. Я уже сказал: то же, что и вы.

Р о г а н о в а. А я вам сказала, что вы несносны.

Н е г о р е л о в. А вы потрясающи.

Р о г а н о в а. Ни с того ни с сего…

Н е г о р е л о в. Напротив. Я всю жизнь это утверждаю.

Р о г а н о в а. Хотите быть моим импресарио?

Н е г о р е л о в. Охотно… только это не так просто.

Р о г а н о в а. Минуточку. Хотите? Да или нет?

Н е г о р е л о в. Я же говорю…

Р о г а н о в а. Отвечайте. Хотите?

Н е г о р е л о в. Нет.

Р о г а н о в а (тихо). Грубиян!

Н е г о р е л о в (так же тихо). Несравненная.

Р о г а н о в а (еще тише). Идиот!

Н е г о р е л о в. Угодно вам в субботу поужинать на Баррандове?{73}

Р о г а н о в а. Нет.

Н е г о р е л о в. Жаль. Может, я и стану когда-нибудь вашим импресарио. Когда буду ходить в рубашке нараспашку…

Р о г а н о в а (смеется). И в сандалиях. (Прищурившись.) Позвоните мне в воскресенье.

Н е г о р е л о в. Я заеду за вами в половине восьмого.

Р о г а н о в а. Будете выглядеть как принц Уэльский?

Н е г о р е л о в. Нет, чуточку свежее.

Р о г а н о в а (смеется). Надеюсь! Иначе я не поехала бы.

Н е г о р е л о в (склонившись к собеседнице, вдруг серьезно). Остерегайтесь Ланду.

Р о г а н о в а (неприятно встревожена). Почему?

Н е г о р е л о в (так же тихо). Знаю я эти интервью. Он никогда ничего не делает даром. Кое-кто из актрис мог бы вам порассказать об этом. Об их таланте он тоже писал. А потом посылал им «Тоскующего Дон Жуана». Он приобрел эту картину на каком-то аукционе и посылает на квартиру своим любовницам. Порывает — и требует картину назад, и она висит у него дома, пока снова не понадобится.

Р о г а н о в а (смеется). Об этой передвижной картинной галерее я еще не слышала.

Н е г о р е л о в (без улыбки). Вас не интересуют подобные картины?

Р о г а н о в а (серьезнее). Я вас не понимаю.

Н е г о р е л о в. Послушайте теперь меня, как импресарио. Ланда берет хороший гонорар.

Р о г а н о в а. Не беспокойтесь. В моем случае это будет всего-навсего сделка. (Оглянувшись на дверь, понижает голос.) Он всегда печатал все, что я хотела.

Н е г о р е л о в. И ничего взамен, а? (Насмешливо.) Только время от времени — сообщеньице, небольшую информацию, безобидную нескромную деталь, а? Театральные мелочи, закулисные делишки, верно?

Р о г а н о в а. Но я всегда сообщала ему только то, что хотела.

Н е г о р е л о в (с улыбкой). Это вам так казалось, а если б и так… остальное несложно додумать или выяснить у других.

Р о г а н о в а. Я ни разу не сказала ему ничего такого, что бы…

В дверь стучат, входит в ы п у с к а ю щ и й.

Н е г о р е л о в. Тсс! (Встает.) Забегу еще в администрацию, потом вернусь… Передайте это, пожалуйста, пану редактору. Честь имею. (Целует ей руку, уходит.)

Она с улыбкой смотрит ему вслед.

В ы п у с к а ю щ и й (растерянно подходит к столу). Простите, пожалуйста, пан редактор еще не приходил?

Р о г а н о в а. Нет, я жду его…

В ы п у с к а ю щ и й (ворчит). Выброшу-ка я это… (Направляется к выходу, но в дверях сталкивается с запыхавшимся человеком; это редактор Ланда.)

Л а н д а (заметив даму). Извините, сударыня, я заставил вас ждать. Репетиция на радио.

Они пожимают друг другу руки.

Р о г а н о в а. Опять новая пьеса?

Л а н д а. Да нет, я ставлю там кое-что. Разве вы не знали? (Выпускающему.) В чем дело, Ворличек?

В ы п у с к а ю щ и й. Номер горит, пан редактор. Хорошо, что вы пришли. Я уж собирался это выбрасывать.

Л а н д а. Почему? (Рогановой.) Одну минуточку, пожалуйста.

Роганова кивает.

В ы п у с к а ю щ и й. Пан шеф хочет видеть оттиск полосы.

Л а н д а. Ну — и?..

В ы п у с к а ю щ и й (неуверенно). Мне кажется, этот материал островат.

Л а н д а. Но он же не подписан, пан Ворличек, ничего не случится. В неподписанном материале — все что угодно.

В ы п у с к а ю щ и й. Я бы не хотел получить по шее еще разок, вот я и подготовил другой макет полосы и поставил на это место кое-что из загона и объявление нашей типографии.

Л а н д а. Ну-ка, ну-ка… (Берет оба варианта полосы, быстро просматривает.) Ага! (Подает один лист Рогановой, указывает на что-то пальцем.)

Роганова начинает читать.

(Другой лист возвращает выпускающему.) Этот можете показать шефу.

В ы п у с к а ю щ и й. Я так рад, пан редактор, что вы это выбросили. Скандалов не оберешься.

Л а н д а. А когда он подпишет, принесите опять мне.

В ы п у с к а ю щ и й. Извольте. (Уходит.)

Л а н д а (садится за стол, Рогановой). Нравится вам? Почище всякого интервью, а?

Р о г а н о в а (дочитала, взволнованно). И они это проглотят?

Л а н д а (самоуверенно). Придется проглотить. Дело не только в вас. Если они вас не примут, еще не то услышат. Короче, считайте, что ангажемент у вас в кармане.

Р о г а н о в а. Спасибо, пан редактор. Как вас отблагодарить за вашу любезность?

Л а н д а. Не к спеху, сударыня. Пустяки. Я обязан был написать это. Заступиться за артистку вашего уровня.

Р о г а н о в а. А когда напечатают? Если я правильно поняла, вы послали шеф-редактору другой вариант полосы, где этого материала нет…

Л а н д а. Не беспокойтесь. Через три часа это увидит свет, и четверть миллионов экземпляров разлетятся до полуночи по Праге, а до утра — по всей республике. Вы довольны?

Р о г а н о в а. Спасибо, пан редактор. И если я когда-нибудь смогу отблагодарить вас…

Л а н д а. Это был мой долг. (Витиевато.) Долг перед нашим искусством. Кто заступится за артиста, как не критика? По крайней мере вы видите, что идеализм еще не совсем исчез из нашей жизни.

Р о г а н о в а. Вы — редкое исключение, пан редактор. Никто не хотел за меня заступиться. Я уж и пороги обивала и звонила без конца, а все торчу в Новой оперетте. Но теперь я верю, что попаду наконец в оперу.

Л а н д а. Можете не сомневаться. Как только будут новости, сразу же позвоните мне.

Р о г а н о в а. Непременно, пан редактор. А теперь мне пора. Да, здесь был пан Негорелов, просил передать, что он еще вернется…

Л а н д а. Негорелов?

Р о г а н о в а. Да. (Пауза.) До свидания… (протягивает руку) пан редактор.

Л а н д а. До свидания. (Задерживает ее руку в своей.) Что вы делаете в воскресенье вечером? (Вкрадчиво.) Не могу ли я пригласить вас поужинать?

Р о г а н о в а (захвачена врасплох). В воскресенье? Пан редактор, у меня занят вечер.

Л а н д а. Тогда в субботу.

Р о г а н о в а. В субботу у меня спектакль.

Л а н д а. А в понедельник?

Р о г а н о в а. В понедельник — возможно. Позвоните мне.

Л а н д а. Отлично. В понедельник позвоню. До свидания.

Р о г а н о в а. До свидания. (Уходит, растерянная.)

Л а н д а (подходит к телефону, набирает номер). Говорит редактор Ланда. Приветствую, пан директор. Как дела? (Слушает.) Как вам понравилась сегодняшняя рецензия? (Слушает.) Обождите, у меня она под рукой. (Берет газету, переворачивает страницу.) Признайтесь, пан директор, что это пустячок, пикантный пустячок… А что я написал? (Читает.) «Режиссер в целом удачно сохранил эротический подтекст пьесы». Разве не тактично написано? А конец? (Читает.) «Театру опять посчастливилось раздобыть кассовую пьесу, дающую публике возможность хорошо развлечься». Лучше и желать нечего! (Слушает.) Но, позвольте, это и так весьма положительно. Знаете, что написали остальные? (Слушает.) Еще бы ему не восторгаться, он ваш преданный друг. (Слушает.) Уж такая безвкусная стряпня… (Слушает.) Он как раз играл не очень… Что? Блестяще? Простите, тогда мы по-разному понимаем театр. (Слушает довольно долго, голос из трубки звучит фортиссимо.) Ну, не сердитесь, скажите лучше, когда дойдет черед до моей пьесы. Ваша комиссия еще ничего не решила? А я так болею за вас. (Тихо.) Ну зачем сразу волноваться… и что вы сегодня на меня так злы… алло!.. алло!.. (Громко.) Алло!

Стук в дверь, входит в ы п у с к а ю щ и й, видит, что Ланда говорит по телефону, снова уходит.

Алло! Черт побери! (Бросает трубку на рычаг.) Ну, обожди, я научу тебя, как вешать трубку!

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Алло! Ланда!.. Что вам, Седлакова? (Минутку слушает, иронически.) Ну, пусть приходит, этот ваш приятель поэт. Он красив? Ах да, конечно, это же само собой разумеется. Это интересно? Вы прочли?.. Так, так. И как же зовут этого поэта? Воцел? А дальше как? Индржих? Такой сухощавый брюнет, верно? Живет в Либеньском районе? Так я вас порадую. Я его знаю. Мы вместе учились. Да, пусть приходит… Когда? Через час? Превосходно. Пожалуйста. Для вас — готов на все. До свидания. (Кладет трубку, кричит.) Войдите!

В ы п у с к а ю щ и й (входя). Пан редактор, все одобрено, я уже дал команду печатать.

Л а н д а (вскакивает). Вы с ума сошли, пан Ворличек? (Бежит к выпускающему, хватает его за руку, тянет к телефону; одной рукой держит выпускающего, другой снимает трубку.) Алло, дайте печатный цех. Скорей! (Закрывает микрофон рукой, скороговоркой.) Немедленно остановите, слышите, Ворличек, под мою ответственность. Давайте, давайте быстрей… (Всовывает трубку ему в руку; резко.) Ну!

В ы п у с к а ю щ и й (колеблется, взглядывает на Ланду; в трубку). Это Ворличек. Пан Сыровы, уже начали?.. Печатаете?.. Нет? Так обождите! Остановите пока — я сейчас!

Л а н д а (закрыв рукой микрофон; резко). Поставите туда материал о театре — немедленно!

В ы п у с к а ю щ и й (в трубку). Обождите, я сейчас спущусь! (Кладет трубку.)

Л а н д а. Поторопитесь, пан выпускающий, я не забуду вашей любезности.

В ы п у с к а ю щ и й. Но если поднимется шум, я скажу все как было… (Направляется к выходу.)

Л а н д а. А чего говорить — скажете, что не в курсе.

В ы п у с к а ю щ и й. Так как же я мог бы…

В дверь стучат, входит Н е г о р е л о в.

Л а н д а. Ладно, валите все на меня. А теперь — живо!

В ы п у с к а ю щ и й уходит.

(Подает Негорелову руку; с улыбкой.) С чем пожаловал наш продюсер заграничных муз?

Н е г о р е л о в (пожимает руку). У меня для вас сенсация.

Л а н д а (указывает на стул, садится сам). Всегда рад вас видеть, хотя — timeo Danaos et dona ferentes[15].

Н е г о р е л о в. Это не данайский дар. Это подарок из любви к вам. Вы знаете, вероятно, что Морис Шевалье{74} поет на будущей неделе в Вене? Через десять дней он будет в Праге. Ну, что скажете? (Достает из кармана горсточку арахиса, принимается грызть.)

Л а н д а. Шевалье? Его в Праге мало знают, придется повозиться.

Н е г о р е л о в. Верно. Поэтому я и пришел…

Л а н д а. Ко мне? Это как же?

Н е г о р е л о в. Вы сами сказали — придется повозиться. Мы оба это знаем. Так вот, я хотел бы «повозиться» вместе с вами. (Грызет орешки.)

Л а н д а. Как именно, пан Негорелов? Я вас не понимаю.

Н е г о р е л о в. Как? Да очень просто, пан редактор. (Понизив голос.) Начиная с завтрашнего дня вы ежедневно станете давать заметочки в разделе культуры или, скажем, фото на первой полосе, — ну, как вы обычно делаете, а я со своей стороны переведу на известный счет в банке скромную сумму — на хозяйство.

Ланда молчит, склонив голову.

Ну, скажем, тысячи полторы…

Ланда вскакивает, в упор смотрит на Негорелова.

Я хотел сказать — две.

Л а н д а (выразительно). Благодарите бога, пан Негорелов, за то, что я — человек выдержанный. (Кричит.) Что вы обо мне думаете, сударь?! Кто я, по-вашему?! Я критик, а не сводник какой-нибудь! Я художник, а не сплетник! С этим предложением вам придется обратиться в нашу администрацию, а не ко мне! Я попросил бы! (Отходит, садится за стол.)

Н е г о р е л о в (похоже, поведение Ланды его вовсе не удивило; спокойно). Я уже был в администрации и заплатил за два рекламных объявления. От вас мне нужны не объявления, а ваши сообщения, ваши заметки, — чтобы вы, с присущим вам тактом, обращали внимание читателей на мои объявления и (улыбка) чуть-чуть затирали остальные. (Быстро.) Короче, мне нужно ваше журналистское искусство и ваше искусное перо — вот почему я здесь.

Л а н д а. Да вы понимаете, сударь, чего вы от меня хотите?..

Н е г о р е л о в. Прекрасно понимаю, пан редактор, поэтому я здесь. (Грызет орешки.) В конце концов, я не хочу ничего незаконного… немного рекламы… в этом же нет ничего плохого.

Л а н д а. А вы понимаете, что произошло бы, если бы об этом кто-нибудь узнал?

Н е г о р е л о в. Да ничего не произошло бы, пан редактор, вам известны законы, вы и сами не сделаете ничего такого, что противоречит вашим убеждениям.

Л а н д а. Разумеется, нет. Никогда. Я слишком большой идеалист и верю в культурную миссию своего труда.

Н е г о р е л о в. Потому-то я к вам и пришел. В вас соединяется чувство ответственности перед культурой с выдающимся практическим умом. Короче говоря, вы — человек новой эпохи, новый тип журналиста, сколько раз я говорил, что в вас есть нечто американское. Знаете, Чехословакия — прекрасная страна, она прокормит своих тружеников, но вас для нее просто жаль. Как бы вы развернулись за границей!

Л а н д а (польщен). Это проклятие наших малых масштабов — чего бы я достиг в другом месте! Для кого я тут пишу? Для нескольких десятков тысяч читателей? А в другом месте я писал бы для миллионов! В другом месте я был бы уже богат.

Н е г о р е л о в. Да вы и здесь разбогатеете. Вы на правильном пути, и отлично это знаете. Глаза у вас на месте, руки — тоже. (Смеется.)

Л а н д а (оскорбленно). Шуточки у вас, сударь…

Н е г о р е л о в. Дурного сорта, вы правы. Поэтому — шутки в сторону. Так как же, пан редактор, договорились мы в отношении счета в банке?

Л а н д а. Я уже сказал вам, пан Негорелов: вы спутали редакцию с администрацией.

Н е г о р е л о в (понизив голос). Два объявления, которые я оплатил, прикрывают ваш тыл. Кроме того, я пришлю свои материалы через посольство.

Ланда просматривает корреспонденцию, не отвечает.

(Вздыхает; с решительной улыбкой, тихо.) В день третьего концерта счет номер четырнадцать тысяч семьсот десять увеличится на две тысячи пятьсот крон. (Встает.) Это мое последнее слово.

Л а н д а. Обождите, не уходите, пан Негорелов, никто вас не гонит. Мы — лояльная газета, а Шевалье — представитель культуры дружественной нации. Мы просто обязаны его поддержать. Сделать все, что в наших силах, чтобы его выступления прошли успешно. Такая поддержка соответствует политической линии нашей газеты, а мсье Шевалье как личность необычайно близок нашим художественным устремлениям. (Встает.) Вспомните (с воодушевлением), что именно он после войны прославил в Париже бессмертную Мадлон{75}, этот утверждающий победу гимн, исполненный галльского веселья и буйных красок Рабле!

Н е г о р е л о в (прерывает). Запишите, чтоб не забыть.

Л а н д а (сухо, деловито). Не беспокойтесь, это дословно будет в газете.

Н е г о р е л о в. Договорились. Завтра вам пошлют материалы.

Л а н д а. Пошлите их на имя шеф-редактора и подчеркните то, что я вам только что сказал о Мадлон. А я у него возьму. Нет, постойте. Пошлите все в конверте с грифом посольства, сумеете? Он все равно передаст мне.

Н е г о р е л о в. Будьте спокойны. (Встает.) Когда мы увидим вашу новую пьесу? Я что-то читал о ней.

Л а н д а. Надеюсь, в самое ближайшее время. На этот раз, это будет нечто совершенно не похожее на то, что я писал прежде. Жгучая актуальность. Проблема — самая животрепещущая. Не хочу заниматься саморекламой, но это как раз то, за что присуждают государственные премии. Идеалист, занимающий некоторое общественное положение, в тисках общественных неурядиц и эротики. Словом, увидите. И если в этом году жюри будет хоть сколько-нибудь объективно…

Н е г о р е л о в. Да что говорить, государственная премия вас миновать не может. Не в этом году, так в следующем, это ясно.

Л а н д а. Вы только взгляните на нашу драматургию, кто у нас есть? Пара стариков да несколько преждевременно увядших талантов. Будущее принадлежит мне, то есть нам, молодым. Если бы все зависело от молодых, я бы уже давно сидел на другом месте.

Н е г о р е л о в. Что и говорить, с молодыми вы ладите превосходно. Да и со старыми тоже. Вам все по плечу. А тут вы чем недовольны? Редактор, критик, автор, бог весть кто еще — в одном лице, чего же лучше? Не часто встретишь такое сочетание. И ведь у вас хватает времени и еще кое на что — я читал, вы собираетесь ставить фильм.

Л а н д а. Ну, тут еще не решено окончательно, но и это придет. А пока мучаюсь с радиопьесами.

Н е г о р е л о в. За что вы только не беретесь!

Л а н д а. Современный художник так и должен. Драматургу надо всесторонне познакомиться с театром.

Н е г о р е л о в (иронически). Прежде всего — пережить…

Л а н д а. Да, пережить надо все. Но надо познать и техническую сторону дела. А потом, поверьте мне, никаких чудес там нет, при наличии таланта, конечно.

Н е г о р е л о в. Его-то у вас сколько угодно — в любой области.

Л а н д а. Грех жаловаться. Кроме лирики, я уже все испробовал. Теперь как раз снова работаю над романом.

Н е г о р е л о в. Господи! Вот энергия! Завидую вам.

Л а н д а. Все стоит нервов и здоровья.

Н е г о р е л о в. Ну, это вы бросьте, вы же прямо как огурчик, что я по сравнению с вами!

Л а н д а. Знаем мы вас, потрепанные щеголи вашего типа выдержат сколько угодно.

Н е г о р е л о в (кисло усмехается). Пора мне двигаться, мы исчерпали все темы, остается откланяться. У вас в чешском языке есть прекрасная поговорка: остановись, пока ты на подъеме. До свидания! (Подает руку.)

Л а н д а. Всего наилучшего. (Провожает его к дверям.)

Н е г о р е л о в. Завтра выйдет первое сообщение.

Л а н д а (схватив его за рукав). Выйдет. Только такая деталь. Послезавтра на счете четырнадцать тысяч семьсот десять окажется как аванс треть суммы, предложенной паном Негореловым.

Н е г о р е л о в (остановился). Окажется. Черт вас дери. (Уходит.)

Л а н д а (громко смеется, потом подходит к столу, берет трубку). Пана Ворличка! Алло, это Ланда. Ну, как дела? (Слушает.) Через полчасика? Пришлите мне наверх пять экземпляров… Да… Что?.. Да не бойтесь. Не вы же это писали! Что?.. (Смеется.) И не я. Там же нет подписи. (Снова смеется, кладет трубку, принимается писать.)

Стук в дверь.

Войдите!

Входит С е д л а к о в а.

С е д л а к о в а (тихо). Я хочу обратить ваше внимание на этот материал о театре с нападками на оперу. Выпускающий снял его и дал из загона. Мы боялись…

Л а н д а (смеется). Вы — боялись…

С е д л а к о в а (поправилась). Выпускающий боялся, что шеф-редактор устроит скандал…

Л а н д а. Зачем вы мне это говорите?

С е д л а к о в а. Затем, что, если бы заметка там осталась, и мне попало бы…

Л а н д а. Чепуха. Благодарю за проявленный интерес. Чувствуется, что у вас неплохая память. Это приятно. Но (сухо и резко) теперь пора покончить с нашей идиллией, и вам вовсе не нужно быть излишне заботливой.

С е д л а к о в а (проглотив это). Не тревожьтесь. Я делаю только то, за что получаю жалованье.

Л а н д а. Но вы же не можете отвечать за то, что я напишу. Так что не терзайтесь. Раз мы это выбросили — напишу что-нибудь другое.

С е д л а к о в а. Не хотели бы вы взглянуть на рукопись Воцела?

Л а н д а (улыбается). Так вот подлинная причина вашего страха?! Пан Воцел. Похоже, он вас очень интересует.

С е д л а к о в а. Это вас не касается. Впрочем, когда прочтете, он вас тоже заинтересует. Это очень талантливый человек. И бедняк. Бог знает сколько времени без работы.

Л а н д а. А кто он, собственно, такой, этот пан Воцел?

С е д л а к о в а. Я толком и не знаю. Кажется, писал в газеты за построчный гонорар. Может, и до сих пор пишет. Но на это не прожить, сами знаете, как существуют наши «построчные» репортеры. А теперь их и вовсе прижали, каждая редакция экономит…

Л а н д а. Значит, коллега журналист. Я уже сказал вам, что буду рад его видеть. Скорее всего, он мой бывший соученик. И потом (иронически), такому милому ходатаю, как вы, я ни в чем не могу отказать.

С е д л а к о в а. Избавьте от пустых любезностей.

Л а н д а. А, кошечка царапается. Ну, да все одно. Пусть приходит ваш подопечный, — а откуда вы, собственно говоря, его знаете? (Иронически.) Если это не слишком нескромный вопрос.

С е д л а к о в а. Какой вы сегодня осторожный. Но — извольте. Он живет в мужской половине нашего дома для одиночек, вместе с еще одним молодым человеком. Этот другой — какой-то рекламный агент. И, полагаю, платит за Воцела. Он-то и пришел ко мне, не смогу ли я, дескать, помочь Воцелу заработать что-нибудь в газете — откуда-то выяснил, что я тут секретаршей работаю. А потом появился сам Воцел и признался мне в том, в чем не признавался никому, даже своему товарищу, — что написал роман. Я сказала, что в этом я не разбираюсь, но он оставил рукопись.

Л а н д а. Ага, доверие с первого взгляда.

С е д л а к о в а (не обращая внимания). Я стала читать. И, знаете, меня сразу захватило. Я дочитала до конца.

Л а н д а (слегка насмешливо). О чем же это? О любви?

С е д л а к о в а. Нет, вовсе нет. О жизни. Знаете, такое страшное своей простотой повествование о жизни бедняков. Словно золой посыпанное. Но в нем — великая сила. Удивительная достоверность. Сопереживаешь так, что просто больно делается. Я не какое-нибудь чувствительное создание, иначе я в этом редакционном аду не выдержала бы, но поверьте, и не смейтесь (с проблеском улыбки): у меня слезы катились, когда я дочитала, так я была… (Колеблется, не решаясь признаться, что была растрогана.)

Л а н д а. У вас есть вкус. Поэтому я удивляюсь: если роман так хорош, что ж он не издал его сам, а вынужден обратиться ко мне?

С е д л а к о в а. Он никому не хотел дать прочесть. Все исправлял что-то. И потом, он боится, что никто не возьмет. Там ведь и политическая позиция выражена. Нет, пусть он лучше сам вам объяснит.

Л а н д а. Прекрасно.

С е д л а к о в а. Так я пошлю его к вам. Сделаете хоть какое-нибудь доброе дело.

Л а н д а (насмешливо). Я только добрые дела и делаю. (Деловито.) Он уже здесь?

С е д л а к о в а (кивает). В приемной.

Л а н д а (с юмором). Давайте сюда этого гения!

С е д л а к о в а. Спасибо, пан редактор. Да, пока не забыла, шеф-редактор хотел вам что-то сказать. (Уходит.)

Л а н д а. Что ему опять надо?

Седлакова еще не успела закрыть дверь; из коридора доносится зычный голос.

Г о л о с. Редактор Ланда на месте?

Г о л о с С е д л а к о в о й (за дверью). На месте, пан шеф-редактор.

В комнату без стука входит высокий м у ж ч и н а в белом халате и очках. В руке у него пачка писем.

Л а н д а (увидев его, вскакивает и спешит навстречу). Приветствую вас, пан шеф.

Ш е ф-р е д а к т о р. Привет, редактор. (Садится, указывает Ланде на стул.) Вы что — музыкант?

Л а н д а (удивлен). Немного. Играл когда-то на фортепиано.

Ш е ф-р е д а к т о р. Против этого я бы не возражал. Вполне невинная забава. Но у нас вы все-таки не музыкальный критик?

Л а н д а. Вы шутите, пан шеф-редактор, я же референт по культуре.

Ш е ф-р е д а к т о р (словно бы мимоходом). Тогда почему ваша рубрика пестрит сообщениями из мира оперетты, почему вы уделяете так много места ревю и легкому жанру — разве в наших театрах нет ничего более интересного и стоящего?

Л а н д а. Вы не правы, пан шеф-редактор, вы совершенно не правы. В своей рубрике я посвящаю драме столько же места, сколько оперетте и ревю, в конце концов, я и сам драматург, какой мне интерес…

Ш е ф-р е д а к т о р. Мне тоже хотелось бы это знать. Взгляните только. (Похлопывает по письмам, которые держит в руке.) Читатели обращают мое внимание — да я и сам это давненько замечаю — на странное соотношение ваших материалов. Как можно догадаться, что серьезная драма — это искусство, а оперетта, в таком виде, как нам ее предлагают, псевдоискусство, если вы в своей рубрике постоянно угощаете читателей сообщениями о «звездах» ревю и оперетты и фотографиями балерин и танцовщиков? Наша газета — солидное издание, а ваша рубрика постоянно выпадает куда-то. Смотрите, как бы она и вас за собой не потянула.

Л а н д а. Простите, пан шеф-редактор, но эти фотографии и хроника означают лишь желание поддержать маленькие театры, которые брошены на произвол судьбы, в то время как большие драматические театры получают щедрые дотации от государства, области или города. Все это лишь внимание к более слабым в финансовом и социальном отношениях.

Ш е ф-р е д а к т о р (прерывает его, иронически). Послушайте, редактор, не треплите языком и не делайте осла ни из себя, ни из меня. Вам прекрасно известно, что никто так не набивает карманы, как частные театральные предприниматели, наживающиеся на легком жанре. Так что оставьте в покое благородные побуждения. Но вы референт (пауза) по драматическим театрам, и в вашей рубрике это должно быть как-то отражено, вам не кажется? (С улыбкой.) Вы меня поняли?

Л а н д а. По-моему, все это там отражено, пан шеф-редактор. Вспомните только, как выглядела рубрика, когда я принял ее, и как…

Ш е ф-р е д а к т о р. …и как она выглядит теперь? Так ведь я как раз и позволил себе обратить ваше внимание на то, что эти изменения чрезмерны и слишком обращают на себя внимание. Кое-кто считает их вопиющими. Вы недооцениваете искусство не бросаться в глаза. Возьмите, например, этого импресарио Негорелова, вы же знаете его?

Л а н д а. Знаю в лицо.

Ш е ф-р е д а к т о р. Но он часто бывает у вас, разве не так?

Л а н д а. У меня? Раз в год по обещанию. Я гоню его прочь. Правда, иногда он приходит с чем-нибудь серьезным, и тогда…

Ш е ф-р е д а к т о р (быстро). Ну, конечно. Вот и хорошо. (Иронически.) Он ведь (пауза) проходимец, только не бросающийся в глаза.

Ланда хочет что-то сказать.

Ш е ф-р е д а к т о р (поспешно). Вы, может быть, и не замечаете этого, во именно потому, что он малозаметен. Впрочем, это, в сущности, неплохой человек, ведь и у проходимцев есть свои хорошие стороны. Им все удается, они движутся от успеха к успеху, но в конце концов они проигрывают, намотайте это себе на ус.

Л а н д а. Вы несомненно правы, пан шеф-редактор, и я полностью с вами согласен. Но я не очень понимаю, как это связано с моей рубрикой.

Ш е ф-р е д а к т о р (добродушно). Да никак, друг мой, никак. (Иронически.) Это был просто экскурс (нарочито медлит) в поисках предостерегающего примера. Я хотел лишь сказать, что и такой ловкач, как этот Негорелов, в итоге просчитается.

Л а н д а. Но ни вам, ни мне лично это не страшно.

Ш е ф-р е д а к т о р. Тем лучше, редактор, тем лучше. Я говорю вам все это только потому, что (двусмысленно) за такими проходимцами нужен глаз да глаз, ведь при самой пристальной бдительности они нет-нет, да и просунут что-нибудь в газету, а потом начинаются неприятности. Лучше держаться от них подальше.

Л а н д а. Простите меня, пан шеф, но если бы мы, журналисты, стали избегать встреч с людьми, являющимися, извините, бациллоносителями репортерских сенсаций, наши ежедневные газеты выглядели бы достаточно нудно.

Ш е ф-р е д а к т о р (иронически). Вы недооцениваете радиус своего действия, друг мой.

Л а н д а (словно не слыша). Вы лучше меня знаете, что всюду есть обходные тропки, которые приводят к цели быстрее, чем протоптанные дороги, особенно если приходится избегать всего, на что наложено табу.

Ш е ф-р е д а к т о р. Но когда идешь тропками, возникают дополнительные трудности и проблемы. Поверьте, гораздо умнее идти прямым путем…

Л а н д а. Не каждому по нутру привычные колеи, пан шеф-редактор.

Ш е ф-р е д а к т о р. Не приплетайте сюда привычку. Это разные вещи. Я могу отказаться от привычного, могу быть принципиальным новатором, самым отчаянным революционером, если меня тянет, если я расположен к этому, если это у меня в характере, но при этом я все могу и, собственно, должен делать серьезно.

Л а н д а (пытается быть ироничным). Но пока я доберусь куда-нибудь, меня или затопчут, или мне стукнет шестьдесят.

Ш е ф-р е д а к т о р. Ошибаетесь, дружок. Есть люди с запятнанной репутацией, которые быстро вознеслись и снова упали или упадут вниз, но есть и другие, попавшие наверх с такой же быстротой, а то и быстрее, но незапятнанными. Не верьте тому, что к успеху легче всего пройти такими вот (пауза, тихо) обходными тропками. Это ошибка, за которую дорого заплатил не один выскочка, и не один еще заплатит.

Л а н д а. Прекрасная точка зрения, пан шеф-редактор, и в основном совпадающая с моей, но, думаю, вы недооцениваете всю сложность морали современного общества. Наша политика и наша культурная жизнь доказывают, что психология успеха не так проста.

Ш е ф-р е д а к т о р (быстро). Так вот что я вам скажу. Человек способный, подлинный талант, не нуждается во всем этом, он вполне может идти прямым путем. А всевозможные зигзаги, объезды и обходы — это путь тех, кто чувствует, осознанно либо подсознательно, что их талант не соответствует их честолюбивым намерениям. Как вы думаете, коллега, что такое проходимец?

Л а н д а (колеблется, пытается ответить иронически). Желаете получить научное определение?

Ш е ф-р е д а к т о р (с улыбкой). Пожалуйста.

Л а н д а. Проходимец — это… (Колеблется.)

Ш е ф-р е д а к т о р (быстро). Чувствуется, что в этом вы (пауза, иронически) теоретически не сильны. Удовольствуемся практическим определением, из окружающей нас действительности. Этого будет достаточно. И я как раз сформулировал его. В глубине души каждого такого бесценного экземпляра мы найдем или осознанное уже, или только предполагаемое им противоречие между его способностями, то есть талантом, и аппетитом, то есть честолюбием. Тот самый случай, когда хочется больше, чем можно достичь честным путем. Словом, проходимцы — одна из социально самых опасных, хотя психологически и самая радикальная, возможность компенсировать чувство неполноценности.

Л а н д а (иронически). Да вы никак фрейдист?

Ш е ф-р е д а к т о р (презрительно). Это не Фрейд{76}, дружок, а здравый смысл. Или, если угодно, один из тех редких случаев, когда самоанализ и commonsense[16] совпадают. Элементарный случай диалектики преступления.

Л а н д а. Преступления? Делать карьеру — преступление, вы считаете?

Ш е ф-р е д а к т о р (улыбается тому, как его слова задели Ланду; помолчав). Все зависит от масштабов карьеры (тихо), от того, сколь велики или скромны способности человека (пауза), а также насколько извилисты обходные пути. Разумеется, карьера, сделанная в соответствии со способностями и без помощи обходных тропок, — одна из прекраснейших вещей на свете.

Л а н д а. Вот именно. Только каждую карьеру надо подтолкнуть. Посиди, девушка, в уголочке, тебя обнаружат и пригласят — так уже давно не рассуждают. Большой талант тоже должен обратить на себя внимание.

Ш е ф-р е д а к т о р. Обратить внимание? Но не фальсифицировать действительность, не топтать истину, не уничтожать другие ценности. Не заниматься коррупцией. Это все в итоге не окупится. Ни в политике, ни в искусстве, ни в журналистике.

Л а н д а. Ваш идеализм воистину прекрасен, пан шеф-редактор, но реальность часто бывает иной. Сколько людей в мире живут припеваючи, хотя принадлежат именно к той категории, сущность которой вы так остроумно проанализировали, и сколько других, несравненно лучше их, умерли с голоду.

Ш е ф-р е д а к т о р. Конечно, правило, о котором я говорю, не таблица умножения. Нельзя не принимать во внимание и другие обстоятельства, слабую волю, скажем, да мало ли что. Так что на трогательные примеры разного рода я бы ссылаться не стал. С другой стороны: знаете, что творится в душе преуспевающего проходимца? Да он же боится каждой следующей минуты, он проклинает свой успех, каждый день утром, бреясь, он говорит себе в зеркало: свинья! Или он знает, что так говорят о нем другие, что это известно его жене, что так думают его дети, и это гложет его душу. В современной жизни можно найти весьма изощренные примеры того, что некогда называли терзаниями. Угрызения совести — старое и сентиментальное понятие, но поверьте, что они проявляются в самых различных обличьях. (С юмором.) Например, бессонница, высокое давление — это если иметь в виду спокойные варианты, обычно, однако, все более серьезно… Не хотел бы я быть в шкуре такого преуспевающего экземпляра.

Л а н д а (иронически). А может, вы в некотором роде мистик, пан шеф-редактор?

Ш е ф-р е д а к т о р (смеется). Мистик, мистик, потому-то я и вижу вас насквозь.

Л а н д а. Меня?

Ш е ф-р е д а к т о р (машет рукой с наигранным юмором; тоном, в котором звучит и издевка и ледяной холод). И вас тоже. Это мой долг — хоть немного разбираться во всех моих редакторах; точно так же журналист должен видеть всю нашу жизнь. (С улыбкой.) Или мне должно хотя бы казаться, что я вижу насквозь.

Л а н д а. Пан шеф-редактор, у меня такое неприятное чувство… Вы против меня что-то имеете? Скажите лучше прямо…

Ш е ф-р е д а к т о р (с улыбкой). Чего вам чесаться, если не чешется? (Более серьезно.) Талантливому журналисту можно и простить кое-что. И потом, у большой газеты должны быть свои клопы.

Л а н д а. А ведь вы не любите меня, пан шеф-редактор, правда? Вы предпочли бы меня выгнать…

Ш е ф-р е д а к т о р. Я давно сделал бы это, если бы хотел.

Л а н д а (ядовито). Позволю себе маленькую поправку: если бы это можно было сделать.

Ш е ф-р е д а к т о р. А по-вашему, этого сделать нельзя?

Л а н д а. Не так просто. У вас ведь тут всякое бывает, — например, всеочищающая антикоррупционная кампания неожиданно прерывается потому, что исчезают документы или появляются фотокопии других документов, о материальной поддержке, в свою очередь компрометирующие уже газету, причем в такой степени, что кампания заканчивается, словно ее и не было вовсе. Остаются только… информация… и участники. (Замолкает и смотрит на шеф-редактора, которому все это не нравится.)

Ш е ф-р е д а к т о р. Вы полагаете, что газета, получившая когда-то материальную поддержку, не может вести кампанию против коррупции?

Л а н д а. Конечно, может, пан шеф-редактор, но только со мной, а не без меня.

Ш е ф-р е д а к т о р. Поздравляю вас с таким самомнением. (Улыбается.) В жизни много чего кажется, не так ли? (Собирается уходить.) Все дело в том, чтобы кажущегося не оказалось больше, чем реальных ценностей и возможностей. В противном случае все просматривается насквозь и без психоанализа, а, редактор? (Уходит.)

Л а н д а (закрыв за шеф-редактором дверь, цедит сквозь зубы). Скотина… (Садится за стол, секунду пристально смотрит перед собой; потом, тряхнув головой.) Ну, мы еще посмотрим. (Берет трубку, набирает номер.) Пана директора, пожалуйста. Это вы? Говорит Ланда. Пан Негорелов, еще кое-что… (Слушает.) Нет, не бойтесь. Мы проведем с мсье Шевалье два интервью. Или три. Одно — на музыкальные темы. (Слушает.) Что? Тоже я. А третье — на спортивные. (Слушает.) Ну конечно, я. Можете быть спокойны. (Понизив голос.) Но это несколько усложняет ситуацию и, мне кажется, требует крошечного уточнения нашей договоренности. (Слушает, смеется.) Да бросьте вы, Шейлок! Послушайте, заходите как-нибудь вечерком ко мне домой и договоримся, ладно? (Слушает.) Хорошо, я вам еще позвоню.

Стук в дверь.

Да, в ближайшее время.

Стук повторяется.

(Закрывает рукой микрофон.) Войдите!

Входит тощий, черноволосый ч е л о в е к в потрепанном костюме.

Желаю удачи. До свидания. (Кладет трубку.)

П о с е т и т е л ь. Добрый день, пан, пан…

Л а н д а (взглянув на вошедшего, встает и идет ему навстречу). Вы это, Воцел, или нет? Да конечно же, вы! Рад вас видеть. Как поживаете?

В о ц е л. Спасибо, пан редактор.

Л а н д а. Что за «пан редактор»! Ведь мы вместе ходили в школу и были на «ты» — разве нет?

В о ц е л. Верно, только давно это было.

Л а н д а. Но не станем же мы относиться друг к другу официально, как две ледышки. Присаживайтесь и покажите вашу рукопись.

В о ц е л. Вы уже знаете, зачем я…

Л а н д а (кивает). Да, Седлакова мне сказала.

В о ц е л. Я бы ни за что не стал вас беспокоить, но Плешингер, мой товарищ, знаком с барышней Седлаковой. Он сказал мне, что секретарша в газете всегда может помочь получить какую-нибудь работу в редакции. Наивно, конечно… Но она упомянула в разговоре с Плешингером вас, и, когда он сказал мне это, я вспомнил, что мы вместе посещали гимназию и что вам-то я мог бы, пожалуй, дать прочесть свой роман. У вас есть связи с издательствами. Вы — первый мужчина, который будет это читать.

Л а н д а. А первая женщина, которая его прочла, — барышня Седлакова, не так ли? (Улыбается.) Вот видите, как хорошо, что мы вместе учились. Хоть вы и ушли… из шестого, верно?

В о ц е л. Нет, уже из пятого.

Л а н д а. А почему?

В о ц е л. Папа умер. Надо было искать работу.

Л а н д а. И кем же вы работали?

В о ц е л. В книготорговле, распространителем.

Л а н д а. Гм. Этого вам было маловато.

В о ц е л. Да нет, ничего. Я уже тогда писал стихи, и…

Л а н д а. Как же, помню, вы еще в гимназии их писали.

В о ц е л. Да, а вы не хотели печатать их в журнале «Сокола». Вы уже тогда были какое-то время редактором. И строгим. (Улыбается.)

Л а н д а (задет). Не помню почему, но мне ваши стихи не нравились. Какие-то они были… угловатые.

В о ц е л. Мой роман тоже угловатый. И тоже вам, верно, не понравится.

Л а н д а (горячо). Не скажите. Роман — это совершенно другое дело. Роман должен быть мужественным, широким, как река, вышедшая весной из берегов.

В о ц е л. Да, таков один тип романов. Но существуют и другие. Жизнь не всегда такой торжественный марш к успеху, как у вас.

Л а н д а. Ну, жаловаться не могу, но и мне досталось.

В о ц е л. Но ведь вы изучали право. И работали следователем, верно? Как же вы осели в газете?

Л а н д а. Как? Очень просто. Право было лишь подготовкой.

В о ц е л. Да, хоть знать будешь, что можно, а чего нельзя.

Л а н д а (игнорируя его слова). А газета — совсем другое дело. Здесь ты у самого источника жизни. В ее центре. Журналистика — величайшая вещь на свете. Не считая искусства. Потому что журналист не только описывает жизнь — он буквально творит ее. Хороший журналист — творец в миниатюре. Где нет ничего нового — он сделает это. Взгляните на раздел, который я веду. Каким он был два года назад, когда я его получил, и каков он нынче. Самая популярная культурная рубрика из всех наших газет. И знаете почему?

В о ц е л. Знаю. Потому, что вас все боятся.

Л а н д а (удовлетворенно). Честному художнику меня бояться нечего. Нашим авторам — тоже…

В о ц е л. Так вот моя рукопись.

Л а н д а. Покажите-ка. (Разворачивает пакет.) Надеюсь, это не оригинал? У вас есть копия?

В о ц е л. Нет. Это единственный экземпляр. У меня не было ни бумаги, ни терпения, чтобы переписать его.

Л а н д а. Но у вас сохранились хотя бы наброски, заметки?

В о ц е л. Ничего, решительно ничего, это вот — все, что у меня есть.

Л а н д а. Гм. (Листает рукопись.) «Голодная жизнь». Хорошее название для романа. Как вы его нащупали?

В о ц е л. Это не название романа. Это правда. И буквально и в переносном смысле.

Л а н д а. Гм. Но не так уж все плохо.

В о ц е л. Именно так. Уже пятнадцать месяцев, как меня уволили из книготорговли. Кризис. Почти полтора года безработицы. Это убивает в человеке все…

Л а н д а. Понимаю.

В о ц е л. Что вы понимаете? Вы это пережили?

Л а н д а. Нет, но в редакции многое видишь вблизи. Я написал статью о безработных.

В о ц е л. А я все это пережил. Не будь я молод, можно бы сказать — «переумирал». Так что… А еще год до увольнения я перебивался на пониженном заработке. Поверьте, «Голодная жизнь» — очень конкретное название. Констатация действительности. Но меня это все еще не добило. Напротив. Подстегивало к работе. И вот результат. Может быть, тут найдется и немного искусства. Но что тут несомненно есть — это правда о моей нищете и борьбе за существование.

Л а н д а. Когда вы это написали?

В о ц е л. К рождеству рукопись была в основном готова. С тех пор я все вожусь с ней — у безработного много времени. Но на прошлой неделе я сказал себе: баста, готово, дай кому-нибудь прочесть.

Л а н д а. Послушайте, барышня Седлакова упомянула, что вы писали и в газетах. Где именно? Я что-то не встречал вашего имени.

В о ц е л. Это-то мне и мешает. Я хотел предложить роман коммунистам, но боюсь, они вернут мне, скажут, что текст пропитан мелкобуржуазной сентиментальностью.

Л а н д а. Но ведь существуют консервативные газеты, центристские журналы, почему бы вам туда…

В о ц е л. Там в свою очередь заявили бы, что все пропитано большевизмом, что это призыв к борьбе против нашего общества, что это не искусство, а провокационная и тенденциозная аллегория! И потом, я хочу, чтобы это вышло отдельным изданием.

Л а н д а. Я понимаю, тенденция может и повредить. Искусство должно быть искусством. Оно должно быть возвышенным, в нем всегда должны присутствовать индивидуалистический идеализм и духовность.

В о ц е л. Чепуха, какая там «духовность»…

Л а н д а. Но обождите, обождите, дружище… не хотите же вы…

В о ц е л. Каким там «возвышенным» — ведь это все игра социальных и физиологических сил, которые сентиментально называют «случайностью». Еще бы, ведь это действительно случайность, что именно мои нервы и мой мозг так приспособлены, что голод и социальная несправедливость вынудили меня писать «Голодную жизнь», вместо того чтобы сделать из меня кретина или негодяя.

Л а н д а. Ошибаетесь, это был не голод! Если это настоящее искусство, вас вели к нему высокие побуждения.

В о ц е л. Какие, к черту, «высокие побуждения»! Я знаю: то, что я написал, хорошо, ибо я не фигляр, я — голодный мужик, который видит, как обжираются другие, который замерзает, в то время как другие идут прогуляться, чтобы сжечь излишние калории. (Повысив голос.) Как раз те калории, которых недостает мне и другим беднякам!

Л а н д а. Ну, хорошо, но это еще не значит, что вы должны кричать.

В о ц е л. Я вынужден кричать, потому что я не выношу этих рассуждений о высших ценностях и внутреннем побуждении. (Тише.) Боже мой, я писал это потому, что у меня, наверное, был умный отец, или мать, или я не знаю почему. Но только не потому, что во мне говорил некий внутренний голос. Да (горестно усмехнувшись), я слышу внутренний голос, но только когда у меня урчит в животе.

Л а н д а. Да вы материалист — что за банальные аналогии!

В о ц е л. Банальные? Значит, банальные. Голод ведь тоже банален. Возможно, это самая банальная вещь на свете. Но я не стыжусь. Собственно говоря, слово «стыд» я вычеркнул из своего словаря. Стыдиться могут позволить себе только люди с недурным и постоянным заработком.

Л а н д а. Какой же вы циник, однако. Как можете вы писать, исповедуя такие взгляды?

В о ц е л. Писать бы следовало только людям с такими взглядами, как у меня.

Л а н д а. Не могу с вами согласиться. (Листает рукопись.) Но это еще не значит, что ваша «Голодная жизнь» должна быть плохой. Вот я прочту — и мы поймем друг друга.

В о ц е л. Знаете, я уверен, что, когда книга выйдет, я добьюсь успеха. Потому, что это не макулатура. И еще потому что это слишком искренне. Это будет дразнить снобов.

Л а н д а. Вы полагаете?

В о ц е л. Вот увидите. Я ведь тоже заражен уже нашим общественным строем и немного рассчитываю на успех. Почему бы и нет, в конце-то концов.

Л а н д а. Да, успех — весьма приятная штука. Успех. Чего только не сделаешь ради успеха.

В о ц е л. Но не все.

Л а н д а. Обождите, вот испробуете… Это хуже алкоголя.

В о ц е л. Для меня иметь успех означает не голодать. Вот зачем мне успех. И я все отдал бы за успех. Все, слышите?

Л а н д а. Ну, это вы преувеличиваете. Только что вы говорили…

В о ц е л. Вы правы. Болтовня. Вас удивляет? Это от голода. Я могу и преувеличить. В положении, в котором я нахожусь, я могу себе все позволить. Прочтите (указывает на рукопись), и вы поймете. Хуже мне уже быть не может.

Л а н д а. Гм.

В о ц е л. Или я могу умереть. Tertium non datur[17]. Тьфу, я цитирую латинские изречения, как советник на пенсии.

Л а н д а. Я уже давно не встречал такого отчаявшегося человека, как вы. Вы ведь, в сущности, опасный тип.

В о ц е л. Немного же вы видели. Пойдемте со мной, я вам таких покажу сколько угодно. Только глазами будете хлопать. Вот тогда вы поймете, что такое жизнь. Хотите хорошо поужинать? Пожалуйста, пойдемте в автомат и станем торчать там, пока какой-нибудь посетитель не оставит в миске ложку похлебки или картофелину на тарелке, тогда, оглянувшись, не видит ли кто-нибудь, мы накинемся на остатки, как волки. Еда и тепло!

Л а н д а. Неужели до этого дошло?

В о ц е л. Иначе бы я перед вами не сидел. У меня ведь своя точка зрения на бульварную прессу.

Л а н д а. Что же вам в ней не нравится?

В о ц е л. Это долгий разговор. Как раз то, что вам в ней нравится. Хорошо оплаченная проституция.

Л а н д а. Да как вы смеете?! Вы пришли сюда за помощью — и все время спорите со мной, а теперь еще оскорбляете! Могли бы сэкономить на дороге!

В о ц е л (овладев собой). Видите, так бьет струей горечь из исстрадавшейся души. В конце концов, не вы же придумали эту систему. Вы только трудолюбивое и изобретательное колечко. Преуспевающая ячейка. Показатель развития. (Смеется.) По крайней мере вы не можете сказать, что я не в настроении и не развлек вас.

Л а н д а. Уж какое развлечение… Не будем спорить о том, что — проституция, а что — нет. Поверьте, должность редактора — все что угодно, только не хорошо оплачиваемое место.

В о ц е л. И вы, набоб, еще жалуетесь! Вы же не из бедных редакторишек. И потом, я ведь не говорил о журналистике вообще. Я имел в виду предприимчивые таланты и бульварных «звезд» вашего типа.

Л а н д а (вскакивает). Ну, хватит оскорблений, пан Воцел! Вот ваша рукопись — и честь имею. Радуйтесь, что все не кончилось хуже.

В о ц е л. Спасибо за любезность, дорогой соученик. (Берет рукопись, иронически.) И — дай вам бог! (Делает шаг, но, пошатнувшись, вновь опускается в кресло.)

Л а н д а (удивлен, идет к нему). Что с вами?

Воцел не отвечает, свесив голову.

(Треплет его за рукав.) Опомнитесь… Обождите… (Идет к графину, чтобы налить воды.)

В о ц е л (поднимает голову, тихо). У меня не жажда. (Пытается улыбнуться, иронически.) Кое-что другое…

Л а н д а. Вы не ели?

В о ц е л (иронически). Ел, ел, только вчера и не помню что. Знаю только, что мало. (Пытается встать.)

Л а н д а (достает из кармана десятикроновую бумажку). Держите, идите поешьте.

В о ц е л (встает, с усмешкой качает головой). Спасибо. Попрошайкой я еще не стал. (Иронически.) Может, и до этого дойдет. Пока же, если вы хотите для меня что-то сделать, прочтите рукопись. Ведь эту правду…

Ланда вздрагивает.

…эти ругательства говорил вам голодный человек, не очень хорошо владеющий собой. Как это называется у юристов? Временная невменяемость, верно? А это — смягчающее обстоятельство, не так ли, пан редактор?

Л а н д а. У вас юмор висельника.

В о ц е л. Берите выше — это уже загробный юмор, хотя (делает шаг к Ланде) я вовсе не мечтаю о том, чтобы окончательно избавить мир от одного безработного. Я охотнее послал бы туда кое-кого другого.

Л а н д а. Послушайте, вам надо поесть.

В о ц е л. Согласен, только сперва вы прочтете рукопись. Когда прийти за ответом?

Л а н д а. Недели через две.

В о ц е л. Очень любезно, благодарю вас. (Иронически.) Я бы и месяц подождал. А то и два. Вот ведь… О вас говорят, вы проходимец, а у вас, оказывается (иронически), золотое сердце.

Л а н д а. Кто это обо мне говорит?

В о ц е л. Кто? Сами знаете — завистники. Но ведь вы привыкли. С вами же ничего не может случиться.

Л а н д а. Конечно, со мной ничего не может случиться — я ни от кого ничего не требую, ни от кого не завишу, кое-что умею, и у меня чистая совесть.

В о ц е л. И руки, о руках не забудьте.

Л а н д а. Конечно! И я исполняю свой долг. Делаю даже больше, чем велит мне долг.

В о ц е л. Еще бы, например, станете читать рукопись романа, или как там ее назвать, пражского бродяги. Хотя нет… (улыбается) я не бродяга, ведь у меня есть пока где жить. Так не забудьте обо мне, а я скоро загляну. Кто знает, может, и рекомендуете кому-нибудь. Сделаете доброе дело — только вы ведь в это не верите, а?

Л а н д а. Во что?

В о ц е л. В притчу о добрых делах. Что в конце все взвешивают: на одну чашку весов кладут все мерзости, а на другую — все то, что ты сделал доброго. Ведь и преступники иногда, в перерыве между злодеяниями, вершат добрые дела, и все спорят, почему они это делают. Одни говорят — для разнообразия, другие — это просто калиточка, ведущая к той, другой чаше. Но я снова фантазирую. Все голод. Лучше пойду. Спасибо за долготерпение, простите, если я огорчил вас… (Иронически.) Будь у меня работа и постоянный заработок, я говорил бы с вами исключительно вежливо. (В дверях.) А может, и нет. (Уходит.)

Л а н д а (садится и какое-то время глядит в пространство, потом раскрывает рукопись и переворачивает страницу. Начинает читать, бегло просматривает одну страницу, другую, третью, вновь возвращается к первой; садится поудобнее и напряженно читает. Видно, роман захватил его; поднимает голову, хватает трубку телефона, набирает номер, ждет). Барышню Седлакову, пожалуйста… Алло, это Ланда. Ну и грубияна же вы мне прислали… Что? Сплошные оскорбления… Как? Да нет, не выгнал. Хотел было. Но он упал в голодный обморок — только от голода он все это и говорил… Конечно, прочитаю как можно быстрее. Собственно, уже начал… Шучу, шучу… Может, это и гениально, все может быть. (Смеется.) Я кажусь себе архангелом Гавриилом, или как там его звали… Да, кстати, этот пан Воцел для вас совсем неподходящая компания… Разумеется, это ваше личное дело. Я просто высказал вам свое мнение. (Слушает.) Пожалуйста. Как угодно… Послушайте, а номер уже есть? Пошлите мне быстренько пять экземпляров. Ворличек, верно, забыл…

Дверь резко распахивается, и входит ш е ф-р е д а к т о р. Его белый халат расстегнут, в левой руке он сжимает газету, с грохотом захлопывает за собой дверь. Увидев его, Ланда немедленно вешает трубку и приподнимается со стула.

Ш е ф-р е д а к т о р (подходит к нему вплотную, сует газетный лист ему под нос и тычет пальцем; тихо, стараясь сдержаться). Что это такое?

Л а н д а (бросает взгляд на газету, понимает, в чем дело, берет лист в руки и делает вид, что ищет указанное место). Что вы имеете в виду, пан шеф-редактор?

Ш е ф-р е д а к т о р. Не разыгрывайте незнайку. (Кричит.) Вы автор этой мерзости, этого позора?!

Л а н д а. Но это вовсе не мерзость, пан шеф-редактор, это чистая правда.

Ш е ф-р е д а к т о р. Не делайте из меня идиота. Как это сюда попало? Ведь в макете полосы этого не было. Я бы такого никогда не пропустил. (Кричит.) Отвечайте!

Л а н д а. Пожалуйста, пан шеф-редактор. Это попало сюда без моего ведома.

Ш е ф-р е д а к т о р (в бешенстве). Не лгите! Выпускающий мне все рассказал — это вы ему велели!

Л а н д а. Я, пан шеф-редактор? Это какая-то ошибка. Статья была написана уже несколько дней тому назад и лежала набранная. Вероятно, у них сегодня оказалось окошко, что-то нужно было поставить, вот они и сунули.

Ш е ф-р е д а к т о р. Послушайте, Ланда, вам прекрасно известно, что я очень невысокого мнения о ваших произведениях, но как артист (иронически) вы почти убедили меня в своем таланте.

Л а н д а. Клянусь, пан шеф…

Ш е ф-р е д а к т о р (прерывает его). Хватит комедии! Вы опять устроили из газеты клоаку, куда порядочные люди могут только плевать!

Л а н д а. Простите, пан шеф-редактор, но оскорблять себя я не позволю. Признаю, материал несколько сенсационный, но ведь там указаны факты.

Ш е ф-р е д а к т о р. Верно, но только те, которые были нужны вам. А как они подобраны! А ваша подливка чего стоит! Она ведь самое дрянное и есть. Вы просто страж общественной морали. Еще парочка таких редакторов — и я сбежал бы из газеты!

Л а н д а. Пан редактор, вы слишком чувствительны. Когда имеешь дело с бессовестными…

Ш е ф-р е д а к т о р. Замолчите! Я знаю их не хуже, чем вы. У них столько хлопот с театром, что они никак не заслужили, чтобы кто-то еще цеплялся к ним в газете.

Л а н д а. Я вознагражу их потом в другом материале.

Ш е ф-р е д а к т о р. Но… Послушайте, а хребет у вас есть?

Л а н д а (дерзко). Хребтом газету не делают, насколько я понимаю.

Ш е ф-р е д а к т о р. В вашем случае — нет. Хоть что-то. От вашего цинизма становится как-то легче. По крайней мере знаешь, с кем имеешь дело. Послушайте, сударь, то, чем вы занимаетесь, нельзя делать вечно. Сами знаете: быть проходимцем — радости мало. (Собирается уходить, деловито.) Если на вас подадут в суд, газета не станет платить штраф, ясно? И не пытайтесь канючить в дирекции. (Сухо.) Я был бы вынужден дать вам более подробную характеристику. А нынче жаль каждого способного редактора. Даже если он несомненный (иронически поворачивается к Ланде) талант. (Столкнувшись в дверях с Ворличком, который несет пять свежих номеров, хлопает дверью.)

Л а н д а (берет газеты, иронически). Благодарю вас, пан выпускающий, но пан шеф-редактор любезно опередил вас.

В ы п у с к а ю щ и й (оглядывается на дверь). Поверьте, пан редактор, я ничего…

Л а н д а. Конечно же нет, чудак. Материал вышел, и господам в опере станет жарко, а у нас — у нас ничего не случилось. Ни я, ни тем более вы ни в чем не виноваты. Пусть ищут анонима, голубчики. (Усмехается.) «Не читал, не писал и в печать не отдавал». (Хлопает выпускающего сложенными газетами по плечу, хохочет.)

Выпускающий с нескрываемым отвращением глядит на него.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена погружена во тьму. Слышно, как щелкает замок в двери, доносятся два голоса, женский и мужской. Затем в задней стене, слева, почти в самом углу, открывается дверь, и слышен голос Ланды.

Л а н д а. Сейчас зажгу свет.

Щелкает выключатель, и небольшая лампочка справа на стене освещает просторную, удобную комнату. В задней стене слева — дверь в прихожую, справа — еще одна дверь, над ней на железном, плотно прилегающем к стене карнизе висит отдернутая тяжелая портьера. Между дверьми на стене небольшая картина в темных тонах, изображающая молодого мужчину романского типа. Возле правой двери, в стене — альковная ниша. Слева впереди письменный стол и стул, справа столик, три кресла, а у правой стены — небольшой диван. Рядом с диваном — книжный шкаф. В левой стене широкое окно. Л а н д а быстро подходит к окну, опускает штору, затягивает гардины. Только после этого он снова возвращается к выключателю и еще раз щелкает им; в центре комнаты загорается большая люстра.

Прошу вас, проходите, желанная гостья, декорации готовы.

Из прихожей в комнату входит гостья, это Н е л л и Р о г а н о в а, очень элегантная, нарядная, в хорошем настроении; она чувствует себя непринужденно.

Р о г а н о в а. Видно, у вас большой опыт принимать дам.

Л а н д а (он чуть-чуть рассеян). Это вам только кажется. За мной, вероятно, тянется дурная слава, но, поверьте, это преувеличено. Да, пока не забыл: примерно через час зайдет по делу один человек. Но я быстро с ним покончу. Впрочем, вы его знаете. Это Негорелов.

Р о г а н о в а. Импресарио?

Л а н д а. Да. (Подходит к висящему на стене телефону, выключает его.) По крайней мере звонить никто не будет. (С улыбкой.) Одной помехи, в лице пана Негорелова, вполне достаточно.

Р о г а н о в а. Послушайте, я не хочу, чтобы он меня здесь видел. У него длинный язык.

Л а н д а. Хорошо, когда он придет, я спрячу вас в соседней комнате. (Указывает на портьеру.) Чисто деловая встреча.

Р о г а н о в а (смеется). Я пришла не допрашивать вас, а лишь поблагодарить. Начинаю верить, что попаду в оперу. И заслуга в этом — целиком ваша.

Л а н д а (берет ее сумочку, шляпку и манто, несет в комнату направо). Заслуга прежде всего ваша собственная. (На минуту скрывается в соседней комнате, сразу же появляется вновь.) Только слепой может не заметить, что в своем амплуа вы самый крупный молодой талант на горизонте. Впрочем, в нашей опере слепых вполне достаточно. Я немного открыл им глаза. (Мимоходом пытается обнять Роганову.)

Р о г а н о в а (с улыбкой отводит его руку). Не будь вас, никакой талант мне не помог бы. (Садится.)

Л а н д а. Этим господам надо было внятно сказать, где им искать то, что нужно. Возможно, они и сами заметили бы вас, но только после того, как вы получили бы ангажемент в Вене или Берлине. Таких людей приходится подталкивать.

Р о г а н о в а. У вас это прекрасно получается.

Л а н д а. Кое-что я действительно умею, это я уже доказал и еще докажу. Простите, я вам ничего еще не предложил. (Из алькова справа выкатывает сервировочный столик на колесиках, на нем разложены пирожные, бутерброды, булочки; внизу стоят напитки.)

Р о г а н о в а (тем временем оглядывает комнату и замечает висящую между дверей картину). Любопытная картина там висит. (Ехидно.) Этот молодой человек слегка похож на Дон Жуана…

Л а н д а (приятно удивлен). Так это он и есть! Картина называется «Тоскующий Дон Жуан». Итальянский романтизм. Автор неизвестен. Впрочем, может, это и подделка.

Р о г а н о в а. Но картина недурна.

Л а н д а. Вам нравится? Могу я вам ее прислать?

Роганова смеется.

Чему вы смеетесь? Прошу вас, угощайтесь. Надеюсь, вы не откажетесь.

Р о г а н о в а (продолжая смеяться, смотрит на картину). Благодарю вас, я ничего не хочу, вот сигарету, пожалуй.

Л а н д а (торопливо, но неловко дает ей прикурить). А я с обеда ничего не ел и голоден, как волк. (Берет бутерброд, жадно ест; удовлетворенно, с полным ртом.) Знаете, я только что кончил новый роман.

Р о г а н о в а. Да? Как называется?

Л а н д а. Он уже в наборе. Рабочее название — «Голая истина». (Берет еще один бутерброд.) Наверное, придется изменить, а то неестественно что-то, вам не кажется?

Р о г а н о в а. Трудно сказать. А о чем там речь?

Л а н д а (жует). Нечто потрясающее. Совершенно новое. Ничего подобного я еще никогда не писал. Полный переворот в моем творчестве. Опрощение, возврат к основам. Мои первые два романа вы, конечно, знаете…

Роганова молчит, улыбаясь.

Ну, такие типичные романы, мужские, широкие, как река, а этот — совсем другой. (Берет третий бутерброд.) Жизнь ведь… (вспоминает) жизнь не всегда торжественный марш к успеху.

Р о г а н о в а. Но у вас-то было именно так, разве нет?

Л а н д а. Одна видимость. Подождите, вот прочтете мой новый роман. Это бесконечно простая история о бедной жизни… Тема весьма актуальна — безработица.

Р о г а н о в а. Но о безработице уже много писали, я что-то читала, какой-то немецкий роман, очень мне понравился, обождите, как же он назывался…

Л а н д а. Конечно, об этом писали. Я сам на эту тему год назад статью написал, но здесь я все увидел как-то совсем по-новому. Пронзительная достоверность. Словно, словно (вспоминает) золой посыпано. Прямо больно было писать. Держу пари, вы будете плакать над этой книгой.

Р о г а н о в а. Смотрите не проиграйте. Я очень цинична.

Л а н д а. Вот обождите, прочтете. Я писал кровью, это эпопея нынешней бедноты. Собственно, не эпопея, поскольку там всего один герой, но…

Р о г а н о в а. А как вам пришел в голову такой сюжет?

Л а н д а. Случайно. Вообще-то, это носится в воздухе. Та самая актуальность, к которой нас призывают. Я чертовски рад, когда вспоминаю об этом. Поверьте, сюжет был далеко не такой безобидный. Мне казалось, что я выдираю все это из груди какого-то бедняка…

Р о г а н о в а (спокойно оглядывает его). Вероятно, это интересная работа. Вы так взволнованно о ней говорите.

Л а н д а. Потому что я еще весь в материале. С вашего разрешения, я должен попить. (Приносит из алькова бутылку минеральной воды, наливает, пьет.)

Р о г а н о в а. Вы что — не пьющий?

Л а н д а. Почти. Я вообще чуть живой. Меня вечно упрекали в неестественности, нарочитости, тяготению к пустым эффектам… обождите, в чем еще… (принужденно смеется) ага, в психологической поверхностности, фальшивости чувств, недостаточной жизненности и, конечно, в репортерском стиле. Я, видите ли, слабо вжился в материал, и бог весть что еще. (Смеется.) Теперь они получат все сполна — это просто и монументально. Буквально голая истина, словно бы и не я писал. Чтоб вам было понятно, это написано совершенно иначе по стилю, по подходу к проблеме, по жизненной философии. Короче, по всему. Я переродился. Я обнаружил в себе новые возможности, открыл новые источники материала, великую и неисчерпаемую область жизни бедного человека. Это гимн нищете. Словом, увидите.

Р о г а н о в а. С удовольствием прочту. Когда выйдет книга?

Л а н д а. Скоро. И произведет сенсацию в литературе.

Р о г а н о в а. Но все-таки, как вам пришел в голову такой сюжет? Вы же не пролетарий по происхождению — вы производите впечатление сыночка из буржуазной семьи, который всегда жил хорошо и о нищете может знать только понаслышке и из книг.

Л а н д а. Вы забываете, очаровательная, что я поэт. Именно это и влечет меня вперед, хотя кое-кто видит во мне лишь репортера. Но разве репортер не может быть поэтом? Разве репортаж не может быть поэтичным? Ничего, я им покажу, этим критикам аптекарям, которые дотошно взвешивают доли поэзии и психологии. Здесь они получат все. Поэзию и правду, искусство и подлинную боль. Они вынуждены будут признать, что ошибались. Это я-то никогда не был поэтом? И те поэтические крохи, которые были во мне, — иссякают?! Нет! Развиваются! Расцветают! Им придется признать это! И публично! (Яростно.) Они ничего не смогут у меня отнять! Теперь это будет не относительный успех, не пиррова победа! Выигранное сражение! Хватит уверток! Им придется все признать как миленьким! На сей раз они не посмеют отрицать, что я — поэт! Я знал, я чувствовал это. Когда на человека снисходит вдохновение, он начинает писать, и стоит оказаться однажды в области воображения, как дальше все уже идет само собой. Тебя захватывает, ты не можешь остановиться…

Р о г а н о в а. Да вы просто безумец!

Л а н д а. Вам это неприятно?

Р о г а н о в а. Напротив, мне нравится страсть.

Л а н д а. Это чувствуется по тому, как вы играете и поете. В этом — суть вашего очарования.

Р о г а н о в а. Да вы трубадур!

Л а н д а. Вы и сами все это знаете.

Р о г а н о в а. Нет, не знаю.

Л а н д а. Ну и кошечка же вы.

Р о г а н о в а. Почему именно — кошечка?

Л а н д а. Вам не нравится такое сравнение? Выберите другое.

Р о г а н о в а. Это ваша обязанность.

Л а н д а. Могу я называть вас Нелли?

Роганова кивает.

Вы, должно быть, восхитительная любовница.

Р о г а н о в а (с улыбкой). Пустомеля! (Закуривает вторую сигарету.)

Л а н д а (подсаживается к ней, берет за руку). Сколько у вас было любовников?

Р о г а н о в а (вырывает руку, со смехом). Ну и вопросы вы задаете! Вы хозяин дома или следователь?

Л а н д а. Все, что пожелаете.

Р о г а н о в а. Уж конечно, не следователя.

Л а н д а (обнимает ее). Нелли!

Р о г а н о в а (увернувшись). Постойте, я обожгу вас.

Л а н д а. Вы великолепны. (Вновь обнимает ее.)

Р о г а н о в а. Рада слышать. Да подождите! Не так прытко.

Л а н д а. Бросьте вы эту сигарету.

Р о г а н о в а (дразнит его). Она вам мешает?

Л а н д а. Нелли! Не мучайте меня!

Р о г а н о в а. Ну, ну! К чему столько пафоса! (Курит.)

Л а н д а. Неблагодарная!

Р о г а н о в а. Как вы быстро вынесли приговор, сударь!

Л а н д а. Хотите с ума свести?

Р о г а н о в а. Это уж как вы сами… (Отложив сигарету, потягивается.)

Л а н д а (в состоянии аффекта). Я хочу вас! (Кидается к ней.)

Она защищается менее активно. В это время из прихожей доносится звонок, за ним другой.

(Выпрямляется.) Кого там черт несет? (Поправляет прическу.) Негорелов, что ли? (Смотрит на часы.) Вот эмигрант проклятый! (Хочет снова обнять Роганову.)

Но звонок настойчиво звонит, и она отталкивает его.

Р о г а н о в а. Я не выдержу этого звона. Покончите с ним, я подожду рядом. Выставьте его побыстрей, я не собираюсь торчать здесь до утра.

Л а н д а. Я бы не возражал.

Звонок яростно звонит.

Р о г а н о в а. Не переоценивайте себя, дружок. (Достает пудреницу, поправляет в зеркальце прическу, потом встает.) И чтобы он меня там не обнаружил!

Звонок яростно звонит.

Л а н д а. Не беспокойтесь, я быстро с ним покончу.

Р о г а н о в а идет в комнату направо.

(Идет следом.) Подождите, я зажгу свет. Нет, люстру не нужно, слишком заметно, — маленькую лампочку. Вот так. Я моментально его вышвырну. (Возвращается, глядя в сторону комнаты, куда ушла Роганова.) Искусительница…

В ответ звучит тихий смех Рогановой. Ланда закрывает дверь, приводит в порядок прическу, глубоко вздыхает, озирается по сторонам, отвозит сервировочный столик назад в альков, еще раз все оглядывает и идет, в прихожую. Звонок звонит не переставая. Наконец он смолкает. Слышно, как открывается дверь.

Г о л о с Л а н д ы. Что вам здесь нужно?!

В комнату вбегает М а р и я С е д л а к о в а, она страшно взволнована. В руке сжимает огромный конверт. Следом входит Л а н д а.

Л а н д а (иронически). Чему я обязан вашим драгоценным, но столь неожиданным посещением?

С е д л а к о в а (достает из конверта верстку, показывает ему; взволнованно). Это ошибка, правда ведь?

Л а н д а. Что — ошибка?

С е д л а к о в а. Ваше имя на титуле романа.

Л а н д а. И только поэтому вы ворвались сюда, как фурия?

С е д л а к о в а (зло). В этой комнате вы называли меня иначе!

Л а н д а (сухо). Оставим личные воспоминания! Что вы такое принесли, из-за чего звонили, как на пожаре?

С е д л а к о в а. Я пыталась позвонить по телефону, но тщетно. А-а, конечно. (Смотрит.) Телефон выключен. (Подозрительно оглядывается, затем, тряхнув головой, возвращается к тому, с чем пришла.) Я хочу услышать правду — ошибка это или нет?

Л а н д а (нарочно дразнит ее). Что именно?

С е д л а к о в а (яростно). Вот это! «Голая истина», автор — Рудольф Ланда.

Л а н д а. А почему это должно быть ошибкой?

С е д л а к о в а. Да ведь это роман «Голодная жизнь» того безработного Воцела.

Л а н д а. С чего вы взяли?

С е д л а к о в а. Я его читала.

Л а н д а. И вам понравилось?

С е д л а к о в а. Отвечайте, пожалуйста, не серьезно же вы?!

Л а н д а (игнорирует ее слова). Мне он тоже понравился. И я сказал себе: как жаль, что у нас одинаковые сюжеты. Только мой — более выигрышный.

С е д л а к о в а. Как вы сказали? Одинаковые сюжеты? (Кричит.) Ложь! Все почти дословно переписано!

Л а н д а. Откуда вам это знать, мадемуазель? Разве я не пишу романов?

С е д л а к о в а. Пишете, только плохие, а этот — хороший…

Л а н д а. Извините, но о художественном творчестве не вам судить.

С е д л а к о в а. Вы хотите украсть у него роман?

Л а н д а (сдерживаясь). Что за выражения? Как вам пришло в голову что-либо подобное?! Я — и украсть! Зачем мне это надо?

С е д л а к о в а (неистово). Лжете, лжете! Мало вам того, что вы в газете оглупляете людей, отравляете им жизнь, выставляете на посмешище, что мутите воду и подделываете ценности, вы, псевдокритик! Теперь вы еще хотите украсть у бедняка пролетария то единственное, что у него есть. Результат его труда, плод нищеты его, его голода, — вы, откормленный фарисей!

Л а н д а (боясь, что услышит Роганова, зло). Успокойтесь, мадемуазель, я вижу, вам нехорошо. Присядьте.

С е д л а к о в а. Бросьте ваши штучки, ничего мне не надо, меня действительно тошнит, но только — от вас…

Л а н д а (из-за Рогановой делает вид, будто спокоен, хотя чувствуется, что он предпочел бы кинуться на Седлакову и зажать ей рот). Ваше раздражение извиняет вас, мадемуазель. Но, поверьте, я не понимаю…

С е д л а к о в а. Чего тут не понимать — это Воцела роман, а на нем стоит ваше имя. Вы украли у него эту книгу. Ваше здесь только одно название.

Л а н д а. Уверяю, мадемуазель, вы ошибаетесь. Это случайное совпадение. Мы работали над близкими сюжетами, и один не знал о работе другого, вот и все.

С е д л а к о в а. Лжете вы, плагиатор, здесь все — его. Его простота, его искренность, его боль и отчаяние. Что может быть общего с такими деликатными чувствами у шарлатана вроде вас?!

Л а н д а (делает вид, что глубоко оскорблен). Ну, знаете, хватит оскорблений. И женская истерика должна иметь свои границы…

С е д л а к о в а. Да. Только ваша беспринципность безгранична. Вы украли у него все: сюжет, стиль и слова. Я давно знала, что вы гангстер в культуре, что каждым росчерком пера вы шантажируете, угрожаете или оказываете кому-нибудь столь же грязную услугу, какая была оказана вам. Но я думала, что ваше корыстолюбие и продажность хоть что-нибудь остановит. Я вас недооценивала. Вы не только щелкопер без стыда и совести — вы еще и подлый вор.

Л а н д а (делает вид, что спокоен, закуривает сигарету). Когда вы остынете, поговорим разумно. (Сигарета дрожит в его руке.)

С е д л а к о в а (с презрением). Разумно говорить — с вами? О чем?

Л а н д а. Обо всем, и прежде всего о вашей навязчивой идее, будто я у кого-то что-то украл.

С е д л а к о в а. Пока вы травили людей — я молчала. Пока вы печатали анонимные выпады и в редакции выясняли, кто же автор, — я тоже молчала. Я покрывала вас и перед общественным мнением и в газете.

Л а н д а. Это очень мило с вашей стороны. (Резко.) Надеюсь, я ничего не остался вам должен?

С е д л а к о в а (с ненавистью). Да, вы заразили меня своей ничтожностью, но капелька характера у меня еще осталась, и вы в этом убедитесь. Пока речь шла обо мне, вы могли делать все что угодно, но тут у вас ничего не выйдет. Этого бедняка вам не обокрасть, клянусь вам.

Л а н д а. Что же вы сделаете?

С е д л а к о в а. Скажу правду. Скажу ему, сообщу всем и каждому. Буду кричать об этом. Если понадобится — напишу и выступлю свидетелем!

Л а н д а (насмешливо, подражая ее тону). Дам себя распять или сжечь! Не будьте смешной, мадемуазель, какое вам до него дело? Какое вам дело до того, что двое написали похожие романы?

С е д л а к о в а. Это ложь. Вы переписали его роман.

Л а н д а. Я не собираюсь спорить с вашей навязчивой идеей. Но, допустим, вы правы. Что дальше?

С е д л а к о в а. Завтра об этом узнают все, вечером станут сплетничать во всех кафе, редакциях, театральных гримуборных и канцеляриях, а послезавтра вы будете обезврежены. Я выкорчую вас из нашей культурной жизни!

Л а н д а (издевательски). Да вы прямо евангелистка, и еще правовернее, чем наши профессиональные евангелисты, потому что, кажется, верите в то, что говорите. Но теперь, когда вы излили уже всю вашу ярость, разрешите и мне сказать кое-что. (Тихо, но на высоких тонах.) Быть может, вам и удастся опозорить меня, но надолго ли? Вы же прекрасно понимаете, что я стану защищаться. (Еще тише.) А вам известно, что кусаться я умею.

С е д л а к о в а. Я выломаю ваши ядовитые зубы. Не удержусь — и все!

Л а н д а (иронически успокаивая). Не клевещите на себя, мадемуазель, послушаешь вас — можно подумать, что я кобра какая-нибудь. Конечно, я стану кусаться. Возможно, вам удастся выпереть меня, но я вас выгоню из редакции. И не только из редакции…

С е д л а к о в а (вопросительно смотрит на него). Это не важно. (Взяв себя в руки.) Все разговорчики. Вы вернете роман Воцелу — добром или по принуждению. Потому что, если вы его не вернете, я вынуждена буду заявить, что вы его у пана Воцела украли.

Л а н д а. Не составит большого труда доказать, что вы с Воцелом вступили в сговор из корыстных и (точно попадает в цель) эротических побуждений.

С е д л а к о в а (проглотив это, овладевает собой). Тогда я буду вынуждена предать гласности еще кое-что. Утерянные квитанции, которые вы посылали Негорелову, и копии всех писем, которые вы писали ему в Париж…

Л а н д а (удивлен). Так они не пропали, вы их украли…

С е д л а к о в а. Неточное слово. Ведь для других они ничего не стоят. Только для вас — и для меня. (Иронически.) Я хотела сохранить хоть какое-то воспоминание о нашей дружбе.

Л а н д а. И вы не стыдитесь читать мне мораль, вы, воровка?

С е д л а к о в а (упрямо). Это не воровство. Назовем это лучше гонораром за сверхурочную работу — и, как видите, я пользуюсь этим лишь с благородной целью. Я не шантажистка. Но не потерплю, чтобы вы уничтожили этого бедняка.

Л а н д а (секунду молчит, потом поворачивается и принимается ходить по комнате). Да нет у вас ничего. (Смеется.) Ничего нет! Вы меня на пушку берете.

С е д л а к о в а (твердо). Оказывается, при всем своем ничтожестве, вы еще живете иллюзиями. Смотрите не просчитайтесь. Я у вас научилась. Все спрятано в надежном месте. (Нетерпеливо.) Верните рукопись.

Л а н д а. И вы вернете мне квитанции и переписку?

С е д л а к о в а (спокойно). Не верну!

Л а н д а. А если я не исполню ваше требование?

С е д л а к о в а (уверенно). Исполните.

Л а н д а (иронически). Вы так уверены?

С е д л а к о в а. Да.

Л а н д а (неожиданно останавливается). Не знаю, мадемуазель, не знаю. Вы были столь любезны и перечислили несколько мелких погрешностей в журналистике, которые я якобы допускаю. Не стану с вами спорить. Но не забудьте, что существуют и другие мелочи и другие… (делает вид, что колеблется) неосторожные поступки, прямое участие в которых принимали вы. Полагаю, руководство газеты было бы весьма удивлено, если б я в свою очередь разоблачил некоторые секретные обстоятельства, нанесшие газете политический урон, причем этого можно было бы избежать, окажись мадемуазель Седлакова секретаршей не только по должности, но и…

С е д л а к о в а. Это вы сбили меня с толку! Я никогда не познакомилась бы с тем депутатом…

Л а н д а. Это — ваша версия. Ее нужно еще доказать. Я вам не верю, и, уверяю, никто вам не поверит. (Подходит к ней, совсем тихо, почти шепотом, но резко.) Вы, наверное, помните, мадемуазель, о существовании фотокопии некого политически компрометирующего письма, непонятно как попавшего в руки наших политических противников, в результате чего нашей газете пришлось неожиданно прервать свои выступления по определенному вопросу. Вспоминаете, не так ли? Но вы, несомненно, забыли, что оригинал этого письма исчез однажды днем на два часа из редакционного сейфа. Времени было немного, но, при современном прогрессе, вполне достаточно, чтобы изготовить точную и разборчивую фотокопию и заверить ее у нотариуса.

С е д л а к о в а. Докажите, что это сделала я.

Л а н д а. Это вам придется доказывать, что вы этого не делали. Да и фотографии, снятые во время прогулки мадемуазель Седлаковой с неким представителем оппозиции, сыграют определенную роль.

Седлакова поражена, нервничает.

Но до этого дело еще не дошло, не правда ли, мадемуазель? Пока абсолютно ясны лишь две вещи: что наша газета проиграла весьма немаловажную кампанию, и что вы вслед за этим ездили летом на Ривьеру. Впрочем, те, кто платят вам жалованье, всегда заинтересованы в том, чтобы вы посмотрели мир.

С е д л а к о в а (глухо). Я оплатила также счет за лечение отца в больнице и заплатила долг за его похороны.

Л а н д а (иронически). Превосходно! Итак, у вас были социальные и гуманные мотивы. Тем самым ваш поступок, безусловно, оправдан, и все в порядке… (Помолчав.) Разумеется, пока в газете кто-нибудь, кроме меня, не докопается до подлинных взаимосвязей и не увидит доказательств… Но на меня вы можете положиться, я человек деликатный во всех отношениях.

С е д л а к о в а (в отчаянии). Вы не меньше меня виноваты. Вы меня подговорили, советовали мне, наконец, вы заработали на этом много больше, чем я…

Л а н д а (резко, тихо, сухо). Докажите!

Седлакова молчит.

Не выйдет, а? Вы же умная девушка и понимаете, что из этого ничего не выйдет, разве только вы захотите пожертвовать собой во имя правды. (Иронически.) Тогда — дело другое. Выкорчуете из общественной жизни нас обоих! Сперва — меня, потом — себя. (Смеется.) Только я опять туда вернусь, а вот вам придется искать место машинистки за четыре сотни в месяц. После того, разумеется (хихикает), как вас выпустят из тюрьмы.

С е д л а к о в а. Что вы несете? Из тюрьмы? Что мне там делать?

Л а н д а. Отбывать наказание, мадемуазель, за преступления совершенные и несовершенные. Поверьте хоть немного моей памяти, моей изобретательности, моему юридическому опыту. (Совсем тихо.) Не забывайте, минуту назад вы сами же провозгласили, что я беспринципен. Тогда (громче) я с вами не согласился, но если вы станете настаивать, я постараюсь полностью доказать обоснованность вашей точки зрения.

С е д л а к о в а (пытаясь овладеть собой). Недурно придумано. Только для этого вам надо было бы иметь эти фотографии. (Пытается засмеяться.)

Л а н д а (подходит к письменному столу, открывает ящик, достает металлическую шкатулку, отпирает ее и вынимает пакет фотографий; раскрыв пакет, вытаскивает четыре фото и показывает Седлаковой). Узнаете?

С е д л а к о в а (не может совладать с собой; идет медленно, затем подбегает к нему). Покажите!

Л а н д а (поднимает фотографии высоко над головой). Мой приятель — большой любитель, а на Ривьере так прекрасно фотографировать. Ваши снимки ему очень удались.

С е д л а к о в а. Покажите! Это не я!

Л а н д а. Взгляните, взгляните. (Иронически демонстрирует фотокарточки.) Этот господин несколько староват для вас.

С е д л а к о в а (жадно хватает фотографии, просматривает, убеждается, что они подлинные, и яростно и лихорадочно начинает их рвать). Вот так! Нет больше ваших фото!

Л а н д а (с улыбкой наблюдает за ней, потом принимается хохотать, да так, что вынужден присесть на стул у письменного стола). Ха-ха-ха-ха!

С е д л а к о в а (удивлена). Вы смеетесь?

Л а н д а (корчась от смеха). Я так и знал! Жаль, не поспорил — не с кем было. (Снова смеется, потом успокаивается.) Видно, немало придется вам поучиться, мадемуазель, чтобы выигрывать такие партии. (Серьезно и цинически.) Вы что, рехнулись — думаете, я отдал бы их вам, не будь у меня дубликатов? Они тут. (Показывает на коробку.)

Седлакова порывается схватить и ее.

Но вы спокойно можете разорвать и эти, ничего не случится. Негативы хорошо спрятаны, душечка, их вы не увидите.

Седлакова опускается на стул.

Думали, я у вас в руках, верно? Ну, хватит. Вы съездили на Ривьеру, повидали мир, и я рад за вас. Я радовался, что вы на этом деле заработали.

С е д л а к о в а. Обыкновенный убийца по сравнению с вами просто жертва стечения обстоятельств. Но вы… вы — чудовище.

Л а н д а. Вы мне льстите, мадемуазель. Просто я умею вывернуться. И знаю свое ремесло. И берегу некоторые документы. Ну, как, мадемуазель, будем считать, что партия закончилась вничью? Или, если вам угодно, кончим вечным шахом — хотя вы, вероятно, не шахматистка?

С е д л а к о в а (яростно). Если бы я не была так труслива и мне не надо было кормить мать…

Л а н д а (насмешливо). Конечно, конечно, чувства всегда так мешают…

С е д л а к о в а. …я сейчас же отправилась бы кричать обо всем этом на улице, орала бы перед редакцией, а так… у вас снова будет сообщница. (После небольшой паузы, уныло.) Я сама себе отвратительна. Лучше всего выброситься из окна.

Л а н д а (тихо смеется). Вот видите, мадемуазель, два разумных человека всегда договорятся между собой. Стоило так волноваться? (Нарочито громко.) Вы же сами не верили своим фантастическим выдумкам. (Подойдя вплотную к дверям в другую комнату.) И все это потому (нарочито громко), что я случайно обратился к той же теме, что и какой-то бедняк пролетарий.

С е д л а к о в а (затыкает уши). Замолчите! Хоть бы вы замолчали!

Л а н д а (все громче). Не поддавайтесь так своим нервам, мадемуазель. (С отеческой заботливостью.) Вы просто переработали — следовало бы подумать об отдыхе, подлечиться. Я поддержу вашу просьбу об отпуске перед руководством газеты.

С е д л а к о в а (поднимается, берет верстку, идет к двери; тихо, с отвращением). Меня еще стошнит…

Л а н д а (кашляет, чтобы заглушить ее слова). Спасибо вам большое, мадемуазель, что зашли. (Хочет проводить ее в прихожую, но тут раздается звонок.) Простите, кто-то пришел. (Идет открывать дверь.)

Седлакова тем временем берет сумочку, перчатки. Л а н д а возвращается с Н е г о р е л о в ы м.

(Иронически представляет.) Пан Негорелов — мадемуазель Седлакова, наша секретарша.

Н е г о р е л о в. Мы виделись в редакции.

Седлакова молча кивает, идет к выходу.

Л а н д а (провожает ее). Верстку взяли? Ну, вот и хорошо, я завтра приду чуточку попозже.

Оба выходят.

Г о л о с Л а н д ы (из прихожей; с нарочитым юмором). А эту партию оставим незаконченной, хорошо? До свидания, мадемуазель.

Хлопает дверь, Л а н д а возвращается, потирая руки.

Н е г о р е л о в. Что за партия? Любовная?

Л а н д а (указывает на стул). Прошу. (Садится сам.) Да что вы! Просто мы поспорили в редакции. Дело чисто литературное. Впрочем, нет. (Улыбается.) И криминальное немного.

Н е г о р е л о в. То-то, а я удивился — как это вы оставили незаконченной любовную партию.

Л а н д а. И это не исключено. (Улыбается.) Возраст…

Н е г о р е л о в. Знаем мы вас, поклонника дамских талантов. Говорят, в последнее время вы подвизаетесь на ниве оперетты?

Л а н д а. Я? Кто вам сказал?

Н е г о р е л о в. Хотите знать?

Л а н д а. Могу обойтись и без этого.

Н е г о р е л о в. Но я вам все-таки скажу: это говорили подруги, вернее, недруги Нелли Рогановой.

Л а н д а (изображая безразличие). Это мне льстит. Такая красивая женщина!

Н е г о р е л о в. Да, и очень талантливая. Я, пожалуй, сделаю из нее когда-нибудь «звезду».

Л а н д а. А разве она еще не «звезда»?

Н е г о р е л о в. Да, только — местного значения. Я имею в виду мировую известность — Вена, Берлин, «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке.

Л а н д а (нетерпеливо). Прекрасные планы, но о них как-нибудь в другой раз. (Замолчав, ждет.)

Н е г о р е л о в. Я немножко преувеличил. На такую карьеру ее не хватит, иначе ее давно уже пригласили бы в оперный театр. Но чуточку старания и дружеской поддержки (щелкает пальцами) — и «звездочку» из нее сделать можно. (Улыбается, потом лицо его принимает озабоченное выражение.) Послушайте, редактор, ваши требования становятся, мягко говоря, бессовестными.

Л а н д а (оскорбленно). Пан Негорелов, я попросил бы…

Н е г о р е л о в. Ладно, попридержу свою откровенность, но и вы должны сбавить.

Л а н д а (энергично). Послушайте, десять дней подряд в обзоре культурной жизни появлялась информация, а то и две, затем три интервью на первой полосе — два я придумал, одно вырезал из французской газеты, — семь фотографий! Да благодаря мне Шевалье у нас теперь более популярен, чем у себя на родине!

Негорелов смеется.

(Продолжает самоуверенно.) В первый вечер зал ломился, на другой день вышла потрясающая рецензия, — короче говоря, эти два повторных вечера исключительно моя заслуга. Я сделал для вас больше того, о чем мы договаривались, поэтому старые условия недействительны. Я получу свою долю. И поверьте, дружище, вам это еще дешево обойдется.

Н е г о р е л о в (иронически). Вы прирожденный благотворитель, уж я вас знаю. Но столько не дам. Половину.

Л а н д а. Исключено.

Н е г о р е л о в (встает). Исключено? Как угодно. (Берет перчатки.)

Л а н д а (встревожен). Не сходите с ума!

Н е г о р е л о в (идет к двери). Есть прекрасная чешская пословица: «кто не довольствуется малым, не получит ничего».

Л а н д а (твердо). Обождите вы, ловкач! Вы что — серьезно?

Н е г о р е л о в (останавливается). Половина — идет?

Л а н д а. Вы меня оскорбляете!

Н е г о р е л о в. На это у меня нет времени. А вы способны обобрать меня, стоит поддаться. Вы представляете, какого труда мне все это стоило? А знаете вы, как рискован такой концерт?

Л а н д а (злобно). А вы знаете, как рисковал я? (Тихо.) Я ставлю на карту свое положение, а вы со мной торгуетесь.

Н е г о р е л о в. Теперь я верю, что вы поэт. По вашим романам и пьесам этого не скажешь, но судя по этому сценарию… Итак, говорим серьезно. Вы получите половину!

Л а н д а (высокомерно). Лучше уж ничего.

Н е г о р е л о в. Прекрасно! Вот это предложение! (Смеется.)

Л а н д а. Я для вас больше пальцем не шевельну.

Н е г о р е л о в (пожимает плечами). Как угодно.

Л а н д а. Я стану выступать против вас — вы не распродадите билеты ни на один концерт.

Н е г о р е л о в. Что же, попробуйте. (Идет к двери.)

Л а н д а (меняет тактику). Имейте совесть, заплатите хоть три четверти.

Н е г о р е л о в (оборачивается). Половину — и ни гроша больше.

Л а н д а. Спекулянт.

Н е г о р е л о в. Сводник. (С улыбкой подает ему руку, которую Ланда пожимает. Уже собираясь уходить.) Но к этой Рогановой, вроде бы, не подступиться, а?

Л а н д а (понизив голос). Вы что — пробовали?

Н е г о р е л о в. Я нет. (Смеется.) Говорят, вы. Или (смеется) собираетесь попробовать.

Л а н д а (рассердился). Где вы такие шуточки берете?!

Н е г о р е л о в. Сами знаете, импресарио слышит все. (Останавливается, серьезно.) Но имейте в виду, с Рогановой стоило бы, пожалуй, попробовать.

Л а н д а. Что?

Н е г о р е л о в. Попытаться сделать из нее «звезду». Красотка.

Л а н д а. Прекрасно поет.

Н е г о р е л о в. Короче: голос, фигура, внешность, темперамент, — боже мой, какой темперамент!

Л а н д а. А что вам известно о ее темпераменте?

Н е г о р е л о в. Не ревнуете же вы. Я имею в виду темперамент певицы.

Л а н д а. Ну конечно.

Н е г о р е л о в. Поднимем шумиху.

Л а н д а. Годится.

Н е г о р е л о в. Сперва начинайте один. Я подтолкну остальные газеты. Только там потрудней будет. Таких сотрудников, как вы, у меня там нет.

Л а н д а. Видите, как я вам нужен.

Н е г о р е л о в. Не откладывайте. Я постараюсь устроить ей концерт в Вене, а вы раздуйте.

Л а н д а. Кажется, ее пригласят в оперный театр.

Н е г о р е л о в. В самом деле?

Л а н д а. Похоже на то.

Н е г о р е л о в. Откуда вы знаете?

Л а н д а. Это неважно.

Н е г о р е л о в. Как угодно. Но с оперой было бы недурно. Так начинайте, а завтра дополнительно договоримся. Я напишу в Вену и позвоню вам.

Л а н д а. Хорошо. (Слегка подталкивает Негорелова к выходу.)

Н е г о р е л о в (в дверях). Не надо бы ей только быть такой недоступной.

Оба выходят.

Г о л о с Л а н д ы (в прихожей). А может, это и не так?

Г о л о с Н е г о р е л о в а. А что вам об этом известно? (Смеется.)

Г о л о с Л а н д ы. Я о ней самого лучшего мнения. (Смеется.)

Дверь хлопает. В эту минуту распахивается дверь справа и входит Р о г а н о в а. Ей надоело ждать, она раздражена тем, что слышала. Направляется к прихожей, сталкивается с Л а н д о й.

Л а н д а (пытается схватить ее за руки). Я в отчаянии — вам пришлось так долго ждать. Откуда мне было знать, что явится еще и моя секретарша.

Р о г а н о в а (освободив руки, деловито). Это правда — то, что я слышала?

Л а н д а. Что вы имеете в виду?

Р о г а н о в а. Вы прекрасно знаете — насчет украденного романа.

Л а н д а. Бессмысленные выдумки нашей истерички секретарши. Она влюблена в какого-то бедняка, и, поскольку тот написал что-то напоминающее мой роман, она тут же делает бог знает какие выводы. Но я ей это уже простил.

Р о г а н о в а. Вы были грубы с ней, вы ей угрожали.

Л а н д а. Испытанное лекарство против ее истерии. Она очень боится потерять место. Как только она устраивает мне какую-нибудь сцену — достаточно пригрозить ей, и порядок.

Р о г а н о в а. Я не все поняла, слышала только ваш крик.

Л а н д а. Тут хорошая дверь. А если затянуть портьеру, так и вообще ничего не слышно. Но мне не было нужды затягивать ее. (С улыбкой.) Вы бы там соскучились.

Р о г а н о в а. А вам не было совестно говорить с Негореловым, зная, что я рядом?

Л а н д а. Что вы хотите — торговая сделка. Не мог же я мигнуть ему, чтобы он уступил, поскольку вы рядом.

Р о г а н о в а (с улыбкой). А знаете, ваш план и эта кампания мне, пожалуй, по душе.

Л а н д а. Верю, верю. (Пытается обнять ее.)

Она не сопротивляется, но и не реагирует.

Что с вами?

Р о г а н о в а. Перенервничала из-за всего этого. Я уже не в своей тарелке.

Л а н д а. Да что вы… В своей, в своей, и это такая прелестная тарелочка. (Целует ее в лицо — она отвернула голову, чтобы он не мог поцеловать в губы.) Господи, ну и ледышка же вы!

Р о г а н о в а (вывернувшись из его объятий, садится). Ничего не могу с собой поделать.

Л а н д а. Выпейте чего-нибудь. Обождите, выпьем вместе. Хотите ликеру?

Р о г а н о в а. Нет, коньяку.

Л а н д а. Ради вас я сделаю исключение — нарушу свои принципы. (Уходит в альков направо и сразу же возвращается, держа в руках бутылку коньяку и две рюмки.)

В этот момент слышится резкий звонок.

Проклятие! Кого опять несет?! (Останавливается, замирает.)

Звонок снова резко звонит.

Тсс! (На цыпочках подходит к выключателю, гасит свет.)

Р о г а н о в а (тихо, раздраженно). Послушайте, с меня хватит, я не желаю скрываться, как заговорщик. У вас тут как на пражском мосту. (Со злостью.) Я пойду домой, и, если вы захотите пригласить меня еще раз, будьте любезны отказаться от остальных посещений.

Снова звонок.

Л а н д а. Подождите, я не открою. Ему надоест, кто бы это ни был. (Шепотом.) Посмотрю только, кто это. (На цыпочках идет к прихожей, но в тот момент, как он отворяет дверь в прихожую, вместо звонка раздаются удары во входную дверь.)

Г о л о с з а д в е р ь ю. Откройте, эй, откройте, я знаю, что вы дома! Мне сказали в редакции, и я видел свет с улицы!

Удары продолжаются.

Л а н д а (возвращается, рассыпается в извинениях). Не сердитесь — придется вам еще на минутку пройти в соседнюю комнату.

Р о г а н о в а (тоже шепотом). И не подумаю.

Л а н д а. Это тот гений, что пишет роман. Я быстро с ним покончу. Если я его не пущу, он сломает дверь и наделает шуму на весь дом.

Р о г а н о в а (иронически). Ваша квартирка — райский уголок. Прямо образцовое гнездышко для влюбленных. (Решительно.) Но я останусь здесь, и не двинусь с места.

Л а н д а. Опомнитесь! Встреча с этим грубияном скомпрометирует вас. Да я мигом от него избавлюсь. (Подталкивает Роганову к соседней комнате.)

Удары в дверь с интервалами продолжаются.

И запритесь, пожалуйста, — это дикий тип.

Р о г а н о в а. Тут интереснее, чем в кино. Жаль, что такие длинные перерывы. (Уходит, заперев за собой дверь.)

Л а н д а (тщательно задергивает портьеру, бежит в прихожую, зажигает свет). Кто там?

Г о л о с з а д в е р ь ю. Воцел.

Г о л о с Л а н д ы. Что вам угодно?

Г о л о с В о ц е л а. Впустите меня.

Ланда отпирает дверь, в комнату входит В о ц е л, растрепанный, с кепкой в руке, за ним — Л а н д а.

Л а н д а. Вам понадобилось взбудоражить весь дом?

В о ц е л. Иначе вы не открыли бы.

Л а н д а. Откуда мне знать, что это вы. В чем дело?

В о ц е л. Я хочу получить рукопись.

Л а н д а (удивленно моргает глазами). Рукопись? Вы могли бы прийти завтра в редакцию.

В о ц е л. Я хочу получить ее немедленно.

Л а н д а. У меня еще не было времени прочесть ее.

В о ц е л. «Не было времени»? Я так и думал. Так верните мне ее.

Л а н д а. Вы же хотели, чтобы я прочел.

В о ц е л. Да, но теперь это не имеет значения. Верните рукопись, и я уйду.

Л а н д а. Чего вы так спешите? Что произошло?

В о ц е л. Ничего. Мне нужна моя рукопись.

Л а н д а. Так срочно? Зачем? Вы нашли издателя?

В о ц е л. Да.

Л а н д а. Кого же?

В о ц е л. Это мое дело.

Л а н д а. Вы лжете. Нет у вас издателя.

В о ц е л. Какое вам дело? Верните мне рукопись.

Л а н д а. Здесь ее нет.

В о ц е л. Где же она?

Л а н д а. В редакции.

В о ц е л. Это неправда. Вы сказали, что возьмете ее домой.

Л а н д а. Говорю вам, она в редакции.

В о ц е л. Я схожу туда за ней.

Л а н д а. Сейчас, вечером?

В о ц е л. Да, сейчас. Еще не так поздно. Напишите записку, чтобы мне ее выдали.

Л а н д а. Не можете обождать до завтра?

В о ц е л. Нет. Мне нужно сейчас.

Л а н д а. Это невозможно.

В о ц е л (кричит). Мне она нужна, слышите?!

Л а н д а. Я не сказал вам всей правды. Рукописи у меня нет.

В о ц е л. Где же она?

Л а н д а. Я боялся вам сказать. Я ее потерял.

В о ц е л (помолчав). Ложь! Вы не хотите мне ее вернуть.

Л а н д а. Почему?

В о ц е л. Верно, она нужна вам. Вы хотите украсть из нее что-то и привить хилым плодам своего творчества… (Кричит.) Я требую рукопись!

Л а н д а. А если я вам ее не дам?

В о ц е л (поражен). Как вы сказали?

Л а н д а (отчетливо, но не слишком громко). А если я вам ее не дам?

В о ц е л. Глупая шутка. Но на другие вы не способны. Верните мне, пожалуйста, рукопись.

Л а н д а. Я же сказал вам, что потерял ее.

В о ц е л. Не считайте меня дураком — верните рукопись.

Л а н д а (тихо, но твердо). Не верну.

В о ц е л. Почему?

Л а н д а (тихо). Я ее использую.

В о ц е л. Для чего?

Л а н д а. Вы сами сказали. (Цинично.) Чтобы сделать прививку хилым плодам своего творчества.

В о ц е л (успокоился, овладев собой). Это вам не удастся.

Л а н д а. Почему же?

В о ц е л. Я обращусь в суд.

Л а н д а (смеется). Где вы возьмете адвоката? У вас и на пару сарделек не хватит.

В о ц е л. Бросьте шутки шутить и верните мне рукопись. Или я пойду в редакцию и все расскажу шеф-редактору.

Л а н д а. Вам никто не поверит.

В о ц е л. Поверят. Я присягну. Я докажу. Я подниму скандал. Я стану кричать об этом на улицах.

Л а н д а. И вы тоже? Сколько вас! (Насмешливо.) Коллекцию можно составить.

В о ц е л. Ведь вы это не серьезно? Вы же лишитесь места.

Л а н д а. Из-за чего?

В о ц е л. Разве вор чужих рукописей может быть редактором?

Л а н д а. Никакого вора нет. (Резко.) Есть лишь впавший от голода в истерику человек, который думает, будто он написал роман, а кто-то украл его.

В о ц е л. Вы псих — или преступник.

Л а н д а. Я? Я-то совершенно здоров. В здравом уме. (Насмешливо.) А вот ваш рассудок расстроен, — скорее всего, от нищеты, и это извиняет вас.

В о ц е л. Я докажу, что это плагиат.

Л а н д а. Вы докажете? Вы, никому неведомый нуль, существо без имени, без средств? Докажете, что я, известный писатель, совершил плагиат? (Раскатисто хохочет.)

В о ц е л. Барышня Седлакова засвидетельствует.

Л а н д а. На это не рассчитывайте. Она ничего не знает.

В о ц е л. Но ведь это она послала меня за рукописью к вам домой. Она читала, рекомендовала вам, говорила с вами…

Л а н д а. Вам померещилось. Наша секретарша ничего не знает. (Улыбается; язвительно, провоцируя.) А если б и знала, так забудет. Уже забыла.

В о ц е л (яростно). Этого не может быть. Она порядочная девушка. Она не может солгать.

Л а н д а (смеется). Откуда вы знаете?

В о ц е л (с аффектацией). Вы оскорбляете ее!

Л а н д а. Завтра сможете убедиться.

В о ц е л. Она не откажется от своих слов.

Л а н д а. Вы ее недооцениваете.

В о ц е л. К чему ей отказываться?

Л а н д а (пожимает плечами). Она же наша секретарша, а не ваша, пан Воцел.

В о ц е л. Не верю.

Л а н д а. Убедитесь завтра, если станете настаивать на своем ошибочном утверждении. (Яростно.) Ничего вы не написали!

В о ц е л (ревет). Лжете!!

Л а н д а. Редактор Рудольф Ланда написал прекрасный роман нового типа, нечто потрясающе человечное…

В о ц е л (хрипло). Побойтесь бога!

Л а н д а (продолжает). …сыровато, правда, но привлекает силой переживаний. Все — чистая правда. Автор Рудольф Ланда (насмешливо) натолкнулся на новый плодотворный пласт своего творчества, преодолел искусственность, нарочитость, фальшивую эффектность и создал выдающееся произведение. Речь в нем идет о голодной жизни, называется оно — «Голая истина». (Хохочет.)

В о ц е л (стоит как вкопанный, потом хочет броситься на Ланду). Вор! Грабитель! Насильник! (У него не хватает сил от голода.)

Л а н д а (легко отшвыривает его). Поосторожнее, сударь, без насилия над личностью! (Тихо.) Что вы от меня хотите, непризнанный гений? Что топчетесь тут, утопленный талант? Чего лезете ко мне, сгоревшее сокровище? Зачем вам ваш роман? Вы бы его даже не издали! Вы бы все равно ничего больше не написали! Он бы не помог вам, этот документ, оплаченный нищетой и голодом. А я его использую, полностью использую! Я прославлю ваш роман своим именем (издевательски), а свое имя — вашим романом. Не беспокойтесь, о вашем произведении хорошо позаботились. (Смеется.)

В о ц е л (кидается на Ланду). Убийца!

На этот раз он не дает отшвырнуть себя; сцепившись, мужчины падают на пол. Раздается грохот, после чего слышно, как отпирают замок. Р о г а н о в а открывает дверь, отдергивает портьеру и кидается к борющимся.

Р о г а н о в а (в ужасе). Что вы делаете?! Отпустите! (Пытается их разнять.)

С помощью Рогановой Ланда наконец вырывается из рук Воцела и поднимается. Воцел обращает всю свою ярость, все свое отчаяние против нового свидетеля.

В о ц е л. Он украл у меня рукопись, слышите? Он украл у меня роман! (Идет к Рогановой и кричит ей это в лицо, она отступает.) Это вор и… и бабник! И вы ему под стать! Вы такая же, как он!

Роганова прячется за стул.

Иначе вы не залезли бы в его берлогу!

Ланда подскакивает, пытается вытолкнуть его.

(Яростно.) Девка! Девка и бабник! Девка и вор! (Пошатываясь, сипит.) Проклятый притон! Я сделаю все, чтобы получить назад свой роман, и я его получу.

Ланда выталкивает его в прихожую, из прихожей на лестницу. Хлопает дверь, и растерзанный Л а н д а возвращается. За это время Роганова успевает надеть шляпу, манто, берет сумочку.

Л а н д а. Мне очень жаль. (Пауза, потом быстро.) Я в отчаянии. Я так ждал сегодняшнего вечера, а получилось что-то вроде собрания истеричек. Сперва — Седлакова, но с ней-то просто, теперь — этот психопат. Мне даже жаль беднягу. Я знаю его еще по школе — он и тогда бывал со странностями. А теперь такое придумал… Я хочу, чтобы вы все знали: он зашел как-то в поисках работы, я стал пересказывать ему свой роман о безработном (неуверенно взглядывает на Роганову, но та неподвижна), а когда я уже кончал, он закричал, что это — его жизнь, что он все это пережил, и стал вести себя как умалишенный. Я предлагал ему денег, но он был так взволнован, что оставил их, хотя обычно берет у меня понемногу. А теперь вдруг является и устраивает такую сцену. Уверяю вас, он плохо кончит — нельзя жить без принципов, без морали.

Роганова продолжает стоять и молча смотрит на него.

(Помолчав, неуверенно.) Почему вы молчите? Спасибо, что пришли на помощь, такие типы, знаете… но… (неуверенно, колеблясь) вам не надо было этого делать — он оскорбил вас. Но раз уж так случилось — не расстраивайтесь, у него помутился рассудок, это безумный.

Р о г а н о в а (стоит как статуя). Не знаю, какая доля правды в том, что этот бедняга здесь выкрикивал, но одно я знаю твердо, и вы мне это сейчас подтвердили, — что вы негодяй.

Л а н д а (сразу меняет тон). А, значит, вы тоже пришли к такому любопытному заключению? Ну, хорошо, пусть я негодяй, но я не один на свете, и именно как негодяй я был нужен вам, чтобы помочь вашей карьере, чтобы протащить вас туда, куда вам не помогло попасть ваше искусство. (Насмешливо.) За что не можете благодарить свой талант — поблагодарите смазливую мордочку: она так притягивает нас, мужчин. Вам не мешало, мадемуазель, когда я ради вас объявил поход против нашей оперы, а теперь вам вдруг мешает, что какой-то отчаявшийся алкоголик устраивает мне сцену и орет вам в уши свою вывороченную наизнанку полуправду. Да, я стервятник, но и вы такая же, только у вас нервы послабее. Вы — женщина, и вы прекрасно пользуетесь этим обстоятельством. Да, я злоупотребляю своим положением, но ведь и вы злоупотребляете тем, что у вас есть, — вы так же лезете наверх по плечам других, теперь — по моим, например… Вы жаждете успеха, денег, славы, а потом вы отбросите того, кто поможет вам достичь всего этого. Вы прекрасно умеете продать себя, отлично распоряжаетесь своими преимуществами. Не сомневаюсь, что переспать с кем-либо — для вас дело не столько физиологии, сколько престижа. По сравнению со мной у вас меньше отваги, зато вы расчетливее, для вас и наслаждение лишь средство к тому, чтобы забраться повыше. Дать поменьше, получить побольше — вот ваш девиз. (Смеется.) Наконец-то я отыскал себе подобную. Вы корыстолюбивы, как и я, — мы прекрасно подходим друг другу. (Иронически.) Раз уж вы использовали покровительство этого негодяя, вы можете спокойно подать ему руку… Пожмем друг другу руки (протягивает руку) и пойдем переспим это дело.

Р о г а н о в а бьет его по лицу и быстро уходит.

(Словно окаменев, стоит на месте. Потом усмешка кривит его губы. Гладит щеку и тихо смеется. Не переставая гладить щеку, подходит к висящему в углу зеркалу. Останавливается, разглядывает себя. Рука падает, а рот снова искривляется усмешкой. Поднимает правую руку, грозит усмехающейся в зеркале маске; тихо.) Ах ты… свинья!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Утро следующего дня. Помещение редакции. Через большое окно комната освещена ярким утренним солнцем. Когда поднимается занавес, сцена пуста, но сразу же открывается дверь в углу справа и слышится голос Седлаковой.

Г о л о с С е д л а к о в о й (за сценой). Проходите, пожалуйста.

Входит В о ц е л — в помятом костюме, небритый, истерзанный, за ним — С е д л а к о в а.

В о ц е л (закрыв за собой дверь, стоит напротив Седлаковой). Скажите, это правда?

Седлакова молчит, опустив глаза.

Вы знаете, что он украл мою рукопись?

Седлакова молчит.

(Подходит к ней ближе.) Но вам же известно, что это моя рукопись. Вы это засвидетельствуете. Вы порядочная женщина. Сами вчера меня к нему послали. Вы не дадите меня обокрасть.

С е д л а к о в а (подняв голову, тихо). Пан Воцел, на меня не рассчитывайте. Я не могу вам помочь. Хотела бы, но не могу.

В о ц е л. Значит, вы станете помогать ему грабить, будете молча смотреть, как он крадет самое лучшее из моей работы или даже использует ее целиком? Вы такая же, как и он. Оба ворюги, только вы, вероятно, еще почище.

С е д л а к о в а (тихо). Пан Воцел, если бы я могла помочь вам, я не стала бы выслушивать все, что вы мне говорите. Поверьте — не могу. Положение отчаянное. Я сама себе противна, но… (Тихо.) Дело идет о моем существовании.

В о ц е л. Этот негодяй способен зайти так далеко? И никто за меня не заступится? Все в его власти? И все его боятся? (Собирается уходить.) Я хотел знать, могу ли я на вас рассчитывать. Теперь я это знаю. Но вы еще скажете свое слово. И скажет его та дама, что была у него вчера.

С е д л а к о в а. Когда?

В о ц е л. Вчера, когда вы меня к нему послали. Она была спрятана в соседней комнате. А когда я бросился на него, она прибежала ему на помощь. Расфуфыренная, накрашенная — заперлась там рядом. Но я ей сказал все, что я о нем и о ней думаю. Какая-нибудь актриса или певица, я видел ее как-то на экране.

С е д л а к о в а. Верно, Роганова…

В о ц е л. Кто? Не знаю, как ее фамилия. Но я выясню. Обождите немного. (Собирается идти.)

С е д л а к о в а. Куда вы?

В о ц е л. Вам-то что?

С е д л а к о в а (идет за ним, останавливает его). Куда вы идете?

В о ц е л. Сперва — к шеф-редактору. Потом — в коммунистическую газету. Потом — в полицию.

С е д л а к о в а. Не сходите с ума.

В о ц е л (вырывается). Прощайте!

С е д л а к о в а. Не ходите никуда, слышите? (Становится в дверях, загораживая ему дорогу.) Думаете, я не сделала бы всего этого за вас, имей это хоть какой-то смысл? Думаете, я оставила бы вас стоять тут? Думаете, стала бы выслушивать ваши обвинения? (Резко.) Безумец, себе же хуже сделаете! Шеф-редактор подумает, что вы ненормальный, в полиции вам предложат взять адвоката, когда выяснят, что у вас на это нет денег, выгонят вас, а едва вы придете в ярость — а вы дойдете до этого, я тоже дошла бы на вашем месте, — вас пошлют к психиатрам, чтобы те проверили ваше душевное состояние. Ланда от всего отопрется, ваш роман выйдет под его именем, а вы — вы свихнетесь. Или станете вопить, что вы думаете об обществе, которое допускает подобный грабеж и охраняет таких пиратов, и вас арестуют. Ему вы не повредите, он все время занимается такими делами, он живет на них, зарабатывает на них славу, богатеет, из них состоит его позиция здесь — поймите, стену головой не прошибить, а это больше чем стена. За вас никто не вступится, подумают, что вы рехнулись, и газета, скорее всего, станет защищать его, хоть все знают, каков он, и каждый порядочный редактор понимает, что у Ланды нет ни стыда, ни совести, но такой истории никто не поверит. Чем вы докажете свою правоту?

В о ц е л. Я снова напишу этот роман.

С е д л а к о в а. Но за это время ваша первая рукопись будет опубликована под именем Ланды, и вас обвинят в бессмысленном плагиате.

В о ц е л (в отчаянии). Начну писать немедленно и буду приносить по кускам.

С е д л а к о в а. Через несколько дней первая часть романа, с именем Ланды на обложке, будет напечатана. Вот верстка. (Указывает на стол.)

В о ц е л (подскакивает к столу, листает верстку, кричит). Мой роман! Моя голодная жизнь! Моя кровь, мой голод! Неужели на свете нет силы, способной этому воспрепятствовать?! (Выхватив первую страницу.) И заглавие изгадил — «Голая истина». (Хрипло смеется.) Здесь — его имя! (Рвет страницу и хочет поступить так же с остальными.)

С е д л а к о в а (не давая ему это сделать). Опомнитесь. Этим вы не поможете. Оставьте. (Забирает у него верстку.)

В о ц е л. Он уже в школе был мелким негодяем и завистником. Зачем я только сюда пришел? У меня мог бы быть уже издатель.

С е д л а к о в а. Скажите честно, стали бы вы еще писать, если б этот роман был издан?

В о ц е л. Не знаю. Думаю, что да. Вероятно.

С е д л а к о в а. Так сделайте это. Напишите еще что-нибудь, я помогу вам найти издателя.

В о ц е л. Не знаю, получится ли. Я ведь не знаю, о чем писать. Все, что я хотел сказать, сказано в этом романе. Это — моя голодная жизнь. Может, я и не смогу написать ничего другого. Я пробовал, но все это были мелочи. Ничего крупного я создать не смог. А потом надвинулись нищета и голод. Вот я и начал писать о себе. Это у меня получилось. Достаточно было вспоминать. Я брался за то, что болело и сейчас еще болит, — и дело шло. Нечто вроде вскрытия заживо. Ничего не надо было выдумывать. Я ведь придумывать не умею. А когда начинаю принуждать себя, получается фальшиво, и я в результате рву все написанное. Кое-что появилось в прошлом году в газетах, но все это пустяки по сравнению с «Голодной жизнью». Теперь вы понимаете, как много значит для меня этот роман. Ланда украл все, что у меня было.

С е д л а к о в а. В вас говорит отчаяние. Сумели написать это — напишите и еще что-нибудь, и оно тоже может оказаться удачным. Попробуйте — и увидите. Так вы сможете хоть отомстить. В ваших новых работах будет заметна внутренняя связь с «Голодной жизнью» или «Голой истиной», как он назвал, тогда как Ланда ничего подобного уже не напишет, потому что не сумеет. Разве что снова украдет у кого-нибудь.

В о ц е л. Я же вам говорю, что не умею придумывать. Могу только повторять то, что я уже написал. И, верно, у меня никогда не будет того настроения, того восторга, той надежды, того отчаяния, которые помогают спастись. Скорее всего, я стану повторяться, но и он это сумеет — он может украсть у меня мои выражения, мою искренность…

С е д л а к о в а. Все украсть у вас он не сможет, а вообще-то, раз вы не верите в свои силы, что же вы, собственно, потеряли?

В о ц е л. Я — человек, способный лишь раз в жизни совершить что-то значительное, что-то исключительное, — и я это сделал. А он — обворовал меня.

С е д л а к о в а. Вам больно, что вы потеряли славу?

Воцел молчит.

Так в чем тогда дело? В деньгах, которые вы заработали бы?

В о ц е л (помолчав). В деньгах — тоже. Они помогли бы мне стать на ноги. Будь деньги, будь успех или то и другое вместе — я смог бы найти приличную работу. Может быть, я и не стал бы больше писать…

С е д л а к о в а. Но все это вы можете получить. И деньги и работу.

В о ц е л. Как?

С е д л а к о в а. Очень просто. Приходите в полдень, когда здесь будет Ланда. (Тихо, размышляя.) Он должен дать вам денег за этот роман.

В о ц е л. От него я ничего не возьму. Это пират. Грабитель.

С е д л а к о в а. Хорошо, тогда я вам одолжу.

В о ц е л. Вы? От вас я тоже взять не могу. Я не сумею вернуть.

С е д л а к о в а. Не будем об этом говорить. Вот увидите: права я, а не вы. Теперь дело в том, чтобы обеспечить вам средства к существованию. Выбирайте! Хотите деньги от меня или от Ланды?

В о ц е л (хватается за голову). Как вообще возможно что-либо подобное? Неужели ничего нельзя сделать? Неужели мне никто не поможет?

С е д л а к о в а. Никто, кроме вас самого. И это единственный путь, следуя которому вы сможете чего-то добиться. Послушайте меня — и увидите, что вам, быть может, удастся отплатить ему за все.

В о ц е л (смотрит на нее). Да, другого пути, вероятно, нет. (Идет к выходу.) Я приду в полдень за деньгами. (Останавливается.) А что, если он не захочет мне их дать?

С е д л а к о в а. Не беспокойтесь, об этом я позабочусь.

В о ц е л. Что мне остается? Позволить купить себя. Стать проституткой, как и он. (Помолчав.) Да нет. Я превращусь в такого же негодяя.

С е д л а к о в а. Не говорите так. Это неправда. Всего лишь акт самозащиты — так к этому и надо относиться.

В о ц е л (идет к выходу). Наверное, вы правы. Благодарю. В полдень буду. Или… (в отчаянии) или пойти все же к шеф-редактору?

С е д л а к о в а. Не делайте этого. Вы ничего не добьетесь. И денег не получите. Не ходите к шефу. Мне пришлось бы все отрицать, пришлось бы лгать. Не унижайте меня.

В о ц е л. Как вы можете отрицать? Не верю. Вы засвидетельствуете все как было.

С е д л а к о в а. Не засвидетельствую, не заблуждайтесь. Не могу.

В о ц е л. Неужели вы не понимаете, что речь идет о моем будущем, обо всем на свете, о моей жизни…

С е д л а к о в а. А вы не понимаете, что так же точно речь идет и о моем будущем и о моей жизни? О моем существовании и о существовании моей матери? Поймите это, прошу вас, и не требуйте невозможного. (В отчаянии.) Если вы это сделаете, я стану лгать вам в лицо. Вы плохо меня знаете. Глазам своим не поверите. Но я не могу помочь вам. Не могу стать на вашу сторону, как бы я того хотела. Я бы погибла. Вы погубили бы меня. Не делайте этого. Прогадаете.

В о ц е л. Не прогадаю… (В отчаянии.) А если и так — утащу и его с собой! Не позволю обокрасть себя! Не позволю себя убить! Я добьюсь того, что вы скажете правду. Вот увидите. (Уходит.)

Седлакова хочет бежать за ним, потом останавливается, идет к столу, перелистывает верстку. Звонит телефон.

С е д л а к о в а (в трубку). Алло? Добрый день, пан Негорелов… Нет, пока нету… Часиков в двенадцать. Передать что-нибудь?.. Пожалуйста. (Кладет трубку.)

Стук в дверь, входит в ы п у с к а ю щ и й, в руке он держит верстку книги.

В ы п у с к а ю щ и й. Несу конец этой «Голой истины». Вы прочли, барышня? (Кладет верстку на стол.)

С е д л а к о в а. Почему вы спрашиваете?

В ы п у с к а ю щ и й. Только потому, что я сунул туда нос и мне эта штука понравилась. Прекрасно написано. Он никогда еще так не писал. Словно и не он даже.

С е д л а к о в а (неуверенно). Очень занятный роман.

В ы п у с к а ю щ и й. Удивляюсь, как такой странный человек может написать, словно евангелист какой-нибудь.

С е д л а к о в а. Что вы подразумеваете под «странным человеком»?

В ы п у с к а ю щ и й. Что… Вы прекрасно знаете, барышня. Все эти аферы и прочее, все, что о нем писали, — другого на его месте давно бы выгнали. На моей памяти отсюда вылетали сотрудники и не за такие скандалы, как у редактора Ланды. Но он всегда умеет все сгладить, заговорить зубы, а если не удается — ото всего отопрется. Как с этими нападками на оперу. Другой бы шею сломал на таких нахальных выпадах, да еще без ведома газеты. А с этого — как с гуся вода. И вдруг — такой роман. Когда я читал отрывки, то сказал себе: такое не мог написать какой-нибудь негодяй. (Тихо.) А вот, на титуле написано — Рудольф Ланда. (Усмехается.) Никогда толком не разберешь…

С е д л а к о в а. Вы не любите Ланду?

В ы п у с к а ю щ и й. Да что там, люблю — не люблю. Я не обращал бы на него внимания, если б не приходилось. Но у меня из-за него одна неприятность за другой. И с ним — тоже. Все навыворот. Да что я вам-то говорю, вы его знаете лучше меня, барышня, он вам небось уже осточертел. Как и все остальные сотрудники. Вот я и не могу понять. Никто и слышать о нем не хочет, шеф-редактор всегда прямо кипит весь, когда за Ландой обнаруживаются грешки, а тот сидит себе спокойно дальше.

С е д л а к о в а. Потому что дело знает. Всюду способен втереться. Короче, его удобно использовать. Как бы там ни было, он здесь, и нам приходится с этим смириться.

В ы п у с к а ю щ и й. Знаю. Но обождите, когда-нибудь он так глубоко заберется, что уже не выберется. Не сумеет. Поверьте мне. Такие люди плохо кончают.

С е д л а к о в а. Не стройте из себя гадалку, пан Ворличек. Уж он-то плохо не кончит. Из него еще шеф-редактор получится.

В ы п у с к а ю щ и й. Может быть, только не у нас в газете.

С е д л а к о в а. Не у нас — так в другом месте. Сами хорошо знаете.

Дверь без стука распахивается, входит ш е ф-р е д а к т о р.

Ш е ф-р е д а к т о р. Пана Ланды еще нет?

С е д л а к о в а. Нет, пан шеф-редактор.

В ы п у с к а ю щ и й выходит. Входит Л а н д а, кланяется шеф-редактору, вешает шляпу и неуверенно на него смотрит.

Ш е ф-р е д а к т о р. Я хотел бы поговорить с вами, пан Ланда. (Ждет, пока Седлакова выйдет.)

Л а н д а. Слушаю вас, пан шеф-редактор.

Ш е ф-р е д а к т о р. Все идет отлично, а?

Л а н д а (не понимает, к чему тот клонит). О чем вы?

Ш е ф-р е д а к т о р (иронически). Разрешите наивный вопрос: угрызения совести вас не мучают?

Л а н д а. Если кто-нибудь очернил меня в ваших глазах, я должен обратить ваше внимание на то, что это — навязчивая идея.

Ш е ф-р е д а к т о р. Что — навязчивая идея?

Л а н д а. То, что сообщил вам этот безумец.

Ш е ф-р е д а к т о р. Какой безумец? Какая навязчивая идея?

Л а н д а. Я подумал, что кто-нибудь…

Ш е ф-р е д а к т о р. Ваши частные отношения с разными безумцами меня не интересуют. А вот ваш отдел в газете — очень. В последнее время я восхищался тем, с каким мастерством вы сосредоточили свои усилия на пропаганде знаменитого Мориса Шевалье. И я пришел к дилемме, разрешить которую в одиночку я не могу. Помогите мне, пожалуйста: вы сотрудник нашей газеты или вы шеф рекламы какого-нибудь концертного агентства?

Л а н д а. Простите, пан шеф-редактор, но ведь речь шла о популярном галльском певце, который после войны прославил в Париже бессмертную Мадлон…

Ш е ф-р е д а к т о р (с усмешкой). Ваши перлы я уже читал, повторять не надо. Но это никак не объясняет непропорциональность места и внимания, которое вы уделили в своем отделе и вне его этому потрясающему мсье Шевалье. Неужели вы не видите разницы между нашей газетой и вашей бульварной рубрикой?

Л а н д а. А вчерашнее заключительное интервью, пан шеф-редактор? Разве политические взгляды Шевалье не имеют для нас большого морального значения? Ведь он — рупор дружественной державы, любимец парижского народа.

Звонит телефон.

Извините. (Берет трубку.) Алло, кто? (Удивлен.) Да, он здесь… Передаю. (Закрыв микрофон, озадаченно.) Пан шеф-редактор, министерство иностранных дел.

Ш е ф-р е д а к т о р (берет трубку). Алло?.. Да, это я. Добрый день, пан советник. Да. (Слушает.) Но ведь это оригинальное интервью… Как? О политике речи не было? Протест? Посольство требует опровержения? Нет?.. Пожалуйста. Да, редактор Ланда. (Сверкнув на Ланду глазами.) Как угодно. Положитесь на меня. Мне бесконечно жаль… Благодарю… (Кладет трубку, подходит к Ланде, молча смотрит на него.)

Л а н д а (заикаясь). Что-то из-за меня…

Ш е ф-р е д а к т о р (гремит). Конечно из-за вас! Только из-за вас! Разве в нашей редакции есть другие аферисты?

Л а н д а. Не понимаю, пан шеф-редактор.

Ш е ф-р е д а к т о р (овладев собой, вновь спокойно). Как долго вы беседовали вчера с Шевалье?

Л а н д а. Четверть часа или минут десять.

Ш е ф-р е д а к т о р. О чем вы говорили?

Л а н д а. Обо всем. Об искусстве, потом — о политике. Ведь это было в интервью.

Ш е ф-р е д а к т о р. Вы фантастический лгун. Неужели вы не поняли из телефонного разговора, что французское посольство от имени Шевалье протестует против политических высказываний, которые вы ему приписали? Шевалье с вами о политике вообще не говорил. По их словам, вы были ему представлены наряду с пятнадцатью другими журналистами и лично с вами он говорил не более двух минут. (Тихо, но внятно.) Вы — аферист, вы всю политическую часть интервью высосали из пальца. И плохо высосали — им пришлось опровергать.

Л а н д а. Клянусь вам, тут какая-то ошибка, пан шеф-редактор. Я говорил с Шевалье не менее пяти минут, да нет, больше, и все о политике.

Ш е ф-р е д а к т о р. Но он это отрицает. Говорит, что беседа длилась всего две минуты. Как вы могли за две минуты дойти до вопросов политики в Центральной Европе?

Л а н д а. Но ведь я слышал и то, что он говорил остальным.

Ш е ф-р е д а к т о р. Только плохо слышали, сударь, плохо. Потому, что сегодня все это опровергли. Что вы, собственно, думаете о нашей газете? Что это юмористический журнал? Позор! На вас решительно нельзя положиться. Куда ни ткнете пальцем — сразу какая-нибудь афера. (Помолчав.) Это была ваша очередная обходная тропка, ведь нормальный путь порядочного репортера кажется вам слишком долгим. Как видите, она себя не оправдала. В посольстве читают наши газеты, они наткнулись на ваш труд и обратились с запросом в министерство иностранных дел. Теперь появятся отклики в других газетах, и у нас тоже, нисколько не сомневаюсь. Такие штуки проходят раз, двадцать раз, пятьсот, а потом все лопается — и капут.

Л а н д а. Но, позвольте, с какой стати вы меня оскорбляете?

Ш е ф-р е д а к т о р (не обращая внимания, серьезно). Есть две возможности, как разделаться с этой аферой. Или сообщить дирекции газеты, которой вы пришлись так по душе, что вы не только способный редактор, но, к сожалению, и человек, способный на все.

Л а н д а (взволнованно). Я запрещаю вам подобные оскорбления…

Ш е ф-р е д а к т о р (прерывает его, спокойно). Не кричите — я же не кричу, а имею на то право и основания. (Помолчав.) Другая возможность — воспринять этот случай как предостережение. Именно это я за вас и делаю. Обращаю ваше внимание на то, что на таких тропочках на пути к успеху, который вы так прекрасно обосновали, социологически и психологически, можно только просчитаться. (Иронически.) Поверьте коллеге, который старше вас: опыт приводит человека — в том числе и такого, у которого всего этого нет в крови, если, конечно, это не слишком закоренелый случай, — к познанию того, что порядочность и честность, собственно, выгоднее и приносят больший доход, во всяком случае — людям способным. У кого есть талант, тот может себе позволить быть честным и порядочным. У кого его нет, кто знает или чувствует, что таланта не хватает на то, чтобы откусить такой кусок пирога, какой хочется, — тот склоняется к мошенничеству. Несоответствие между тем, что я могу, и тем, чего я хотел бы, приводит к этому даже людей способных и деятельных. Теперь перейдем от теории к практике: редактор Ланда, начиная с сегодняшнего дня я запрещаю вам касаться каких бы то ни было политических вопросов, будь то в интервью или нет. Не знаю, как взглянет на эту аферу дирекция. Что касается меня, я поручил бы вам спорт и сломанные ноги — там вы были бы сравнительно безопасны. (Выходит, хлопнув дверью.)

Л а н д а (направляется к стулу, яростно бьет ногой по корзине для бумаг, так, что та переворачивается, потом нагибается, тщательно собирает все бумаги, садится к столу, в очень плохом настроении, и долго барабанит по столу пальцами). Плевать! (Перелистывает верстку, оставляет, хватается за лоб, вытирает его, словно ему нехорошо; опомнившись, вновь барабанит пальцами по столу, берет телефонную трубку, кладет на место, вновь углубляется в верстку. Обращает внимание на то, что отсутствует титул. Берет трубку.) Это Ланда. Послушайте, в верстке моего романа нет титула. Что? Воцел?.. Утром? Разорвал? Почему вы его не выгнали?.. Грозился пойти к шефу? Псих! Вы его отговаривали? Ну, и?..

В дверь стучат, входит Н е г о р е л о в.

Снова придет? Я не желаю его видеть… Что? А, это любопытно, зайдите. (Кладет трубку, Негорелову.) Вы как раз вовремя.

Н е г о р е л о в (подает ему руку). Надеюсь.

Л а н д а. Только что заходил шеф-редактор, страшно ругал меня за рекламу, которую я сделал Шевалье. Кто я, дескать, такой — редактор или шеф рекламы концертного агентства?

Н е г о р е л о в (смеется). У вас остроумный шеф. Недурно.

Л а н д а. Ну, знаете, минутка была не из приятных. И все из-за вас. Зачем я это делаю? Какая мне выгода? Еще торговаться с вами приходится! Но это было в последний раз, имейте в виду. Дело того не стоит. У меня своих забот хватает.

Н е г о р е л о в. Не распускайте нюни. Кто вас заставлял? Не станете вы — найдется другой, и сделает это еще охотнее.

Л а н д а. Но имейте в виду: после всего того, что мне пришлось выслушать, я должен получить пять процентов со сборов, а не три.

Н е г о р е л о в. Да вы оборотень, черт вас возьми. Ладно, получите пять процентов. Но сразу же начнете кампанию в пользу Рогановой, как мы вчера договорились.

Л а н д а. Кампанию в пользу Рогановой? Ну — нет.

Н е г о р е л о в. Когда начнете? Завтра?

Л а н д а. Никогда.

Н е г о р е л о в. Это почему?

Л а н д а. Мадемуазель Роганова меня не интересует.

Н е г о р е л о в. Чего это вы вдруг?

Л а н д а. Не важно.

Н е г о р е л о в (недоуменно вертит головой). Что она вам сделала?

Л а н д а. Ничего. Хватит с меня истории с Шевалье.

Н е г о р е л о в. Какой истории? Ведь вам это тоже пошло на пользу!

Л а н д а. Еще бы не на пользу! Сплошные неприятности!

Н е г о р е л о в. Но насчет Рогановой я вас уговорю.

Л а н д а. И не мечтайте.

Н е г о р е л о в. Звучит красиво.

Л а н д а. Вам не нравится?

Н е г о р е л о в. Нет, почему же.

Л а н д а. Сожалею, но сегодня ничего другого в запасе не имею.

Н е г о р е л о в. А вы подумайте. Не забудьте, что эти деньги я обещал вам не только за Шевалье, но и в счет дальнейшего.

Л а н д а. Дайте мне передохнуть, там увидим.

Н е г о р е л о в. Ладно, только потом возьмитесь за Роганову…

Л а н д а. Я же сказал, что не возьмусь…

Н е г о р е л о в. Господи, да что вы против нее имеете?

Л а н д а. Ничего, но этого я не сделаю. А теперь извините — у меня срочная работа.

Н е г о р е л о в (встает). Хорошо. Значит, речь пойдет о трех процентах, если только вы не измените свою точку зрения на рекламу для Рогановой.

Л а н д а. Не дождетесь.

Н е г о р е л о в. Посмотрим. До свидания. (Уходит.)

Л а н д а (садится к столу, погружается в чтение верстки; плохое настроение отступает; переворачивает страницы, улыбается). Да, этот роман мне удался. (Смеется.)

Входит С е д л а к о в а.

С е д л а к о в а. Утром тут был Воцел. Хотел говорить с вами. Угрожал пойти к шеф-редактору. Я его отговаривала, не знаю, насколько успешно. Он в отчаянии. В полдень придет снова.

Л а н д а (читает). Я не желаю его видеть.

С е д л а к о в а. Лучше с ним поговорить, а то он устроит скандал у шефа. Дать ему что-нибудь.

Л а н д а (удивленно поднимает голову). Дать ему что-нибудь? (Перестает читать.) Как это пришло вам в голову?

С е д л а к о в а. Утром, когда он был тут, он хотел, чтобы я свидетельствовала против вас.

Л а н д а. Ну?..

С е д л а к о в а. Я сказала, что не сделаю этого. Он, бедняжка, злился, ругался, кричал, что… (в отчаянии) что я такая же, как и вы…

Л а н д а. Мне совершенно не интересно, что он вам тут излагал…

С е д л а к о в а. Обождите. Потом он собрался к шефу, в полицию и бог знает куда еще. Тогда я ему объяснила, что он ничего не добьется, не сможет ничего доказать, что его же самого и посадят.

Ланда смеется.

Не смейтесь. Это его убило. Потом он начал угрожать тем, что снова напишет роман…

Л а н д а. Пусть — я обвиню его в плагиате.

С е д л а к о в а. Я так ему и сказала. И посоветовала написать еще что-нибудь.

Л а н д а. Ну?..

С е д л а к о в а. Он сказал, что не сможет: эти страницы написаны кровью, художественными образами он не владеет, написал только то, что пережил.

Л а н д а (хохочет, потом победоносно). Я знал, что он уже ничего больше не сумеет. Для этого ему надо пережить бог знает что. А что он может еще пережить…

С е д л а к о в а. И я подвела его к мысли, что он, собственно, ничего не потерял — кроме славы, только деньги.

Л а н д а. Это верно.

С е д л а к о в а. Он объяснял, что ему важно было сделать себе имя и заработать денег. И получить какое-нибудь место. И я сказала, что деньги он получит от вас.

Л а н д а. С чего вы взяли? (Помолчав.) Сколько он хочет?

С е д л а к о в а. А сколько вы дадите?

Л а н д а. Не знаю, скорее всего — ничего. Роман мне все равно пришлось весь переписать. (Смеется.) Не только для того, чтобы иметь возможность сжечь рукопись, но и потому еще, что там пришлось многое исправлять и переделывать. Ведь он понятия не имеет о композиции.

С е д л а к о в а (тихо). Я читала верстку. Главные мотивы, эмоциональная атмосфера и характеры, сила и простота выражений — все Воцела.

Л а н д а. Это вам кажется. Он всего лишь мой сотрудник. (Смеется.)

Стук в дверь; дверь открывается, и в комнату медленно входит ш е ф-р е д а к т о р. Склонив голову, он словно раздумывает над чем-то. Дверь остается открытой. Сделав несколько шагов, шеф-редактор поднимает голову. Вслед за ним в комнату входит В о ц е л; превозмогая волнение, закрывает за собой дверь. Ланда удивленно вскакивает, переводит взгляд с одного на другого. Седлакова взволнованно приглаживает волосы.

Ш е ф-р е д а к т о р (взглянув на Воцела, на Седлакову, затем на Ланду). Не будем терять времени. Вы видите, что меня сопровождает этот господин, пан Ланда, и, конечно, понимаете, в чем дело.

Седлакова хочет уйти.

Обождите минутку, вас это тоже касается. Останьтесь. Присядьте.

Седлакова садится.

Прошу вас, пан Воцел. (Указывает на стул.)

Воцел садится, шеф-редактор также садится, вслед за ними механически опускается на стул и Ланда.

Итак, пан Воцел, повторите, пожалуйста, вкратце то, что вы сообщили мне. И повернитесь к пану Ланде, чтобы он хорошенько вас слышал.

В о ц е л (взволнован, с торжеством отчаяния). Я сказал вам все. Он украл рукопись моего романа…

Ш е ф-р е д а к т о р. Скажите ему в глаза.

В о ц е л (поворачивается к Ланде). Я пришел к вам, как к своему бывшему соученику, хотя прежде вы ни разу не сделали мне ничего хорошего. Принес вам единственный экземпляр своего романа «Голодная жизнь», с тем чтобы вы помогли мне найти издателя. (Не способен владеть собой.) А вы его у меня украли, написали на нем — «Голая истина» и отдали в печать под своим именем. У себя на квартире вы это признали. Об этом знает барышня Седлакова, которая читала рукопись. И знает еще одна женщина, которая была вчера вечером у вас дома. (Умолкает.)

Ш е ф-р е д а к т о р (спокойно и зловеще). Что вы на это скажете, пан Ланда?

Л а н д а (раздраженно). Это ложь. Плод больной фантазии.

В о ц е л. Вы украли мой роман. Верните мне его, и я уйду.

Л а н д а. Барышня Седлакова, вы читали этот роман?

С е д л а к о в а. Да.

Ланда вздрагивает.

Вчера, в верстке.

В о ц е л. Это ложь. Ведь я принес вам его в рукописи три недели тому назад. Вы были первым человеком, который его читал, кроме меня. А третий, кто прочел, украл его у меня. Ланда! Вы с ним в сговоре!

Ш е ф-р е д а к т о р. Подождите, пан Воцел. Не расстраивайтесь так. У вас же есть еще свидетель. Кто та дама, которой все известно?

Л а н д а. Пан шеф-редактор, никто не вправе вмешиваться в мою личную жизнь. Я не могу из-за каких-то фантастических домыслов компрометировать даму. Пан Воцел действительно был у меня вчера вечером, но приходил за деньгами…

В о ц е л. Лжешь!

Ш е ф-р е д а к т о р. Подождите! Пусть объяснит. Кто эта дама? Поймите, обвинение, выдвинутое против вас паном Воцелом, необычайно серьезно, и мы либо выясним истину, либо дело пойдет в суд. И тогда этой даме все равно придется выступать в качестве свидетельницы. Кто она?

Л а н д а (поколебавшись). Нелли Роганова.

Ш е ф-р е д а к т о р. Певица?

Л а н д а. Да.

Ш е ф-р е д а к т о р (Седлаковой). Взгляните, пожалуйста, есть ли у нее телефон, и соедините меня.

С е д л а к о в а. Телефон есть. (Набирает номер.)

Все ждут.

Занято.

Ш е ф-р е д а к т о р. Наберите еще раз.

Седлакова набирает.

(Понимает, что соединение состоялось.) Разрешите. Алло, мадемуазель Роганова?

Все напряженно вслушиваются.

Ш е ф-р е д а к т о р. Это из «Вечернего телеграфа», шеф-редактор… Да. Как поживаете? Недурно, а? От успеха к успеху?.. Поздравляю, все прекрасно, не так ли?.. Да, иногда получаешь возможность заглянуть в жизнь поглубже. Простите, что беспокою, но дело очень серьезное. Вчера вы стали свидетельницей сцены в квартире редактора Ланды — расскажите, пожалуйста, что вы об этом знаете. (Слушает.) Да, пан Воцел. (Слушает довольно долго, переводит взгляд с одного из присутствующих на другого.) Но все-таки могли бы вы мне сказать… (Слушает.) В другой комнате? (Взглядывает на Воцела.) Вам это неприятно? Понимаю. Не желаете иметь с этим ничего общего? Но… Впечатление ненормального? Гм. (Колеблясь.) Значит, вы полагаете, что это неправда?

Ланда явно чувствует облегчение.

Вы в этом уверены?.. Гм. Сердечно благодарю за информацию. Еще раз — извините. (Кладет трубку.) Вы слышали, пан Воцел? Нелли Роганова ни о чем не знает, произошел какой-то спор, по поводу чего, ей не известно, скорее всего, из-за денег. И вы произвели на нее впечатление человека, который не прав. Ни о чем не знает и не желает иметь с этим ничего общего.

Ланда лихорадочно размышляет о чем-то, он очень взволнован.

В о ц е л. Она просто выгораживает Ланду. Потому что я накинулся на нее.

Ш е ф-р е д а к т о р. Вы на нее накинулись?

В о ц е л. И сказал ей в лицо все, что о ней думаю, сказал, что она такая же, как Ланда, что она…

Л а н д а (встает). Разрешите и мне несколько слов?

Ш е ф-р е д а к т о р. Пожалуйста.

Л а н д а. Извините, но я начну издалека… Иначе нельзя. Мы с паном Воцелом вместе учились в школе. В молодости получали одинаковые впечатления, росли в одной и той же атмосфере…

В о ц е л. Неправда!

Л а н д а. …таким образом, наше мироощущение было во многом родственным. В шестом классе Воцел ушел из гимназии, и мы увиделись вновь примерно год назад…

В о ц е л. Ложь! Я пришел к нему две недели назад.

Ш е ф-р е д а к т о р. Обождите, пусть говорит.

Л а н д а. …когда он пришел пожаловаться, что остался без работы. Потом он заходил еще несколько раз. Я рассказывал ему о своем новом романе, над которым как раз работал, и мы вспоминали молодость. И вот теперь, недели три назад, Воцел принес мне рукопись своего романа, и, когда я его прочел, я был потрясен. Все, что я ему рассказывал, все мотивировки, взятые мной из времен нашей молодости, течения того времени, эмоциональный настрой — все, о чем я с ним говорил, было там отражено в его манере, но перспектива и посыл были мои…

В о ц е л. Как можно так лгать? Ты же лжешь, изворачиваешься…

Ш е ф-р е д а к т о р. Подождите, пусть договорит. Потом вы ему ответите.

Л а н д а (успокоился; с чувством собственного достоинства). Пан шеф-редактор, это был найденный мной материал, обработанный по моей же собственной подсказке. Это была полная аналогия моей работы, кое в чем отличавшаяся, но все же выросшая из моего посыла. Пан шеф-редактор, когда эта тема пришла мне в голову, я плакал. (Изображает растроганность.) Сегодня я, конечно, не в той ситуации, но и я когда-то не имел на ужин, и я переживал нищету безработного… (Подскакивает к столу, выхватывает из ящика номер газеты.) А вот зародыш моего произведения — статья о безработных, которую вы, конечно же, отлично помните, статья, где излагается все то, что я потом рассказывал, вся голая истина, которую — по-дилетантски, конечно, — использовал и Воцел…

В величайшем волнении Воцел вскакивает, выхватывает из кармана револьвер и прицеливается в Ланду. Шеф-редактор и Седлакова смотрят на Ланду и не замечают этого. Ланда, с вытаращенными глазами, встает, шатается, опрокидывает стул. Воцел приближается к нему, держа в руке наведенный на него револьвер. Ланда взвизгивает. Шеф-редактор и Седлакова оборачиваются и понимают, в чем дело. Шеф-редактор кидается к Воцелу, но в этот момент Воцел нажимает на спусковой крючок. Курок щелкает, но выстрела нет.

Л а н д а (орет). Помогите! Помоги-и-ите!

Воцел хочет снова нажать курок, но подоспевший шеф-редактор бьет его по руке, и револьвер стреляет в пол. Борьба. Распахивается дверь, и вбегает в ы п у с к а ю щ и й. Оглядевшись, он кидается к Воцелу и вырывает у него револьвер. Воцел не сопротивляется, но свободной рукой успевает ударить Ланду по лицу. Повторить удар ему не удается: выпускающий выкручивает ему руку.

Л а н д а (орет). Это псих! Он хотел меня застрелить! Отправьте его в сумасшедший дом! (Отирая пот, добирается до стула.)

В ы п у с к а ю щ и й (Седлаковой). Что случилось?

С е д л а к о в а. Этот человек хотел застрелить пана Ланду.

Ш е ф-р е д а к т о р (закрывает дверь, затем поворачивается к Воцелу, которого держит выпускающий). Почему вы хотели его застрелить? Он сказал правду? Хоть частично?

В о ц е л (тяжело дышит, от волнения почти не может говорить). Лгун, он все исказил… Он не только украл мой роман — он крадет и мою молодость… Ведь он обо всем этом прочел только в моей рукописи… (Яростно.) Как можете вы взывать к своему детству — ведь это все мои переживания! Моим детством были бедность и нищета, там — истоки всей моей жизни, а его детство было другим. Он жил хорошо, ему завидовали — так хорошо он жил. Он уже тогда угнетал и насильничал, так что кража моего романа — прямое продолжение. Это вор и комедиант! (Хочет броситься на Ланду, но выпускающий крепко держит его.)

Л а н д а (тяжело дышит, шепчет). Слышите, что несет этот псих? Звоните в полицию или в «скорую помощь»! (Переводит дух.) Дайте воды!

Седлакова подает ему воду, открывает дверь.

Ш е ф-р е д а к т о р (выпускающему). Только без шума. Ни с кем об этом ни слова.

В ы п у с к а ю щ и й уводит В о ц е л а.

С е д л а к о в а. Осторожнее, бедняга еле стоит на ногах. (Уходит вслед за ними, закрывает дверь.)

Ш е ф-р е д а к т о р (поднимает револьвер, осматривает его). И этим он собирался вас застрелить? Это же музейный экспонат. (Оттягивает затвор, заглядывает внутрь.) А знаете, Ланда, вам повезло. Тут есть еще один патрон. Не будь револьвер таким ржавым, он мог бы вас прикончить. (Кладет револьвер на стол.) Кто, собственно, такой этот человек?

Л а н д а (овладел собой, но все еще взволнован). Я же сказал вам — мой бывший соученик. Был безработным, и я его понемножку поддерживал. Мне было жаль его. Но поддерживать его все время я один не мог. Он и покатился с горки. Пока ему в голову не ударило. Скорее всего, нервное расстройство.

Ш е ф-р е д а к т о р. Он действительно принес вам рукопись?

Л а н д а. Да.

Ш е ф-р е д а к т о р. А потом что он с нею сделал?

Л а н д а. Не знаю. Но опубликовать ее он не имеет права. Если он ее где-нибудь издаст, я обвиню его в плагиате.

Ш е ф-р е д а к т о р. Советую вам избежать скандала. Даже если вы правы и выиграете дело, какой-то привкус всегда остается…

Л а н д а. У меня не будет другого выхода. Но он не издаст. Каждому было бы ясно. Когда он принес рукопись, я заглянул в нее и понял, что он по-своему пытается осуществить мой литературный замысел, о котором я ему рассказывал. Очевидно, его привлек материал — в сущности, один и тот же. Я, естественно, вернул ему рукопись, как только разобрался в ней. Тогда-то и начались его нападки, его ярость и все эти скандалы — апогей вы наблюдали сегодня. Это опасный тип, и притом бедняк. Его сломила тяжелая жизнь. Его бы куда-нибудь в санаторий определить.

Ш е ф-р е д а к т о р. Вы не такой беленький, каким хотите казаться, и он не настолько черен, каким вы его рисуете. Но его обвинение потерпело фиаско, и для меня это дело закончено. Это пропащий человек, после всего ему и впрямь место в тюрьме или в сумасшедшем доме. (Тихо.) Пока не существует лечебниц для людей, выжатых жизнью.

Л а н д а. Вот видите, пан шеф-редактор, как трудно мне приходится с этим романом. Этот псих меня чуть не убил. А знали бы вы, с какой радостью я все это писал… Надеюсь, роман заинтересует вас.

Ш е ф-р е д а к т о р. Я смотрел кое-что в верстке.

Л а н д а. Вам понравилось?

Ш е ф-р е д а к т о р. Это я скажу, когда прочту все. Мне кажется, вы примыкаете к популистам{77}.

Л а н д а (пытается улыбнуться). Надо же развиваться.

Ш е ф-р е д а к т о р (иронически). Ну-ну, развивайтесь. (Собирается уходить.) Скандал раздувать не станем. Газете это ни к чему.

Л а н д а. Я только что хотел просить вас об этом.

Ш е ф-р е д а к т о р. Крепко вас зацепило. (Усмехается.) Это вам наказание за грешки с Шевалье и вообще за все обходные тропочки. (В дверях.) Так вам и надо!

Л а н д а (облегченно). И строги же вы ко мне, пан шеф-редактор.

Ш е ф-р е д а к т о р скрывается, сразу же входит С е д л а к о в а.

Что с Воцелом?

С е д л а к о в а (тихо). Я боюсь вас. (Закрыв глаза.) Вы потрясающе лжете.

Л а н д а (грубо). Что с Воцелом?

С е д л а к о в а. Он под присмотром. Совершенно обессилел. Выглядит ужасно. (Смотрит на Ланду.) Но и вы тоже. (Пауза.) Давайте отпустим его домой…

Л а н д а. Да вы что? К психиатрам. Или в полицию. Хотя бы на несколько дней. Ему не вредно побыть там и подольше. Там о нем позаботятся, наконец. (С юмором висельника.) Гонорар за его литературный труд будет ему выплачен в акциях сумасшедшего дома. (Смеется.) Он все-таки свое получит.

С е д л а к о в а (всхлипывает от отвращения). Не говорите так. Вы же не можете этого хотеть. Это было бы убийство. Сперва вы обокрали его…

Л а н д а (поворачивается на стуле, высокомерно). Полегче, мадемуазель, ваши домыслы…

С е д л а к о в а. …потом похороните заживо. Но вы не можете этого хотеть — это было бы уже просто зверство. Отпустите его и дайте ему немного денег.

Л а н д а. Не отпущу и не дам ни гроша.

С е д л а к о в а. Я сама ему дам.

Л а н д а. У вас осталось кое-что от путешествия на Ривьеру?

С е д л а к о в а. Вы!.. (Не может говорить.)

Л а н д а. Как вам будет угодно. Только пациентам сумасшедшего дома деньги ни к чему.

С е д л а к о в а. Вы не посмеете отправить его в сумасшедший дом! Вы этого не сделаете. Я лгала, я покрывала вас…

Л а н д а. Себя вы покрывали…

С е д л а к о в а. Вас покрывала, вас! Но убить его я не позволю.

Л а н д а. Ах-ах, да не влюблены ли вы?

С е д л а к о в а. Вы — животное, если можете так говорить. Вы прекрасно знаете, что я делаю только то, что на моем месте сделал бы каждый. Я не дам убить его!

Л а н д а (повернувшись). Послушайте, чего вы так расстраиваетесь? Я все устрою…

С е д л а к о в а. Вы не отправите его в сумасшедший дом.

Л а н д а. Да поймите вы, что после этого скандала он может попасть либо под следствие, либо в сумасшедший дом. Выбирайте.

С е д л а к о в а. Хорошо, но пусть его потом выпустят.

Л а н д а (пожимает плечами). Сперва он должен там оказаться.

С е д л а к о в а. Ну, тогда пусть — в сумасшедший дом. Но вы его оттуда вызволите. Вы всему виной.

Л а н д а. Это уж не ваша забота, мадемуазель. Видите, чем он кончил. К психопатам, к психопатам, голубок. (Высокомерно.) Кондотьер Ланда не даст себя в обиду!

С е д л а к о в а. Но вы примете меры к тому, чтобы его выпустили.

Л а н д а. Над этим я еще подумаю, мадемуазель. А что, если он за это время и верно свихнется?

С е д л а к о в а. Вы — дьявол.

Л а н д а. Что за мелодрама? Впрочем, это пройдет… Остальное решится само собой…

С е д л а к о в а уходит. Ланда сразу же перестает улыбаться. Секунду сидит неподвижно, переводит дух. Потом берет в руку револьвер, который шеф-редактор положил на стол, осматривает его. Пытается разобрать, но у него не получается. Звонит телефон.

(Продолжая держать в правой руке револьвер, левой берет трубку.) Алло, редактор Ланда у телефона. Алло! Алло!.. Что за шутки? (Кладет трубку, снова осматривает револьвер, усмехается. Взвесив револьвер на руке, несколько раз подбрасывает его в воздух. Начинает смеяться, потом хохочет во все горло и швыряет револьвер в угол. Продолжая хохотать, набирает номер.) Алло! (Хохочет.) Пана директора… Да, пана Негорелова. Алло! (Хохочет.) Да, я, Ланда. Послушайте, Негорелов, крыса вы этакая, я начну кампанию в пользу Рогановой, да, да, все будет в порядке, я из нее сделаю хоть Дузе{78} и Галли-Курчи{79} в одном лице, не сомневайтесь. (Хохочет.) Почему смеюсь? (Хохочет.) Нет, не поэтому, просто у меня превосходное настроение… Да… Отчего? Я только что кончил свой новый роман… Да, прекрасный. О безработном. (Хохочет.) И сию минуту мне пришел в голову потрясающий конец… Какой? Только никому ни слова: алло, понимаете, этот безработный идет в редакцию и стреляет там в редактора. (Бурно хохочет.) Это же будет по-тря-са-ю-щая сцена! (Хохочет.) Алло! Потрясающая! (Продолжает хохотать.)

З а н а в е с быстро падает.