Что такое «не везет»

ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ ДЖУЛЬЕТТЫ (Рассказывает Гена Усов)

Лично я девчонок не люблю. На это есть причина.

Мой двоюродный брат Борька кончал строительное ремесленное училище, и на практику его отправили в Таганрог. Из лагеря меня попросили. Бабушка не хотела, чтобы я все лето подметал клешами мостовую, и упросила Борьку взять меня с собой, на практику.

— Поезжай, отдохни, — сказала бабушка на вокзале, — уж осенью я тобой займусь серьезно.

Истинная же причина моего отъезда осталась для нее тайной.

Так я оказался в Таганроге. Там и началась моя нелюбовь к девчонкам.

Мы штукатурили новые пятиэтажные дома. Штукатурить — это не то, что уроки делать, тут не соскучишься. А после работы бегали к морю.

До чего там море мелкое! Уходишь далеко-далеко, вода теплая, песок на дне — паркет. Бредешь, бредешь… Бегут кольцами волны, исчезают вдали. Вокруг тихо, так тихо, что в ушах пусто. Можно часами стоять и чувствовать внутри пустоту. Забываешь даже про все на свете.

Мы и не заметили, как ребята оделись и ушли с пляжа. Тоже пижоны, подождать не могут. Остался я с Борькой один. Напялил рубашку и брюки, трусы даже отжимать не стал, и так высохнут.

Надо бы поесть, но не хотелось. Борька купил мне в киоске два стакана газировки, сел на скамейку и стал книжку читать. Неинтересная, я такие в руки не беру. Пошел чаек глядеть.

Долго солнце не садилось. Оно горячее, будто кусок металла раскалили добела. Сейчас море зашипит, как только солнце его коснется. Но солнце тихо исчезло, и море не зашипело. Я еще тогда подумал, что это не море. Просто положили зеркало, вот оно и блестит между берегов.

Стало темнеть. Вижу: остался я на целом пляже один, один до самого горизонта, даже страшно стало. Побежал к Борьке — рядом с ним сидит девчонка. Сел я на край скамейки, будто чужой, смотрю прямо в море. Если Борька захочет, чтобы я оказался его братом, сам скажет.

Когда она появилась?.. Сидит и посматривает на него. Плечи у нее загорелые еще больше, чем у меня. Юбчонка широкая, в разноцветную клетку, торчит во все стороны.

— Я целый день на солнце, а никак дочерна загореть не могу, — говорит Борька.

— Просто у меня кожа смуглая, — отвечает она, — а у тебя нет.

И улыбается. Сама в глаза ему глядит, будто больше не на что смотреть. Сидят и сидят, больше молчат, чем говорят, но с места не двигаются. А Борька обещал в кино меня повести на сеанс, на который дети не допускаются. У меня кончики пальцев от обиды закололо: я кулаки незаметно сжал, чтобы не волноваться. Так я закаляюсь.

— Тебя как звать? — спрашивает Борька.

— Меня? Джульетта…

Джульетта… Может, она из кино?

— А тебя, — говорит, — я знаю, как зовут. Ромео, да? Угадала?

— Еще как угадала! — засмеялся брат.

Так она Борьку и звала — Ромео. А по-моему, Борьке с настоящим Ромео и рядом стать нельзя. И ростом он ему под мышку, и вихор, сколько ни слюнявь ладонь, торчит. На брюки лучше не глядеть. Последний раз гладили на фабрике, когда шили. А самое главное — шпаги нет! Так я ему после и сказал. Борька меня за это чуть не ударил. «Ты, — говорит, — ревнуешь меня к ней». Это значит, я вроде бы хочу, чтоб мы были вдвоем, без нее. Мне-то что! Я бы и сам устроился, но не велели от него отставать. А что он урод, это факт.

Джульетта — другое дело! Очень красивая. Лучше, чем в кино. И язык у нее подвешен… Борьку легко заговаривает. Он ей едва успел про свое детство рассказать, а она ему и про класс, и про всех девчонок и ребят, кто с кем дружит, кто в кого влюблен, кто поссорился, и про учителей.

— Слушай, — говорит Борька, — а родители о тебе не беспокоятся?

— Нисколько, — отвечает она. — Я их давно перевоспитала, они у меня были старомодные.

Захохотала и прибавляет:

— Проводишь меня домой? А то я одна боюсь поздно ходить.

Долго мы до ее дома шли. Они впереди, я за ними, так, чтобы она не догадалась. Улица Гегеля, дом 6. Я еще запомнил: Гегель — это как Гоголь, только лично мне менее известен.

Потом они возле калитки ходили. Шаги у нее маленькие, он шагает раз, а она два. Он раз, а она два. И молчит… Там как раз фонарь. Их вижу, они меня — нет. Я за палисадничком спиной к забору прижался.

— Ну, пока, — говорит она.

Это когда они в четвертый раз возле ее калитки остановились. Протягивает Борьке руку.

— Завтра придешь на то же место, Ромео? — спрашивает.

— Приду, — шепчет Борька.

— А кто это за тобой ходит?

— Брат.

— А, брат… Симпатичный… Только ты его с собой не бери. Пусть сам гуляет, ладно?

— Ладно.

И убежала.

Распоряжается так, будто Борька не мой брат, а ее!

Зачем ему завтра приходить, когда они обо всякой ерунде разговаривают? Если бы, например, на лодке покататься… Или в пещеру сходить… Я, выходит, вообще никто, должен отдельно гулять? А если я чего-нибудь натворю?

Утром с моим братом что-то случилось. Штукатурит кухню в однокомнатной квартире на третьем этаже и все время насвистывает. Я ему раствор в ведре мешал, и он мне за целый день ни разу по шее не дал. Переставал свистеть только, когда хлопала дверь. Значит, мастер пришел проверять качество. Качество есть, но лучше все же не свистеть.

С работы Борька отпросился пораньше, забежал в парикмахерскую, подстригся. И меня заодно подстригли. Потом в общежитии снял спецовку, надел чистую зеленую ковбойку и показал пальцем на кровать:

— Отсюда никуда не уходи. Скоро приду. А если задержусь, все равно сиди на месте. Понял?

— Понял. А то под дых…

— Верно! — сказал Борька и убежал.

Я сидел-сидел, и стало очень скучно. По радио всякую дрянь передавали — и то слушал. А когда комната стала серой, не выдержал. Вышел на улицу, иду. До конца улицы дошел. На трамвай сел, два раза от круга до круга проехал. Потом кондукторша меня ссадила:

— Иди ты, сынок, спать! Темно уже.

Пришел я в общежитие так поздно, что даже Борька был дома. Как он со мной обошелся, это никакого интереса не представляет. Он все может, потому что старший брат, хотя и двоюродный.

— Гена, — говорит, — запомни! Больше один не останешься!

Но я понял, что в душе у него поют соловьи, прямо заливаются. Наверно, опять по улицам ходили туда-сюда. Лучше бы на трамвае катались.

К концу работы мастер попросил меня сходить за сигаретами. Несу их — кто-то меня окликает:

— Мальчик, ты брат Ромео?

Гляжу, Джульетта, только в другой юбке, белой с картинками. Еще красивее.

— Ну и что, — говорю, а сам картинки на юбке разглядываю: там человечки бегают, кто вверх головой, кто вниз. — Только он вообще-то не Ромео: Борькой его зовут.

— Ну, пускай Борькой. Передавай ему привет.

— Ладно, — говорю.

И бегу скорей обратно, а то мастеру курить нечего.

Отдал сигареты, небрежно так бросил Борьке:

— Я, между прочим, кое-кого сейчас видел.

Борька покраснел.

— Ну и что?

— А то, что она привет тебе передает и советует со мной побыть, а то мне скучно одному целый вечер…

— Не, в чем дело, серьезно? — спросил Борька и еще больше покраснел. — Ты спросил?

Я не спросил, а сразу понял, что он влюбился по уши. Ну что ж? Так и быть, пускай она дружит с нами.

До конца смены мы не разговаривали. Потом пошли домой, и Борька опять быстро мылся и чистился.

— Ты чего ж, пойдешь все-таки?

— Надо!

Я не хотел идти на море, но братан сдавил мне плечо и кротко сказал:

— Гена!

Это означало, что бабушка меня одного оставлять все-таки не велела.

На пляже он, конечно, остался сидеть на скамейке. А я вокруг ходил. Тут рядом в море, возле берега, торчит скала. А на ней площадка такая плоская. Я давно ее заметил, на ней загорать здорово.

Ботинки сунул под камень и полез. Взобраться на скалу без лестницы можно только по скошенному краю со стороны моря. Зато влезешь — перед тобой целое небо. Хоть взлетай. Если, конечно, можешь.

Не раз я лежал тут на горячих камнях и думал. Почему все люди делятся на тех, кто на звезды смотрит, и на тех, кто в землю? Вот я, например, очень звезды люблю, может, это и глупо. Чем темнее, тем звезд больше. Появится новая — и тут же начинает мигать. А вон еще… Счастливые люди астрономы: никаких забот, лежи себе под телескопом и гляди на небо. Но не могут же все в небо глядеть. А кто штукатурить будет?

Лежу, сосу леденцы, которые по дороге с Борькой купили, гляжу на воду и ни о чем не думаю. Вернее, думаю о чем-то, но не знаю о чем. Вроде как обо всем: лежал я, лежал, скучно стало. А он все сидит на скамейке, даже не купался.

Уже и солнце село за море. Борька лег на скамейку: все равно никого на пляже нет. Лежит и тоже смотрит на звезды.

Я огляделся. Далеко, у самого выхода с пляжа, слышу смех. Борька сразу вскочил, заправил ковбойку в брюки и опять сел. Смотрю: наша Джульетта и какой-то парень. И она держит его под руку. Видали? Может, брат? Но кто же с братом гуляет под руку?

Голоса совсем стихли, а потом опять стали громче, и шаги слышно. Видно, дошли до конца пляжа и возвращаются.

— Джульетта! — тихо позвал Борька, когда они поравнялись со скамейкой.

Она вздрогнула, остановилась.

— А, Боря… — сказала как-то нехотя. — Ты что, купаешься?

— Конечно. А ты?

— А я вот гуляю…

— Ну, пока! — заикаясь, сказал Борька и сделал несколько шагов к ней.

— Да с чего ты взял, что я Джульетта? Меня Ниной звать… Глупый, ей-богу!.. Что, шуток не понимаешь?

— Шуток? — пробормотал Борька. — А я думал…

— Слушай, друг, — сказал Борьке парень и положил руку на плечо. — Чего пристаешь к чужим девочкам? Проваливай-ка отсюда, пока не схлопотал.

Она отошла немного и засмеялась.

Борька скинул его руку; и я думал: сейчас врежет парню — и все. А брат не стал. Отвернулся и пошел. А они в другую сторону.

До чего мне стало обидно за него! Не надо было ему встревать в разговор, а надо было драться. Я бы ему помог.

Щеки мои горели от стыда за то, что мой брат глупый. Хорошо еще двоюродный, а не родной. И таким паспорт дают? Но и я тоже хорош. Он там один, а я разлегся на скале и леденцов ему не оставил.

Я полез со скалы. Повис на руках и нащупал выступ. Переступил на него, ноги сорвались, а я рухнул. Хлюпнула вода. Стало очень больно, хоть кричи. А потом не помню: видно, потерял сознание.

Когда пришел в себя, Борька нес меня на руках. Азовское море хорошее, не даст погибнуть человеку. Нога ноет. Мокрая рубашка противно липнет к спине, со штанов текут струи. А Борька плачет, слезы капают мне на шею.

У выхода с пляжа мы напоролись на милиционера.

— Противное дело, — сказал врач «Скорой помощи», морщинистый старичок в золотых очках, — растяжение связок. У тебя нога здоровая?

— Да нет, я ее еще под Новый год на коньках растянул.

— Теперь похромаешь неделю, а то и две. Где это ты так?

— Со скалы сорвался, — буркнул я.

— Что же ты там делал, на скале?

— Загорал.

— Это на ночь-то глядя? Ах, ты!.. Ну и молодежь пошла…

Нога у меня ныла, и я напряг всю волю, чтобы не думать. Если не думать, легче. Борька сидел возле моей кровати и молчал.

— А ботинки-то мои на пляже остались, под камнем, — сказал я.

Он ничего не ответил. Он тоже волю напрягал, чтобы не думать.