Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Глава 8

В некотором смысле зёрнышки апельсина помогли. Они стали последним штрихом нереальности. Невозможно ощутить подлинную трагедию смерти в мире, где рисуют пляшущих человечков, угрожая убийством, и посылают с особым гонцом высохшие зёрнышки апельсина. Теперь Морин могла излагать лейтенантам весь ужас пережитого ей так спокойно, словно рассказывала странный сон, приснившийся ей прошлой ночью.

История эта была в основном такой, какой она рассказала её впервые, только что придя в сознание. Самые ловкие вопросы Финча не смогли дать никаких существенных подробностей. Наконец, её отпустили, и она вернулась под руководством сержанта в гостиную, где и просидела терпеливо до трёх часов ночи.

Эти два часа были адом. Присутствие сержанта – этого солидного, пожирающего леденцы символа подозрения, нависшего над всеми ними, – болезненно мешало разговору. Одного за другим "Иррегулярных", мистера Вейнберга и даже миссис Хадсон отводили к Финчу. Один за другим они возвращались – миссис Хадсон в слезах, мистер Вейнберг с национальными стонами, Харрисон Ридгли в состоянии дрожи, походившей на преждевременное похмелье, Дрю Фернесс несколько потрясённый, а трое старших "Иррегулярных" – невозмутимыми и проявляющими лишь определённый абстрактный интерес к преступлению как таковому.

Джонадаб Эванс, единственный из всех, прокомментировал свою беседу.

– Мне нравится наш лейтенант Финч, – объявил он. – Может быть, эта трубка просто напоминает мне доброго друга в Миссури, но готов поклясться, что этот человек – соль земли. Думаю, мы в хороших руках.

Последовавшее за его ремаркой молчание могло значить что угодно.

Наконец, где-то в десять минут четвёртого, Финч сам появился в комнате вместе с Джексоном.

– На сегодня мы закончили, – сказал он. – Мне нужно поспать, прежде чем я начну куда-то двигаться Вы, конечно, все понимаете, что остаётесь здесь.

– Здесь? – вскричал мистер Вейнберг.

– Почему нет?

– Почему? Он спрашивает меня! Почему? Один день без меня, и где "Метрополис-Пикчерз"? Капут!

– Он прав, лейтенант, – вставила Морин. – Завтра мы должны вернуться на студию, хотя одному Богу известно, в какой форме мы будем.

– Если бы я попытался остановить вас, – размышлял лейтенант Финч, – юридический отдел мистера Вейнберга быстро доказал бы, что у меня нет на это никакого права. Да, вы прямые свидетели; но при нынешнем положении вещей мне сложно было бы доказать в суде, свидетели чего вы. Вот в чём кто-то был умён – быть может, не слишком умён, но сейчас не время разбираться, где была ошибка. Ладно, вы двое можете идти, но, конечно, вы понимаете, что останетесь под наблюдением. Все остальные живут здесь, не так ли? Это упрощает дело. Я оставляю тут в доме сержанта Ватсона.

Волна чистого удовольствия прокатилась по всем присутствующим. Никто так и не разразился смехом, но веселье было бы очевидно для куда более тупого человека, чем лейтенант Финч.

– В чём шутка? – потребовал он.

Наконец, доктор Боттомли издал смех, который долго сдерживал.

– Это слишком прекрасно, лейтенант. Вот все мы, любители криминалистики и преданные почитатели Учителя Холмса. Каждый из нас, вне всякого сомнения, воображает, что сможет раскрыть это преступление; а главной его потребностью будет конфидент, Ватсон. И, ад и смерть, сэр, ведь вы предусмотрительно снабжаете нас таковым!

– Всё это совсем не так забавно, – покачал головой Финч. – Он здесь по очень насущной причине и не забывает это. Возможно, увидимся завтра, так что всем доброй ночи – насколько от неё ещё что-то осталось. – Он повернулся в дверях. – Кстати, мисс О'Брин, я, наконец, вспомнил тот лимерик целиком. Он звучит так:

Жил старик с сединой в бороде,

Восклицавший весь день: "Быть беде!

Две вороны и чиж,

Цапля, утка и стриж

Свили гнёзда в моей бороде!^"[52]

– Доброй ночи! – заключил он.

Лейтенант Джексон задержался.

– Вы уверены, что все хотите лечь спать? – спросил он.

От лица присутствующих выступил доктор Боттомли.

– Если вы имеете в виду то, что я думаю, лейтенант, – то есть, если вы хотите обсудить это дело с нами, ответ таков: мы ваши, пока утро, рыжий плащ накинув, не ступит по росе восточных гор[53]. Короче, вперёд.

– Миссис Хадсон, – взмолилась Морин, – будьте добры, не могли бы вы принести кофе и, может быть, немного бутербродов или вроде того? Не беспокойтесь о диетологии; просто дайте нам что-нибудь, чтобы мы могли продолжать.

– Моя позиция в этом деле, – объяснил Джексон, пока они ждали освежающего угощения, – чертовски противоречива. Официально я никто – просто ещё один из вас. В действительности, Финч более или менее оказывает мне доверие. Теперь я не собираюсь нарушать это доверие, но хочу немного поработать сам. Я намерен задать вам несколько вопросов, а в ответ на ваши сведения я дам вам такую дозу информации по делу, какую только могу на законном основании. Сделка?

– Призвать ли мне к поднятию рук? – вопросил доктор Боттомли. – Нет, думаю, едва ли в этом есть нужда. Взгляните на эти нетерпеливые лица, сияющие от мысли, что получат дозу. Мрмфк. Палите в любой момент, Джексон.

– Хорошо. Первый вопрос таков: знает ли кто-нибудь из вас что-нибудь о женщине по имени Эми Грант? Нет? Хорошо, а знаете ли вы что-нибудь о женщине по имени Рэчел?

Этот, казалось бы, серьёзный вопрос, вызвал веселье, не уступавшее тому, что спровоцировало имя сержанта Ватсона.

– Простите, лейтенант, – фыркнул доктор Боттомли, – но мы не можем не думать об этом. Полагаю, дальше вы нам скажете, что её имя было недописано на стене кровью жертвы.

Обычно столь приятное лицо Джексона сузилось.

– Будь я проклят, если понимаю, что тут забавного. Именно это я и хотел вам сказать.

Возник неловкий момент.

– Трудно сказать, – заметил Боттомли, – делает ли это всё серьёзным или лишь ещё более забавным. Помилуйте, лейтенант, вы не помните "Этюд в багровых тонах"?

Лицо Джексона начало проясняться, а затем покраснело.

– Я знал, – пробормотал он, – что в этом что-то такое было. Что-то щёлкнуло у меня в голове, но я не...

Джонадаб Эванс листал "Полного Шерлока Холмса".

– Большую часть моей жизни, – проговорил он, – я дорожил этими приключениями, и теперь призываю благословение всех подобающих богов на господ Даблдея и Дорана за то, что они сделали их столь удобно доступными под одной обложкой. Теперь, наконец, решена традиционная проблема необитаемого острова. Кому придёт в голову взять с собой Шекспира или Библию, когда в этой одной книге... А! – прервался он. – Ну вот: "В этом углу от стены отстал большой кусок, обнажив жёлтый квадрат шероховатой штукатурки. На ней кровью было выведено RACHE". А затем Лестрейд объясняет: "Убийца – будь то мужчина или женщина – хотел написать женское имя "Рэчел", но не успел докончить, наверное, что-то помешало. Попомните мои слова: рано или поздно выяснится, что тут замешана женщина по имени Рэчел".

– Смейтесь сколько угодно, мистер Шерлок Холмс", – по памяти процитировал Харрисон Ридгли. – "Вы, конечно, человек начитанный и умный, но в конечном счёте старая ищейка даст вам несколько очков вперёд!" – В его голосе, пока он цитировал, звучали радость, свежесть, почти наивность, столь удивительно далёкие от обычного его усталого цинизма.

– И, конечно, вы помните результат, лейтенант, – заключил доктор Боттомли. – "Rache – по-немецки "месть", так что не теряйте времени на розыски мисс Рэчел".

Джексон кивнул.

– Я был прав, – сказал он. – Это я и говорил Финчу: всё это дело связано с Холмсом. Иначе и быть не может. И если я представлю все эти маленькие детали совету экспертов, они дадут нам нити, о которых мы сами и не догадались бы. Он не так обрадовался этой мысли, но сказал мне продолжать в свободное время и сообщать ему всё, что я узнаю.

И в этот момент впервые заговорил сержант Ватсон:

– Это немецкое слово, да? Ну, тут только один немец.

– Мой дорогой Ватсон, – улыбнулся Отто Федерхут; ему первому представилась возможность произнести фразу, так соблазнительно трепетавшую на пяти языках с того момента, как они узнали имя сержанта. – Это элементарно. То, что я единственный – не буду говорить "немец", несмотря на аншлюс, но единственный носитель немецкого языка, то, что я говорю по-немецки, означает, что я менее всего склонен буду так уличать себя. Более того, это явно пародия на знаменитый отрывок из "Этюда в багровых тонах", и каждый здесь, как вы уже заметили из их цитат, прекрасно знаком с этим словом из данного источника. Кстати, Ватсон, – не удержался он и добавил, – у вас всё побаливает сердце с тех пор, как вы бросили курить?

– Не-а, – сказал сержант, – совсем не... Эй! Что такое? Откуда вы знаете про моё сердце?

– Позвольте мне, – лениво прервал Ридгли. – На правой руке сержанта видны обширные, но почти полностью выцветшие пятна табачного пепла. Он поглощает ненормальное количество сладостей. Для мужчины его возраста, телосложения и профессии проблемы с сердцем служат наиболее вероятной причиной отказа от курения. Я верно проследил ваши дедукции, Федерхут?

– Вполне, Herr Ридгли.

Оба с притворной вежливостью раскланялись, доктор Боттомли слегка поаплодировал, а сержант в замешательстве нашёл убежище в очередном леденце.

В этот момент прибыли кофе и бутерброды.

– Не присядете с нами, миссис Хадсон? – спросила Морин. – В конце концов, вы тоже, знаете ли, в этом замешаны.

– Едва ли я думаю, что должна, благодарю вас, мисс О'Брин. В конце концов, знание того, как удержаться на своём месте, это, можно сказать, краеугольный камень домашнего успеха.

– Как мог бы сказать удалившийся лейтенант, – пророкотал доктор Боттомли, – "лошадиные перья!" Мрмфк. Ибо Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, когда убит один славный муж, и никто не предстал на суд[54]. Последняя строчка слабовата, но третья мне нравится. Садитесь, миссис Хадсон, а вы, лейтенант, приступайте к вопросам.

– Не-ме-ле-на, – пробормотал Джексон сквозь бутерброд с ветчиной. – А теперь... – проговорил он уже отчётливее, отхлебнув кофе (который, по его оценке, сотворил чудо с миссис Хадсон), – а теперь я хотел бы показать вам некоторые другие улики и посмотреть, связаны ли и они с сагой о Холмсе. Сержант! Финч... – пояснил он, пока Ватсон приносил то, в чём все они узнали портфель Уорра, и извлекал его содержимое на стол, – Финч согласился оставить их здесь, на попечение Ватсона. Моё положение не позволяет оказывать мне такое доверие.

Улики лежали в следующем порядке – один белый конверт, пять зёрнышек апельсина, визитная карточка с закорючками, крошечный осколок стекла, узкий лоскут чёрной ткани и серия фотографий.

Для начала Джексон взял визитную карточку.

– Об этом я немного знаю. Герр Федерхут сообщает мне, что она составлена шифром из рассказа о "Пляшущих человечках" и гласит: "Стивен Уорр, выстрел отменил тот договор".

– Момент, – проговорил австриец. – Могу я ещё раз взглянуть на эту карточку? Благодарю вас. – Он ещё раз изучил пляшущих человечков. – Да, – задумчиво проговорил он. – Я подумал, что в памяти шевельнулась какая-то струна, и оказался прав.

– Что такое? Вы ошиблись в расшифровке?

– Нет. Дело не в этм. Просто, – повернулся он ко всей группе, – вы помните, что в оригинальном шифре из пляшущих человечков не было буквы "Ы". Слово "выстрел" требовало найти такую букву. Этот новый символ – человек на полпути к кувырку, опирающийся на одну руку. Не напоминает ли вам это...

– Конечно, напоминает, – тут же ответил доктор Боттомли. = Это подпись Дерринга Дрю.

– Дерринга Дрю? – озадачился лейтенант Джексон.

– Ваш брат, – подсказала Морин. – Великая роль Пола.

– Мой герой, – нерешительно пояснил Джонадаб Эванс. – Видите ли, когда достопочтенный Дерринг совершает какой-нибудь поистине выдающийся подвиг, он всегда оставляет на месте преступления пометку для сержанта-инспектора Пипскика. Он рисует человечка и пишет рядом с ним своё имя – вот так. – Джон О'Даб потянулся за листком бумаги и торопливо начертил:

– Хм. – Джексон сравнил рисунок с карточкой. – Да, это тот же значок, что и "Ы" в послании. Полагаю, человек, пытавшийся придумать новую фигурку, скорее всего...

– Вздор и чепуха, лейтенант, – прервал Боттомли. – Если вы пытаетесь обвинить Эванса, это чушь. Любой из нас мог подумать об этой фигурки – все мы читатели Дерринга Дрю. Как и любой посетитель любой библиотеки, не говоря уже о стаях видевших вашего брата в этой роли на экране.

– Возможно, – признал Джексон. – Но я тоже видел Пола в этой роли, и я не помню кувыркающегося человечка.

– В адаптации пришлось сделать некоторые правки, – произнёс мистер Вейнберг, стараясь не смотреть на Джона О'Даба.

– Понимаю. Но вернёмся к карточке. Федерхут, вы хотели мне кое-что рассказать и об этом имени. Талипес Риколетти для вас что-нибудь значит?

Полуозадаченное озарение осенило все пять лиц.

– Да, но только "Риколетти", – проговорил Федерхут. – Вы знаете, Herr Leutnant, сколько Ватсон упоминал неописанных им историй. "Второе пятно", полагаю, единственный эпизод, сперва упомянутый и лишь потом описанный.

– Хотя с любопытной путаницей во времени, – пожаловался доктор Боттомли, – и с полным забвением ролей, обещанных месье Дюбюку из парижской полиции и Фрицу фон Вальдбауму, известному специалисту из Данцига.

– И всё же, Herr Doktor, по крайней мере, оно было описано, а остальные остаются для мира тайной, и из них нет более увлекательного, чем то, что упомянуто в "Обряде дома Месгрейвов": "полный отчёт о кривоногом Риколетти и его ужасной жене".

– Погодите, – запротестовал мистер Эванс, – а как насчёт "некоего политика, маяка и дрессированного баклана"?

– И Исидора Персано, – мечтательно добавил Дрю Фернесс, – которого однажды нашли обезумевшим со спичечной коробкой в руках, содержавшей различные виды червей, неизвестных науке.

– Едва ли дословная цитата, – возразил Ридгли. – В действительности она гласит...

– Джентльмены! – запротестовал Джексон. – Вы можете обсудить эти тонкости позже. Есть у Холмса что-нибудь более определённое насчёт этого Риколетти?

– Ничего, Herr Leutnant, – ответил Федерхут, – кроме этой единственной аллюзии – самая прискорбная лакуна во всей мировой литературе.

– И даже его имени не упоминается?

– Даже его.

– Тогда что означает этот Талипес?

– Это, сэр, – проговорил доктор Боттомли, – сама простота. "Talipes" – это новолатинское слово, используемое в хирургии, чтобы описать деформацию, известную как косолапость.

– И это возвращает нас туда, где мы были. Разве что это может указывать на медицинские познания?

– Лейтенант! Это то же самое, что и немецкое слово или закорючка Дерринга Дрю. Как указал Федерхут, никто не станет подписывать преступление частицей своих специальных знаний. Кроме того, какие у нас есть доказательства того, что пляшущие человечки и визитная карточка имеют отношение к убийству?

– Никаких, – признал Джексон. – Но совпадение может зайти слишком далеко. Теперь, что касается этих... – Он указал на высохшие семена.

– Пять зёрнышек апельсина! – вскричали "Иррегулярные", словно хорошо тренированный хор.

– Полагаю, – терпеливо проговорил Джексон, – это ещё одна цитата. Продолжайте.

– В 1887 году, – задумчиво промолвил Дрю Фернесс, – в том самом году, когда Холмс раскрыл дело "Общества Нищих-любителей, которое имело роскошный клуб в подвальном этаже большого мебельного магазина", – это достаточно точно, мистер Ридгли?

– Вполне. Я часто задавался вопросом, был ли среди членов этого общества столь исключительно искушённый нищий-любитель, как мистер Невилл Сент-Клер, прославившийся через два года как "Человек с рассечённой губой".

– Возможно, – серьёзно проговорил доктор Боттомли. – Как Тантал сей учёной организации, могу я предложить небольшую монографию по этой теме для какого-либо будущего собрания?

– Вернёмся к зёрнышкам, – предложил Джексон.

– Да, лейтенант. В том же году, – продолжал Дрю Фернесс, – также отмеченном "странными приключениями Грайса Петерсона на острове Юффа" и иными примечательными делами, произошла необыкновенная трагедия с "Пятью зёрнышками апельсина", одно из немних дел, которые Холмсу не удалось привести к удовлетворительному завершению.

– Хорошо. Но являются ли эти семена зёрнышками? Я думал, зёрна – это у пшеницы?

– Признаю, странное использование слова. Иногда так можно сказать о яблочных семечках, но апельсиновые зёрнышки звучат странно. Возможно, это британское значение слова или просто причудливый образец ватсоновского стиля. Да, эти зёрнышки – семечки; и, согласно Американской энциклопедии, с которой консультировался Холмс, они когда-то были предупреждением о смерти в Ку-Клукс-Клане.

Джексон посмотрел на то, что всё ещё считал семечками.

– Конечно, тему с Кланом можно игнорировать. Это не более важно, чем немецкое слово или медицинский термин. Главное то, что это холмсианское предупреждение, которое, подобно сообщению с пляшущими человечками, Уорр так и не получил. Если бы он... Ну, нет нужды в это вдаваться. А это фотографии комнаты, – поднял их со стола лейтенант. – Они показывают положение тела, на которое указывают пятна крови, – и оно прекрасно согласуется с историей мисс О'Брин. Заметьте, никаких следов, кроме неё. Кто бы ни был в этой комнате, он был достаточно осторожен, чтобы не наступить на кровь. Отпечатки пальцев тоже бесполезны. Любой из нас мог невинно оказаться в этой комнате в начале вечера, и большинство их нас были там, когда относили туда Уорра. Единственное место, где отпечатки могли бы помочь, – стены в углу, где должен был стоять убийца, – полностью чисто. Но есть в этих фотографиях немало интересных моментов. Вот слово "RACHE". Над ним, как видите, небольшой скол штукатурки, по-видимому, свежий. В углу, о котором мы говорили, похожая штука. Возможно, что-то произошло, когда декораторы приводили в порядок дом, но я даю вам все детали. А здесь – свежая вмятина в дереве оконной рамы. Теперь, что касается портфеля Уорра: что в нём, по-вашему, было?

– Не думаю, что он был пуст, – предположила Морин. – Конечно, это глупая идея носить с собой совершенно пустую сумку, но теперь меня уже ничто не удивило бы. В любом случае, он не свисал с его руки, Уорр держал портфель так, словно тот немало весил.

– Так и было, – добавил доктор Боттомли. – Я относил его наверх. Не рискнул бы оценивать с точностью до фунта, но скажу, что он был так тяжёл, как будто в нём было четыре-пять книг обычного размера.

– Я так и думал, – сказал Джексон. – В какой-то момент я сам наткнулся на него, но хотел подтверждения. Ну, когда мы нашли его, он всё ещё был тщательно, аккуратно застёгнут, но внутри был только этот лист бумаги.

Это был лист из самого обычного блокнота среднего размера. На нём был аккуратно напечатан список цифр:

20518

25414

25723

20974

25191

25585

22394

25237

– Это, – поинтересовался Джексон, – ещё одна цитата из Холмса?

– Лейтенант! – взволнованно воскликнул Джонадаб Эванс. – Под окном Уорра растут кусты, не так ли?

– Думаю, что да. А что?

– Их осматривала полиция?

– Должна была.

– Но ведь они искали тело, не так ли? Они могли не заметить.... Я сейчас вернусь, – поспешно проговорил он, направляясь к двери.

– О нет! – Сержант Ватсон выглядел решительно.

– Пожалуйста, я...

– Вы могли бы пойти с ним, сержант, – предложил Джексон.

– И оставить вас всех здесь?

– В конце концов, – сказал Джексон, – если только вы не убеждены, что я...

– Окей, лейтенант. Но не нравится мне это.

Тяжёлая поступь сержанта Ватсона проследовала за лёгкими шагами мистера Эванса вдоль по коридору, а затем снаружи дома.

– Что укусило вашего маленького друга? – спросил Джексон, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Если я правильно догадываюсь, – протянул Харрисон Ридгли III, – чрезвычайно логичная и совершенно безумная идея, которая перевернёт всё это дело с ног на голову.

– Не думаю, что я заметил бы перемену, Ридгли. Это дело вроде модернистской картины – тут нет ни единой правильной стороны. Но насчёт этого листа цифр – есть тут какое-нибудь эхо Холмса?

– Возможно, – медленно протянул Отто Федерхут. – Для меня одна из главных причин интереса к Холмсу – использование там кодов и шифров. В "Долине ужаса" есть один код – на сей раз код, Herr Leutnant, – который имеет некоторые черты сходства с этим, по крайней мере, в том смысле, что может быть, вероятно, применён тот же метод решения. Если вы дадите мне время...

Но в этот момент всё внимание отвлекло возвращение Джонадаба Эванса и сержанта Ватсона. Сержант чесал в затылке как человек, знающий, что женщина, на самом деле, не была распилена надвое, и всё же... Мистер Эванс подошёл к столу и добавил свою находку к набору улик.

Это был маленький, очень красивый автоматический пистолет с жемчужной рукоятью. Та была туго обмотана прочной бечёвкой, а на конце двухметровой бечёвки висел увесистый том.

– Дамский пистолет, – ошеломлённо заметил Джексон. – А эта книга – "эйнидж бем-мер"...

– "Einige Bemerkungen", – заглянул через его плечо Отто Федерхут. – Это означает: "Некоторые замечания по проблеме Айрленда, с особым комментариям к теориям Дрю Фернесса".

– "Некоторые замечания!" – презрительно повторил Джексон, взвешивая в руке толстый том. – Так о вас пишут книги, Фернесс? Полагаю, у вас есть экземпляр? Но зачем вам или любому другому человеку в здравом уме привязывать его к хорошенькому пистолетику?

Джонадаб Эванс рассматривал свою находку и сиял от счастья.

– Торский мост, – проговорил он, словно это объясняло всё.