Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Глава 12 Приключение с усталым капитаном, повествование Руфуса Боттомли, д-ра мед.

Будь я проклят, если стану мешать сам себе кипой бумаг. Если я вообще учёный, то я говорящий учёный – из тех, что проводят вечера с товарищами, вооружившись сигарой и пивной кружкой, и живым словом решают литературные, политические и медицинские проблемы мира. Знаю, я прославился как литератор, издав "О. В. П.", – но чёрт меня подери, если я знаю, как я пришёл к тому, что написал эту переоценённую гору жидкой кашицы, вполне здоровой, как медицинское питание, но тщательно переваренной и отрыгнутой для любознательных посторонних. Ещё меньше я понимаю размер моих гонораров.

Это не притворное смирение. Я горжусь собой не меньше, чем мой сменщик на этой трибуне. Я люблю хвастаться своим знанием Холмса, своим знакомством с лирикой времён Реставрации (не говоря уже о другой лирике, не столь традиционной) и, прежде всего, завитком своей эспаньолки и её насыщенно-коричневым окрасом. Я никогда не забуду пинок, который отвесил рекламному агенту, желавшему получить мой отзыв о краске для волос "Коричневая звезда", ибо каждый волосок этой чудесной резвой кущи, леди и джентльмены, естественен в своей красоте.

Выражение ваших лиц напоминает мне, что человек, заранее печатающий свой рассказ, будет, скорее всего, придерживаться, по крайней мере, своей темы. Принимаю ваш негласный упрёк и тщусь пресечь свои скитания. Но ад и смерть, друзья моя! Буква убивает; кроме того, это фантастическое дело уже превратилось в такой запутанный лабиринт обходных путей, что ничто уже нельзя назвать не имеющим отношения к делу вовсе. Меня ничуть не удивило бы, если бы именно тот факт, что моя чудесная борода имеет естественный окрас, и стал тем ключом, что отопрёт всю тайну этой галиматьи. Мрмфк! Но постараюсь быть прямолинеен.

Кажется, я встал в то утро вторым из нашей группы. Собственно говоря, спускаясь по лестнице, я видел, как Дрю Фернесс выходит в парадную дверь, и задался вопросом. Несомненно, сегодня я далеко не в последний раз задался вопросом о Дрю Фернессе.

Звучит зловеще, не так ли? Нагнетание тревоги, угрозы и всё такое. Но это чертовски хорошо послужит Фернессу после того, как он выставил нашего бедного седогривого Федерхута нацистским шпионом прямо-таки великанских пропорций.

Не буду подробно описывать свой завтрак, однако воспользуюсь случаем поздравить миссис Хадсон с её штрейзелем – куском одновременно столь нежным и столь сытным, что... мне недостаёт слов в моей импровизации; я не могу завершить это предложение ни эмоционально, ни грамматически. Но примите, моя дорогая миссис Хадсон, мою глубочайшую признательность. Я сильно подозреваю, что кулинарное мастерство хорошей матери взяло в вас верх над всеми диетическими принципами, преподаваемыми в школах.

Не думая ни о том, чтобы сбежать из-под бдительного надзора в этом доме, ни о том, чтобы отправиться навстречу приключениям, я, позавтракав, вышел из парадной двери. Поступил я так лишь потому, что первая за день сигара всегда вкуснее на свежем воздухе. Но не успел я затянуться хотя бы трижды, как началось приключение.

Начало его было довольно тихим – таким тихим, что душа куда чувствительнее моей едва ли почувствовала бы в утреннем воздухе аромат приключения. По Ромуальдо-драйв шёл мужчина – плотный, хорошо сложенный, примерно моих лет. Увидев меня, он свернул с тротуара и направился по дорожке к двери. Как я уже сказал, он выглядел хорошо сохранившимся, но в то же время прискорбно усталым. Крепкие руки его безвольно свисали по бокам, а ноги тяжело волочились по дорожке.

– Друг мой, – произнёс он, – я заметил, что вы курите сигару.

Нет ничего лучше первой утренней сигары, дабы испытать чувство дружелюбия ко всему человечеству.

– Так и есть, – сказал я. – Хотите присоединиться?

– Нет, – отвечал он. – Но ваша сигара внушает мне надежду. Курящий сигарету всего лишь следует общим условностям, но курящий трубку или сигару любит табак и, следовательно, человек доброй воли.

Мне понравился этот парень. Наконец, я почувствовал, что вот он, человек мне по сердцу.

– Надеюсь, – отвечал я, – что вы не станете судить по размеру моей сигары о степени моей благосклонности. Что я могу для вас сделать?

Он печально взирал себе под ноги.

– Вы можете подвести меня, – проговорил он, – к стулу.

Я провёл его без дальнейших разговоров в комнату и усадил в то великолепно вместительное кресло, что сейчас занимает герр Федерхут.

– Закуривайте трубку, – сказал я, – и разувайтесь.

Эти приказы сломали последние барьеры, что могли ещё существовать между нами. Он благодарно повиновался, и целую минуту мы просто курили в том дружелюбном и непринуждённом молчании, что недоступно трезвеннику вроде профессора Фернесса.

– Я потерялся, – наконец, проговорил он. – Но не говорите мне, где я. Я даже не хочу этого пока знать. Здесь мне удобно, а знай я, в каком направлении лежит моя гостиница, я чувствовал бы себя обязанным отправляться туда. Так что оставьте меня ненадолго в невежестве – и в удовольствии разделять ваше общество.

Я сожалел лишь о том, что час слишком ранний для выпивки, о чём и сообщил ему.

– Предупреждаю вас, – отвечал он, – если вы сможете меня выносить, то я вполне готов остаться, пока время для неё не созреет. Не люблю навязываться таким образом незнакомцу; но встреча с дружелюбной душой здесь, в дебрях Голливуда, заставляет моё сердце радоваться, словно я Стэнли, или, быть может, уместнее сказать – Ливингстон[72].

– Вы давно на берегу? – рискнул я.

– Уже два месяца, как я вышел в отставку, и я уже... но прошу прощения, сэр, откуда вам известно, что я плавал в море?

– Но ведь вы морский офицер, не так ли? Вернее, были им?

– Капитан Фэрдел Эгер, к вашим услугам. Но простите моё естественное любопытство...

– Если вы, сэр, – ответствовал я, – простите мне моё хвастовство. Дедуктивный диагноз был совершенно прост. Ваша осанка, даже в нынешнем состоянии истощения, навела на мысль о состоящем на службе человеке, ведущим крайне регламентированный образ жизни. Ваша тёмно-коричневая кожа указывает, что вы много времени проводите на свежем воздухе. Царапины на чашечке вашей трубки, почти наверняка вызванные использованием металлической крышки, указывают, что вы привычны курить при сильном ветре. Прибавьте, что мне показалось, будто в вашей приволакивающейся походе заметна некоторая лёгкая качка, и сами увидите, что...

– Помилуйте, сэр, – вскричал он, – вы настоящий Шерлок Холмс. – (Моё сердце наполнилось теплотой к нему.) – Никогда бы не поверил, что такое на меня подействует, уж никак этого не ожидал.

– И теперь, – прибавил я, – жизнь на берегу выдалась не столь тихой, как вы ожидали?

Он задумался и вскоре рассмеялся.

– Ха! Понимаю, как вы это проделали на сей раз, – тот порез у меня на щеке. Слишком свежий, чтобы остаться за два месяца с моей отставки, – верно?

– Замечательный ученик, – кивнул я. – Теперь видите, как легко даётся этот трюк, когда его понимаешь?

Но он не объяснил пореза. Вместо этого он бессвязно рассказывал свои морские приключения – все они увлекательны и достойны записи, но ни одно из них, увы, нисколько не пригодилось бы для нынешнего заседания. Когда-нибудь я обещал поведать вам эти истории – "вам", в данном предложении, следует понимать как местоимение чисто мужского рода. Мрмфк.

– Знаете, – внезапно прервал свои рассказы капитан Эгер, – думаю, я сам мог бы попробовать заняться этой дедуктивной диагностикой. Не возражаете?

– Нисколько. Мы всегда поощряем неофитов ступить в этот заколдованный круг.

– Давайте попробуем. – Он выколотил из трубки пепел и снова набил её. – Проблема на две трубки, а? Итак, вы врач – верно?

Я кивнул, довольный и слегка озадаченный.

– Вы тоже на покое. Уже пару лет, сказал бы я. С тех пор немного занимались писательством – и небезуспешно. Я всё верно говорю?

Я дивился, возбуждённый, как литературная дама за чаепитием со знаменитостью, требуя от него объяснений.

– Вся забавность этих фокусов, – пояснил я, – заключается в объяснениях. Любой может сделать чертовски проницательную догадку; лишь неизбежная цепочка доказательств обеспечивает всю игру.

– Боюсь, старина, – рассмеялся он, – при таких способностях наблюдения, как мои, заметишь разве, что у меня одна нога короче другой. Изо всех сил стараюсь её растягивать. Дело в том, что я внезапно узнал вас по фотографии. Видел в "Нью-Йорк Таймс" или вроде того. Вы Руфус Боттомли, да?

Я благодушно признал поражение.

– Смею предположить, теперь вы думаете, что я просто гоняютсь за знаменитостями. На самом деле, я ещё минуту назад понятия не имел, кто вы, – меня просто осенило. Но теперь, когда я знаю... – Его голос затих. За прошедшие минуты тело его утратило прежнюю усталость, зато поразительным контрастом я видел, какие усталые у него глаза и какой усталый дух смотрит из них. – Послушайте, – продолжал он. – Вы, доктора... знаете, я сам не религиозный человек, хотя плавал с ирландцами и испанцами и видел, как это с ними работает. Исповедь, в смысле. И вы, доктора – вы же тоже вроде того, да? В смысле – вроде священников?

Я взял новую сигару.

– Раньше было модно, – проговорил я, – высмеивать Римскую церковь за её исповеди, но, похоже, мир возвращается к этой практике. Боюсь, это потребность расы, и люди будут искать её – хоть в психоанализе, хоть в Оксфордской группе[73]. Католики бывают мудрее, чем может признать хороший агностик-материалист вроде меня.

Он замахал рукой, отбрасывая мои слова столь небрежно, словно они были облачком дыма.

– Мне нужна не теория, доктор, а самая что ни на есть практика. Короче говоря, я хочу говорить и хочу, чтобы вы слушали. Вы ведь привыкли к этому?

Я с созерцательным видом затянулся новой сигарой.

– Почему бы нет? – только и спросил я.

– Хорошо. – Он вновь замолчал, а когда, наконец, заговорил, то голос его изменился. Стал одновременно мягче и напряжённее. – Странное дело, – проговорил он. – Дьявольски странное. И, боюсь, мне нужно больше, чем просто ухо... – Тут он как будто вздрогнул и замолк. – Мне нужен совет. Но сначала выслушайте всю историю; тогда сами сможете судить, что мне нужно.

Я приготовился слушать, поражаясь суровой дисциплине священников. Не есть на протяжении долгих часов перед полуденной мессой кажется мне трудным, но возможным; однако не курить, пока вы слушаете длинный список горестей кающегося, для меня акт сверхчеловеческой жертвы. Однако я вновь отвлекаюсь. Фигурально караю себя и возвращаюсь к нашим баранам. Итак, вот рассказ капитана Фэрдела Эгера, изложенный настолько точно, насколько я способен вспомнить его слова:

"Я познакомился с Питером Блэком в Пномпене. Быть может, вы не слышали об этом месте – мало кто из американцев слышал, – но это значительный город в Индокитае, столица Камбоджи. Я часто встречал его в "Красном Гарри", месте, излюбленном теми из нас, кто предпочитал пинту горького и глоток бурбона черносмородиновому вермуту. Это было лет двадцать назад – вскоре после войны. Я так и не понял, какой национальности был Питер – возможно, как мне казалось, американец, или, скорее, откуда-то из британских колоний, – но у меня сложилось впечатление, что он был в той или иной степени изгнанником с родины. Ему грозило, если он вернётся, обвинение в уклонении от призыва – или что-то вроде того.

Сам я не люблю этого в мужчинах. Я человек действия – или был им – и считаю, что ваша страна имеет право требовать от вас действий в её деле. Но точно я ничего не знал, а Питер был приятным собутыльником.

Вскоре после нашего знакомства Питер Блэк попал в неприятную ситуацию – он занимался контрабандой камбоджийских редкостей без разрешения правительства. Поднялся изрядный шум, и его не мог защитить от французов ни один консул, ведь он так и не признался, в юрисдикции какой страны состоит. Конечный итог вышел весьма забавным – он сумел доказать, что его "редкости" были подделками. Это его очистило, во всяком случае, в глазах французских властей; естественно, они не могли утверждать, что он посягает на государственные привилегии, занимаясь такой торговлей. И, прежде чем иностранные торговцы успели подать против него иски, он исчез.

За последующие десять лет я видел его лишь однажды – на Минданао, на Филиппинах. От нечестного бизнеса он перешёл к теневой политике – каким-то образом запутался в тамошних делах, пытаясь, насколько я смог разобраться, брать деньги и с японцев, и с повстанцев, а также получить немного мелочи, сообщив про кого-то или про всех них военным властям Соединённых Штатов. Когда я увидел его, он был в тюрьме – и был весьма этому рад; он знал, что под замком ему безопаснее, чем на улице, где любая из обманутых им сторон имела на него свои виды.

Позднее я услышал, что его освободили, и он вновь исчез – быть может, навсегда. И снова вспомнил я о нём лишь шесть лет назад. Помните ту шпионскую панику в Зоне Панамского канала? Секретные планы по взрыву шлюзов и всё такое? Ну, я вёз груз из Нью-Йорка на западное побережье Южной Америки. Мы много слышали о шпионах в Колоне – и, честно говоря, команда сильно нервничала. Двое из них оставили корабль – похоже, решили, что нас вот-вот взорвут – бум! – как только мы попытаемся пройти шлюз. Я только посмеялся. Я верил, что наша армия, даже скромный контингент, размещённый в Зоне канала, защитит нас и от худших опасностей. Но меня заинтересовало, что имя Питера Блэка звучало среди имён главных шпионов, представших перед судом.

Прибыв в Панаму, на тихоокеанском краю канала, мы услышали больше. Питер Блэк сбежал – при помощи некой невероятной уловки, заставлявшей предполагать, что, будь в его уме хоть одна честная мысль, этот человек мог бы пойти по стопам Гудини. Я не удивился; Питер, как вы могли и сами догадаться, умел твёрдо стоять на ногах. Но удивился я, когда в дне пути от Панамы усшыла, что у нас на борту безбилетный пассажир.

Вы, конечно, видите, как развивается история, и можете догадаться, кем был этот безбилетный пассажир. Но можете вы, наверное, и представить то изумление, с каким я поднял в своей каюте взгляд от карт прямо на худое и сильно постаревшее лицо Питера Блэка.

Быть может, в тот момент я должен был немедля принять меры, вернуться в Колон и передать Питера военным властям, от которых он бежал. Но потеря минимум двух дней вкупе с двойной оплатой за проход по каналу едва ли обрадовали бы нью-йоркскую контору. Я подумал, что вполне безопасно будет передать его американскому консулу в Гуаякиле, первом нашем порту. В Эквадоре у власти было тогда дружественное правительство; экстрадиция не вызвала бы трудностей.

По крайней мере, так я успокаивал свою совесть. Отчасти правда, полагаю, состояла в том, что я вновь был рад увидеть Питера; будучи негодяем, он был и чертовски интересным спутником. Я сделал его своим личным пленником, держал его при себе большую часть времени, однажды ночью даже здорово напился с ним, на всякий случай выставив снаружи каюты охрану.

Именно в ту ночь он поведал мне единственные подробности его прошлой жизни, какие я слышал. Он никогда не умалчивал о последней, тёмной части своей карьеры; но никто и никогда не слышал от него ни слова о его делах до 1917 года. Теперь лучший кубинский ром сделал то, что не удалось ни одному индокитайскому напитку, и Питер Блэк заговорил.

Он был американцем, как я узнал из его горьких речей. Родом из маленького городка где-то в Канзасе. Счастливая юность, преданная земле, – чистый экстаз от зрелища растущей кукурузы. Что-то, чего я сам никогда не мог постичь; даже на покое Канзас для меня уже слишком. Жить там, где никогда не видишь моря, – это не жизнь человека. Но молодой Питер Блэк был там счастлив. И он поступил в университет штата изучать сельское хозяйство.

Скажу кратко: он влюбился в младшую сестру жены одного из своих наставников. Звали её Алиса Крейвен. Профессор и его жена были чудесной счастливой парой с маленьким ребёнком; и Питер с Алисой, постоянно созерцавшие их домашние дела, решили немедленно пожениться. Тут в город приехала третья сестра.

Что именно она сделала, я разобрался с трудом. В этой части рассказа был нездоровый подтекст. Возможно, с вашим опытом вы поймёте – я не понял. Но в итоге эта сестра полностью настроила Алису против него. В день, назначенный для их свадьбы, Алиса навсегда покинула Канзас. Ещё через две недели она погибла в железнодорожной катастрофе.

Именно эта трагедия куда сильнее уклонения от призыва изгнала Питера из страны. Некоторые с яростью бросались на войну, ища избавления от своих горестей; но Питер жаждал свободы и диких приключений. Мир и спокойствие Канзаса, которыми он планировал наслаждаться с Алисой, теперь ему опротивели; он даже не хотел сражаться в их защиту. А ненависть к этой сестре наполнила его злобой и презрением ко всему роду людскому. С той поры человечество стало его законной добычей.

После этого я лучше понял Питера. Я начал почти что испытывать глупое, сентиментальное сожаление при мысли, что передам его властям, хотя и прекрасно знал, что никакая печальная личная история не может оправдать его порочного предательства. Но не могу сказать, что сожалел, когда на другой вечер после нашего прибытия в Гуаякильский залив Питер Блэк прыгнул за борт.

Я сделал, что мог. Мы включили прожекторы, спустили лодки и изо всех сил пытались отыскать его, но безрезультатно. Можно было предположить, что великолепный пловец добрался бы до берега в темноте. Это было маловероятно, но, зная Питера и его фантастическую удачу, я допускал такую возможность. Да, я надеялся на это и проклинал сам себя за эту мысль".

Здесь – это говорит опять Руфус Боттомли и проклинает своё устное выступление, но что делать человеку, кроме как наполнять свою речь дурацким жаргоном из "цитирую" и "конец цитаты"? – здесь усталый капитан прервал рассказ. Он с невероятной медлительностью набил трубку, с четвёртой попытки, наконец, разжёг её и молча сидел, поглаживая пальцем свежий порез на щеке.

– И что, – спросил я, – заставило Блэка вытащить нож при следующей вашей встрече? Страх, что вы сдадите его за шпионаж армии?

– А? – Капитан Эгер выглядел поражённым, затем улыбнулся. – Понимаю. Моё прикосновение к порезу – да, я улавливаю ваши методы, дорогой Боттомли. Нет, – погрузился он в раздумья, – не думаю, что дело в этом. Или, по крайней мере, не только в этом. Скорее, думаю, это было потому, что я, единственный из всех, знал о сёстрах Крейвен. Но, как вам кажется, моя история затянулась до момента, когда?..

Я сверился с часами.

– Мерзкая стрелка. Капитан, она едва перевалила за десять. Думаю, мы можем...

Хайбол, казалось, освежил его; часть нервной усталости покинула его взор.

– Это было всего неделю назад, – проговорил он, – и с тех пор я ношу эту чёртову штуку на себе.

– Едва ли можно было ожидать, – тупо заметил я, – что шрам заживёт так быстро.

– Я не о шраме. Вы скоро увидите. Это случилось в... ну, можно сказать, что здесь, в забегаловке на Мейн-стрит. Сборище моряков – цветной свингующий оркестр, что-то вроде кабаре, девицы-завсегдатаи – вы знаете, что это за место, или, по крайней мере, знаете о нём. Я сидел в баре, тихо напивался и угрюмо гордился мастерством, с каким уклонялся от девиц, когда заметил в зеркале барной стойки знакомое лицо. В нескольких табуретах от меня сидел Питер Блэк. С той ночи в Гуакильском заливе он постарел на двадцать лет, но я сразу же узнал его. Я забыл ту лёгкую неприязнь, что когда-то испытывал к нему, оставил свой табурет – но не свой напиток – и подошёл к нему. Он отказался меня узнавать – отрицал, что когда-либо видел меня раньше и когда-либо слышал о каком-либо человеке по имени Питер Блэк. Я был уже готов поверить, что ошибся, пока его протесты не стали столь настойчивыми, что я со всей очевидность понял их лживость. Будь он небрежнее, он смог бы меня одурачить; но он зашёл слишком далеко, и я просто чертовски разозлился. Я заговорил резче него, а жестокие слова у людей вроде нас не могут долго литься, не приводя к побоям. У нас уже была аудитория – группа моряков, перебивающих нас и с нетерпением ожидающих действия. Когда действие началось, все они вмешались. Мне с ними чертовским повезло, иначе нож Питера не смог бы столь безболезненно оцарапать мою щёку. Порез был болезненным, но в следующее мгновение я забыл о нём и почти забыл о Питере, позволив себе, несмотря на свой возраст, самый прекрасную и страстную кучу-малу за последние десять лет.

Капитан помолчал и допил хайбол.

– Когда нас всех вели в полицейский фургон, – заключил он, – один из моряков что-то сунул мне в руку, сказав: "Вы обронили. Рад, что эти суки не нашли его. Они вцепятся во что угодно". Я, недолго думая, сунул этот маленький предмет в карман, не имея времени изучить сразу же. Нас всех согнали в ночной суд, где тех, кто был способен заплатить штраф, тут же отпустили. Я не возражал против штрафа; этот бой стоил своих денег, даже пореза на щеке. Питера, должен добавить, там не было. Он, как обычно, был достаточно умён, чтобы отмазаться. Лишь по возвращении в свой гостиничный номер мне пришло в голову посмотреть, что я якобы обронил. К удивлению моему, это была маленькая коробочка, которую я никогда до тех пор не видел. Это... Но нет нужды описывать её, если я могу показать её вам. Вот.

Он полез в нагрудный карман и извлёк небольшую картонную коробку, размером примерно три на четыре дюйма, аккуратно перевязанную бечёвкой. Узел был странным – быть может, морякам такие нужны, но столь специальное знание лежит за пределами моей компетенции. Вместо того я прочитал нечто более соответствующее моему пониманию – сделанная от руки надпись на коробочке гласила:

Мисс Белль Крейвен

Шенандоа-роад, 11473

Западный Лос-Анджелес

(Прошу прощения, мистер Фернесс; будьте так добры подождать, пока я доберусь до удобного места, чтобы прерваться.)

– Ну, – проговорил я, и, должен сознаться, довольно равнодушно, – почему вы просто не послали это мисс Крейвен? Тут нет ни обратного адреса, ни штампов, но очевидно, что это предназначалось для неё.

– Потому что, – медленно отвечал он, – я боюсь.

– Боитесь? Ад и смерть, но...

– Видите ли, доктор Боттомли, Белль Крейвен была сестрой Алисы. Той женщиной, кого Питер Блэк ненавидел больше всего на свете.

– Вы думаете, он тогда выбросил эту коробочку?

– Что мне ещё думать?

– И что, вы думаете, внутри – миленькая ловушка с ядом или адская машина? Или вы открывали её?

– Нет, – сказал он. – Нет, я не открывал её.

И я знал, что он лжёт.

– А теперь, мистер Фернесс, – сошёл в своей речи с трибуны доктор Боттомли, – можете высказать свои возражения. Простите, что заставил вас замолчать, но вы должны позволить рассказчику опустить занавес. Мрмфк.

Фернесс вскочил.

– Но это абсурд, – запротестовал он. – Это фантастично... нелепо...

– Смешно, – помог ему Харрисон Ридгли. – Несообразно. Невероятно. У кого-нибудь есть под рукой словарь?

Дрю Фернесс посмотрел на него, потом на Боттомли.

– Белль Крейвен – милая, очаровательная старушка. Делать из неё коварную злодейку с каким-то гнусным подтекстом...

– Прошу вас. Прошу вас, – вяло махал рукой доктор Боттомли. – Вы заливаете меня своим потоком негодования. Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, что я просто рассказываю произошедшее со мной. И, кстати, ваш отец был в Канзасском университете в 1917 году?

– Да, – буркнул Фернесс.

– И у вас была ещё одна тётя – Алиса?

– Я почти не помню её.

– Потому что она погибла в катастрофе, когда вы были совсем маленький?

– Бог мой, да. Но только потому, что почти всё это правда...

– Похоже, – заметил доктор Боттомли, старательно шевеля эспаньолкой, – каждый находит это дело просто увлекательной проблемой криминалистики и дедукции, пока не оказывается втянутым в него лично. Мрмфк. Но если, джентльмены, теперь, когда мистер Фернесс заявил свой протест, мне позволено будет продолжать...

– Но из-за чего он так разволновался? – раздался практичный голос сержанта Ватсона.

– Простите, если это не элементарно, мой дорогой Ватсон, но это в самом деле очевидно. Адрес профессора Фернесса – Шенандоа-роад, 11473, а мисс Белль Крейвен – его тётя.

– О, – сказал сержант Ватсон.

– Три предположения о содержимом коробки, – предложил Харрисон Ридгли.

Джонадаб Эванс тихо посмотрел на него.

– Не надо портить историю, – посоветовал он. – Запишите их пока на бумаге; позже увидим, правы ли мы.

Доктор Боттомли поймал их согласные взгляды.

– Ад и смерть, – бухнул он. – А я об этом и не подумал!

– Продолжайте рассказ, – сказал лейтенант Джексон.

Короче говоря: я дал капитану Эгеру то, что считал лучшим советом – лично передать посылку мисс Крейвен, объяснить, как она попала в его руки, и оставить дальнейшее развитие событий в её руках.

– Быть может, и так, доктор, – задумчиво кивнул он. – Думаю, я могу тревожиться из ничего. Но был бы рад, если теперь, зайдя со мной так далеко, вы довели бы дело до конца. Пойдёмте со мной на Шенандоа-роад.

Я колебался. Это было заманчивое приключение, но, чёрт возьми, у меня уже было приключение тут, на 221б. И, сидя в нерешительности, я узнал адрес по Шенандоа-роад. Это убедило меня. Если по какой-то возмутительной случайности один из обитателей этого дома оказался вовлечён в невероятную историю капитана Эгера, мне определённо следовало довести дело до конца.

– Но это несколько сложно, – пояснил я. – В этом доме имела место небольшая неприятность, – прибавил я, мысленно помечая, что надо послать это замечание нашему "иррегулярному" товарищу Александру Вулкотту для его коллекции преуменьшений, – и я под полицейским неважно-как-это-звучит. Не уверен, что я могу просто уйти.

Капитан Эгер призадумался, а когда он заговорил, я понял, что это были не пустые размышления.

Минуту спустя сержант – не знаю его имени, тот, что заменял днём на посту Ватсона – вынужден был изгонять, как собаку, любопытного пьяницу с загорелым лицом, шумно шатавшегося по дому. Пока сержант Какевотам усердно исполнял свой долг, я выскользнул из 221б, метнулся за угол так быстро, как только способен прыгать человек моих габаритов, и стал дожидаться капитана. Тот немедленно прибыл, обрадованный успехом своего пьяного выступления и сожалея лишь о том, что наш график не позволил ему предаться по-настоящему зажигательной драке с сержантом.

Теперь я прекрасно понимаю потерянность капитана и блуждания Ридгли вчера вечером. Добраться до бульвара Голливуд оказалось непростой задачей; не поняла бы нас разве что перелетающая с места на место ворона. Но на этом бульваре мы сели в красный вагон с пометкой "Западный Лос-Анджелес", а на конечной его остановке нашли такси, быстро доставившее нас прямо к дому 11473 по Шенандоа-роад.

Это приятный дом, как некоторым из вас, быть может, известно, – маленький, но новый и удобный, построенный, насколько могу судить, уже после возведения мистера Фернесса в доценты. Мы позвонили в дверь и стали ждать. Как только послышались шаги, капитан Эгер зашептал "Возьмите это!" и протянул мне коробку.

Времени спорить не было, ибо дверь отворилась.

– Мисс Белль Крейвен? – спросил я у маленькой старушки в домашнем платье несколько старинного вида.

– Да, – резко проговорила она. – Что вы хотите? Это не о Них, нет?

– Мой друг здесь... – начал я.

– Что друг?

Я изумлённо обернулся. На тротуаре я стоял один.

Эффектная пауза. Конец паузы.

– Что вы хотите? – повторила мисс Крейвен.

– Я... э-э-э... мрмфк... у меня посылка для вас, – смог выговорить я, пока мои глаза тщетно осматривали Шенандоа-роад во все стороны в поисках хоть какого-то следа капитана Фэрдела Эгера.

– Хм! – произнесли мисс Крейвен. – Ни разу за всю свою жизнь не видела мальчика-посыльного с бородой.

– Я не посыльный, – попытался объяснить я в манере, не лишённой, как я надеялся, достоинства. – Точнее, не совсем. Я, собственно говоря, облечён поручением...

– Не от Них? – поспешно прервала она.

– От кого-то, кто, как я полагаю, неизвестен вам, по чьей просьбе я взялся... – Маленькие глазки пожилой дамы чем-то походили на буравчики. Под их пристальным взглядом я забарахтался и сам это ощутил. Более того, хотя я знаю наизусть все грамматические правила, касающиеся сложноподчинённых предложений, я всегда склонен увязать, используя их в устной речи. И теперь я тоже увяз.

– Проходите внутрь, – резко произнесли мисс Крейвен. – Мы не можем допустить, чтобы вы весь день стояли на крыльце. Они вас увидят, и неизвестно, что Они могут сделать. Входите, – безапелляционно повторила она.

Я последовал за ней в очень опрятную маленькую гостиную, обставленную любопытной смесью калифорнийского стиля Рузвельта II и канзасского стиля Рузвельта I[74]. Последний казался столь же удобным, сколь и безвкусным; я выбрал побитое жизнью моррисовское кресло и помедлил, пока моя – можно ли сказать хозяйка? – не села первой.

– Садитесь, молодой человек, – приказала она, совершенно не обращая внимания на тот факт, что едва ли я мог быть моложе её больше, чем на год. – Расскажите мне об этом всё. И помните, Они уже пытались меня одурачить, и Они не преуспели.

Я сел, наслаждаясь восхитительным моментом понимания, сколь невероятно удобно моррисовское кресло. Что бы ещё ни говорили об этом невероятном переплетении утилитарного и квазиэстетического, Уильям Моррис[75], несомненно, знал, как человек любит сидеть. Но сдержанно-враждебный взгляд мисс Крейвен быстро лишил меня всякого чувства лёгкости в теле.

Как всегда, когда я пытаюсь решить, как лучше поступить в данной ситуации, я бессознательно переместил руку в нагрудный карман. Прикоснувшись к спрятанной там бесценной траве, я вспомнил, что я, грубо говоря, джентльмен, и прервался на вопрос:

– Могу ли я?

– Естественно, нет, – ответила мисс Крейвен столь же небрежно. – Продолжайте свой рассказ.

– Возможно, вы помните, – начал я более или менее беспомощно, – некоего Питера Блэка.

– Не знаю, – отрезала мисс Крейвен.

– Он был, полагаю, – попытался я продолжить, – помолвлен с вашей сестрой Алисой около 1917 года.

– В самом деле? И, полагаю, вы знаете о моей сестре больше меня?

Всё шло не слишком хорошо.

– Конечно, вы помните, – предположил я, – почему ваша сестра уехала из Канзаса?

Единственным ответом мисс Крейвен стало то, что она подошла к моему креслу, крепко схватила мою прекрасную бороду обеими руками и дёрнула за неё изо всех сил.

Кажется, я завизжал. Возможно, закричал или завопил. В любом случае, я произвёл шум – вот ещё один образец для коллекции Вулкотта; даже более сильный и смелый человек, чем я, не постыдился бы дрогнуть перед целеустремлённой силой этого рывка.

– С Их стороны было умно, – проговорила она, – прислать на сей раз настоящую бороду. Продолжайте, молодой человек.

– Со всем уважением, мэм, могу я спросить, кто, чёрт возьми, эти Они?

– В этом доме не ругаются, – сказала она.

– Прошу прощения. Но неужели вы хотите сказать, что я посланец какого-то...

– Теперь я знаю, что Они хотят, – продолжала она. – Они пытаются отомстить за одного из Них, убитого. Конечно, он заслуживал смерти; я нисколько не виню Дрю после всего, что он сделал с ним, например, побил его и затем оскорбил. Может быть, это и следует сделать со всеми Ними – убить Их.

Она проговорила это достаточно спокойно, но убеждённо – и эта убеждённость не прибавила мне спокойствия, когда я понял, что в её глазах я один из Них, кем бы Они ни были.

– Насчёт этой коробки, – сказал я.

– Я никогда не думала, что Они будут так смелы, что пошлют одного из Них прямо в мой дом. Обычно Они просто наблюдают из-за углов и заборов, а когда я смотрю снова, Их там уже нет. Но один из Них прямо здесь... Быть может, это что-то значит.

– На ней ваше имя, – безнадежно продолжал я, – так что мы подумали...

– Мы! – ухватилась она за это слово. – Так вы признаёте...

Я в отчаянии вытащил коробку из кармана и сунул ей.

– Вот, – сказал я.

Она почти неохотно взяла её и повернулась ко мне спиной, чтобы открыть её. Повозившись со сложным узлом, она встала.

– Мне нужны очки, – произнесла она. – Никогда не могу их найти. Позвольте...

Она вопросительно двинулась в сторону холла. С невежливым рвением я встал и последовал за ней. После всего случившегося я не хотел упустить возможность увидеть содержимое коробки.

– Думаю, я забыла их в шерстяной кофте, – бормотала она. – Та в этом шкафу. Милый мой! – Положив руку на открытую дверцу шкафа, она повернулась ко мне с неожиданным дружелюбием. – Для одного из Них вы выглядите неплохим человеком. Не поднимете для меня эту коробку? Меня тревожит радикулит, когда я наклоняюсь.

Коробка упала внутрь шкафа. Я наклонился поднять её и почувствовал резкий удар по моей склонившейся задней части. Я не поверил и тому, что даже столь взбалмошная старушка поддастся искушению пнуть меня, но ещё большее недоверие я испытал, когда обернулся и с изумленем увидел, как захлопывается дверь чулана. Пока я невидящим взглядом смотрел во тьму, послышался щелчок ключа в замке.

Пошумев, я быстро понял, что это не поможет. По-видимому, в пределах слышимости не было никого, кроме того самого человека, что запер меня здесь. Кратко помолившись, чтобы мисс Крейвен не прибавила к прочим своим странностям пиромании (ибо я не видел, как ещё она могла бы навредить мне в моём заключении), я спокойно сел на пол, прислонился спиной к стене и закурил сигару. Должен сознаться, что я испытывал определённо роскошное удовольствие при мысли о том, что оскверняю своей благословенной грязной привычкой хотя бы столь малую часть воздерживающихся от неё домов.

Снаружи до меня донеслись щелчки телефонного диска и взволнованный голос мисс Крейвен. Почему-то я почувствовал, что эти неразличимые визги сопрано не предвещают мне ничего хорошего, но не могу сказать, что это меня встревожило. Я был вполне готов сидеть там и смотреть, что происходит, наполовину уверенный, что скоро проснусь.

И тут я вспомнил про коробку. Я шарил в темноте, пока мои пальцы не коснулись её. Затем я чиркнул спичкой – кстати, благодарю вас, мистер Фернесс, что вы признали хотя бы это единственное преимущество курения – и попытался развязать верёвку.

Джентльмены, пробовали ли вы когда-либо одной рукой развязать верёвку, держа в другой спичку? В конце концов я сдался, признав свою беспомощность, выудил перочинный нож и решил проблему в манере великого Александра[76].

Я осторожно поднял крышку. Думаю, я мог бы, если бы захотел, изложить вам свои мысли в тот момент. Что могло храниться в этой коробке, с которой столь причудливо переплелись судьбы Питера Блэка, капитана Фэрдела Эгера, Белль Крейвен, Дрю Фернесса и меня самого? Быть может, там – и так далее. Но я позажу вас. Я просто скажу вам, что в этой коробке лежало то, что, будь я хоть вполовину столь же проницателен, как господа Ридгли и Эванс, а оба они, вижу, уже знают тайну...

Я говорил вам, что со сложноподчинёнными предложениями у меня проблемы, а это так меня замучало, что никак не даёт добраться до кульминации. Но общая мысль такова:

В той картонной коробке, нежно завёрнутое в вату, лежало аккуратно отрезанное и должным образом высушенное человеческое ухо.

Доктор Боттомли вернулся на своё место.

– Это, – с чувством проговорил лейтенант Джексон, – чертовски подходящее место завершить рассказ. Вы оставили себя запертым в шкафу с человеческим ухом, пока безумная женщина звонит по телефону Бог знает кому. Как вы вернулись сюда целым и невредимым?

– Можете поблагодарить профессора Фернесса, – нахмурился доктор Боттомли, – за неполный характер моего повествования. Заключительная часть столь близка его рассказу, что это испортило бы мне эффект. Чертовски неспортивно с его стороны, вот что я скажу.

– Вы имеете в виду...

– Я вернулся тем же образом, что и Фернесс, – в полицейской машине под покровительством лейтенанта Финча. Мисс Крейвен звонила в полицию. Не знаю, что она им сказала, но у них, похоже, сложилось впечатление, что я пожилой дегенерат, который ходит и пристаёт к беспомощным старушкам. (Беспомощным! Мрмфк.) Насколько я понимаю, в последнее время здесь, в Лос-Анджелесе, прокатилась волна убийств на сексуальной почве, и время от времени требуется новый блистательный подозреваемый. Походило на то, что избран на эту роль я, пока Финч не объяснил, кто я такой и что я был в Нью-Йорке, когда убили Анну Сосоеву – кто бы это ни был. Этот ваш Финч в высшей степени порядочный человек, хотя не могу сказать, что мне понравился его финальный залп. Я сказал, как благодарен я ему, что он меня очистил, а он ответил: "Всё в порядке. Возможно, вам не приходит в голову читать газеты, но кроме Сосоевой есть и другие убийства".

– Просто ради точности, джентльмены, – нерешительно проговорил Джексон, – это проклятое ухо тоже из Холмса?

– Не только ухо, лейтенант, – поторопился разъяснить Джонадаб Эванс. – Коробка, мореплаватель, злая сестра – всё это прямо из "Картонной коробки".

– И ещё кое-что, – добавил Отто Федерхут. – Вы заметили, Herr Doktor, имя вашего капитана? Разве Фэрдел и Эгер вам незнакомы?

– Ад и смерть! – вскричал Боттомли. – Что ж я не сообразительный такой! Конечно. Элементарно.

– Прежде чем лейтенант взорвётся, – проговорил Харрисон Ридгли, – я должен пояснить, что мои коллеги ссылаются на два других неопубликованных воспоминания Джона Ватсона, доктора медицины. Мистер Фэрдел Хоббс был жильцом некой миссис Уоррен, дело которого Холмс смог распутать – "пустяковое дело". Доктор Мур Эгер был врачом с Харли-стрит, "который познакомился с Холмсом при самых драматических обстоятельства", о которых Ватсон обещал рассказать "как-нибудь в другой раз". Нет нужды добавлять, что язык летописца – враг его. Надеюсь, – буркнул он, – никто сегодня не встречал джентльмена по имени Мур Хоббс?

Дрю Фернесс вновь встал.

– Доктор, – попросил он, – могу я вновь ненадолго взять слово?

– Конечно.

– Я хотел бы публично опротестовать эту глупейшую клевету на мою тётю. То, что мы, группа умных людей, должны сидеть здесь, выслушивая столь безобразную...

– Думаю, – протяжно прервал Харрисон Ридгли III, – сейчас моя очередь. Наберитесь терпения, мистер Фернесс; возможно, скоро у вас будет возможность увидеть, насколько доктору понравится, как ему треплют нервы.

И после столь воодушевляющего вступления редактор "До упада!" занял своё место перед собравшимися.