Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Глава 13 Безумие полковника Уорбертона, повествование Харрисона Ридгли III

Я тоже предпочитаю рассказать мою скромную часть. Не то чтобы я желал отыскать силы в импровизирующем самовыражении, как наш добрый доктор Боттомли; просто я в редакционном отпуске, и мысль о ненужном приближении к пишушей машинке приводит меня в ужас.

Опущу детали завтрака, столь любовно поведанные предыдущими ораторами. Миссис Хадсон, при всём должном уважении, производит на меня впечатление той самой всеобще восхваляемой мерзости, "хорошей простой кухарки", что соотносится с моим Густлем примерно как фотограф "Юнайтед Пресс" соотносится со Стайхеном[77] или Уэстоном[78]. Но Густль в Нью-Йорке, а существует легенда, будто человек должен есть, чтобы жить. Всегда должным образом почитая суеверные ритуалы, я поел, но предпочитаю более не говорить об этом.

Заснул я поздно, и был уже почти полдень, когда я покончил с завтраком и погрузился в праздные размышления – ибо даже чтение слишком напоминает мне мои редакторские обязанности. Содержание моих размышлений не имеет отношения к данному повествованию, хотя и весьма дорого повествователю.

Вы простите меня за внезапный и загадочный поворот моей речи? Не так давно ещё жизнь была мне ясна. Источник развлечения, да, но хорошего, чистого веселья – столь же абсурдного, столь непристойного и столь очевидного, как выходки комика из бурлеск-шоу. Теперь я знаю, что был дураком – что представление, которое я смотрю, скорее являет собой Гран-Гиньоль[79], где фарс и ужас так тесно следуют друг за другом по пятам, что ужас сковывает позвоночник, ещё дрожащий от смеха. И лишь одно хоть частично спасает от этой могильной истерии – запутать своих слушателей в надежде, что и сам запутаешься, не различая более всё слишком уж ясно.

Но позвольте мне прервать эту цепь бормотаний, как прерваны были мои размышления – звонком телефона и голосом миссис Хадсон. Звонящий был мне незнаком, хотя его имя и достижения знакомы мне были – как, несомненно, и большинству из вас. Это был Гордон Уизерс, доктор медицины, владелец, используя столь вульгарное слово, самого уважаемого дома отдыха в этой обители деменции и неврозов. Меня удивил этот звонок. Я был бы последним, кто стал бы отрицать срочную необходимость для меня услуг доктора Уизерса, но не мог постичь, как он мог об этой необходимости узнать.

Он быстро разочаровал меня. Слишком часто ошибаешься, полагая, будто необычное событие должно иметь персональное значение. Не рассматривая меня как возможный объект своей практики успокоительного искусства, доктор Уизерс нуждался во мне скорее как в инструменте – заведомо не склонной треснуть резиновой соске для одного из его пациентов.

Тедди Фиркомб – странный маленький человечек, многие месяцы шатавшийся в конторе "До упада!". Я никогда ни слова не слышал о прошлом Тедди, его семье или ещё чём-либо к нему относящемся, помимо его твёрдой уверенности в том, что он способен управлять "До упада!" в одиночку. Я даже не знаю, как он к нам увязался, – есть у меня смутное представление, что Денни заполучил его однажды в ходе прогулки по барам и, не зная поутру, что с ним делать, просто привёл его в контору. Тедди, исходя из его искреннейшего самоанализа, мог рисовать лучше, чем Денни, писать лучше, чем полдюжины наших величайших имён, и редактировать даже лучше меня. Более того, он Знал, Что Нужно Публике. Он был таким самоуверенным, таким восторгающимся собственными талантами человечком, что мы полюбили его всем сердцем. Он был неподвижной точкой в беспрестанно меняющемся мире. Его вульгарная самоуверенность посреди нашей угрюмой бледности делала его похожим на хогартовского персонажа, забредшего в рисунок Тёрбера[80], и он восхищал нас. А в каждой куче его беглых предложений можно было найти одно полезное.

Но ещё более ценность его возросла, когда Денни изобрёл полковника Уорбертона. Большинство из вас, надеюсь, знакомы с этим возмутительным маленьким джентльменом, который бродит по страницам "До упада!", устремив один глаз-бусинку на ужасную угрозу Красных, а другим поглаживая зад похотливой девки. (Понимаю, что эта метафора наделяет его глазным стеблем омара, но, надеюсь, смысл моих слов вполне ясен.) Этот крепкий маленький сторонник status quo ante bellum ac post coitum[81] – которому, полагаю, "До упада!" обязан своей популярностью более, чем любому другому фактору, не считая Девиц Денни, – эта презрительно вомхитительная фигура была точным воспроизведением большей части тела и некоторой части сознания Тедди Фиркомба.

А теперь Тедди, неподвижная точка, неизменная константа – Тедди, Нормальный Человек, хохотавший над бледными неврозами цивилизации, – Тедди Фиркомб пришёл к доктору Гордону Уизерсу.

Историю недуга Тедди доктор Уизерс отказался рассказывать по телефону. Он сказал лишь, что мистер Фиркомб слышал, что я в городе, и что ему нужна помощь какого-то друга – какая-то связь, по его словам, со старым временем, когда всё было в порядке, – чтобы поддержать его в этот час опасности. Доктор Уизерс прислушался к этой просьбе и решил, что моё присутствие может облегчить стоящую перед ним задачу вернуть пациента к нормальной жизни.

Я решил идти. Трудно сказать, почему. Я первым бы заявил, что гуманитарные мотивы – редкий и неправдоподобный источник моих действий; и я не испытываю сентиментального уважения к забавной фигуре только потому, что его ложные представления косвенно увеличили моё жалованье. Полагаю, если следует заняться анализом, это был жест бегства. Я приехал сюда, на 221б, чтобы сбежать от того, что, при всём должном уважении, вас не касается, только чтобы обнаружить, что я вновь вовлечён в... в важные события. Печальная дилемма полковника Уорбертона-Фиркомба никоим образом не могла меня затронуть. Покинуть этот дом ради санатория доктора Уизерса означало выйти из искорёженной оболочки, кою я собой представляю, в новую беспристрастную свободу – вновь стать зрителем, которым я был.

Виски, пожалуйста, миссис Хадсон. Благодарю.

Ныне я не любитель приключений, а личную ненадёжность я никогда не считал удовлетворительным средством побега. Побег должен быть исполнен в физическом комфорте и умственной беспристрастности. Итак, я не придумывал запутанных планов или уловок, дабы избежать полицейской слежки. Я просто поговорил с сержантом Хинклем (хорошей заменой Ватсону) и объяснил ему, что врач просил меня прийти к его пациенту.

Сержант наделён тем врождённым чувством недоверия, что столь часто выдаётся невеждами за проницательный скепсис. Он нашёл подтверждение моим словам, перезвонив доктору Уизерсу, затем получил разрешение от лейтенанта Финча и, наконец, велел полицейскому водителю отвезти меня в санаторий.

Поездка была чудесной. День стал достаточно жарким, чтобы оправдать облачавшую меня новую модель свободно сидящего костюма, придуманную дизайнером из "До упада!" под влиянием некоторых наиболее экстремальных теорий Элизабет Хоуз[82]. Эффект, быть может поразивший неискушённый глаз состоящего на службе водителя, доставил мне определённое удовлетворение. Меня, в одежде, какой я до тех пор не носил, вёз человек, которого я до тех пор никогда не встречал, по улицам, которые я до тех пор не видел, по направлению, куда я никогда до тех пор не ехал. Я избежал всего, кроме некоторых сердечных рубцов, если позволено будет задействовать словарный запас современной медицины – с вашего позволения, доктор – для концепций отжившего романтизма.

Санаторий находится где-то к западу отсюда. Я не озаботился точным прослеживанием пути; но полагаю, что он находится недалеко от места заточения доктора Боттомли в шкафу. Выстроен он в незаконнорожденном стиле – детище изнасилования нашей Девы Марии Ангелов современным немецким теоретиком. Эстетически возмутительно, но, тем не менее, день был тёплым, а я сбежал – слегка приятно.

Полицейский водитель проводил меня внутрь, но имел честь подождать в приёмной, когда меня провели в святилище доктора Уизерса. Каков этот доктор, сказать я не могу; я видел лишь его профессиональную манеру, в которой умело смешаны ложка самоуверенности, ложка человеческой доброты и ложка ядовитого высокомерия. Добавьте щепотку горечей и тщательно перемешайте.

Куда заметнее в комнате, в которую я вошёл, была стенографистка – высокая стройная девушка, чьи волосы я не унизил бы сравнением с мёдом. Даже перепечатывая записи, она вкладывала в каждое своё движение грацию Даниловой[83]. Должен признаться, мой мысленный комментарий гласил: в высшей степени ошеломляюще. Но девушка закончила свою последнюю стенограмму почти что в миг моего прихода и ушла, не взглянув на меня и не оставив мне большего визуального утешения, нежели хромированные устройства для стряхивания пепла на столе доктора.

Я ожидал увидеть там Тедди во всей его уорбертоновской витальности и вульгарности, о чём и сказал доктору. Тот нахмурился и стал объяснять ситуацию столь долго и подробно, словно описывал уникальную операцию перед группой видных, но благоговеющих коллег.

При милосердном сокращении рассказ его был таков: Тедди не был, как я поспешно предположил, пациентом санатория. Он просто пришёл в контору тем утром и попросил о встрече с доктором Уизерсом по срочному делу – настолько срочному, что рассудок его, как он сообщил медсестре, висит на волоске. Медсестру впечатлили его манеры, но ещё более (и совсем иначе) впечатлило его сходство с полковником Уорбертоном. Она вошла в кабинет доктора Уизерса, полухихикая, и врач, любопытствующий видеть телесное подобие столь знаменитого персонажа, согласился выслушать его.

Когда история была рассказана, и Уизерс послал за мной, он попросил Тедди подождать снаружи, пока он занимается другими пациентами. Будучи извещён о моём появлении, он велел медсестре ввести и Тедди – на что удивлённая медсестра отвечала, что забавный человечек покинул здание, как только доктор Уизер вывел его из кабинета. Зачем мистеру Фиркомбу столь настойчиво требовать моего присутствия, а затем исчезать, как только пригласили меня, доктор Уизерс постичь не мог.

Поначалу он не хотел рассказывать мне, что за ужасная вещь привела Нормального человека на грань безумия. Но вся эта ситуация была столь беспрецедентна в его профессиональном опыте, столь трудно было отыскать в этическом кодексе точную аналогию, что он, наконец, поведал мне историю Тедди в надежде, что я, знавший этого человека, смогу пролить некий свет на это запутанное дело.

Как я уже говорил, я ничего не знал о личной жизни Тедди. Однако меня не удивило, когда я услышал, что он женился лет пятнадцать назад и имеет сына, чей возраст указывает на строжайшее соблюдение брачного ритуала. Не удивился я и тому, что Тедди, овдовев два года назад, тут же женился на куда более молодой и необычайно красивой женщине, столь же пунктуально продолжившей род Фиркомбов.

Преданность появившемуся младенцу была, по общему мнению, главным развлечением и занятием семейства Фиркомбов. Его обожала мать. Обожал отец. Обожала няня. Известно, что лишь его старший сводный бра колебался примкнуть к этой оргии обожания; но даже он, по всей видимости, большую часть времени воздавал дитю должное уважение.

Жизнь Тедди была счастливой – в здоровом и нормальном смысле, какой он сам в высшей степени одобрил бы, – пока няня не сообщила ему о невероятном происшествии. Разъярённый недоверием, он уволил жензину. Но позже он убедился в этом собственными глазами. Он узрел...

Харрисон Ридгли III прервал своё повествование и замер с перекошенной полуулыбкой.

– Да, герр Федерхут? – мягко проговорил он.

Федерхут недоверчиво приглаживал рукой свою косматую седую гриву.

– Знаю, что и я покажусь безумным, – сказал он. – Но могу я сообщить, что именно, по словам вашего полковника Уорбертона доктору, он видел?

– Продолжайте, – кивнул Ридгли. – Уверен, что ваша проницательность порадует и смутит лейтенанта.

– Он сказал доктору... – Федерхут поколебался, словно то, что он хотел сказать, было слишком возмутительным для произнесения вслух. – Он сказал, что его жена – вампир; что он собственными глазами видел, как она сосала кровь из шеи своего ребёнка.

Тишину в комнате нарушил внезапный всхлип сержанта Ватсона, нечаянно проглотившего леденец.

– Послушайте, – возразил Джексон. – Это слишком много даже для Холмса – это какая-то "бэшка" "Унивёрсала^"[84].

– Прошу прощения, лейтенант, – сказал Джонадаб Эванс, – но Холмст сталкивался с несколькими случаями, казавшимися, на первый взгляд, сверхъестественными. Одним из них было странное приключение Роберта Фергюсона, игравший трёхчетвертным за Ричмонд, когда Ватсон был в команде Блэкхита. Та же самая ситуация – сын-подросток от первого брата, юная вторая жена, мать, обвиняемая в вампиризме по отношению к собственному ребёнку.

– Объяснение, – добавил Федерхут, – заключалось в том, что мать высасывала из крови своего ребёнка яд, вводимый ревнивым подростком.

– Для получения дополнительных сведений смотри, – заключил Дрю Фернесс, – "Вампира в Суссексе".

В ответ от Джексона последовал лишь загадочный шум.

– А вы, мой дорогой доктор, – обратился Ридгли к Боттомли, – не могли бы дать свой комментарий к столь странному совпадению?

Доктор Боттомли, казалось, с трудом очнулся от непривычной поглощённости мыслями.

– Прошу прощения, – проговорил он. – Я думал... но неважно. Мрмфк. Это вся ваша история, Ридгли? – Его голос звучал почти нетерпеливо.

– Нет, – лаконично сказал Харрисон Ридгли.

После этого, естественно, я пришёл к заключению, что Тедди предался розыгрышу столь жестокому, что я и не предполагал его способным на такое. Я не был раздражён; этот случай, хотя и абсурдный, дал мне, по крайней мере, передышку от самых настоящих загадок 221б. Но продолжать фарс было бессмысленно. Я решил закрыть тему и уйти при первой возможности.

Конечно, едва ли можно было сообщить искреннему доктору, что тот стал жертвой безмерной шутки. Он выдвинул две прекрасные альтернативные теории, одна из которых принимала немыслимое поведение миссис Фиркомб за факт, а другая основывалась на том, что всё это было бредом Тедди. Обе, могу я добавить с осторожным эвфемизмом, включали несколько спорную аналогию между кровью и другой почти столь же жизненно важной жидкостью. У меня не хватило духу указать, что разгадка этой истории лежит в менее строгом авторитете, чем Хэвлок Эллис[85].

Новое явление светловолосой секретарши, положившей на стол несколько бумаг и удалившейся с невыразимой молчаливой грацией, послужило мне сигналом. Я отмахнулся от извинений доктора за излишнее беспокойство, и добавил, что вскоре вновь свяжусь с ним, чтобы узнать, услышит ли он ещё что-то о Тедди, а также получить адрес его агентства по найму персонала. Я пояснил, что, если задержусь здесь надолго, мне может понадобиться секретарша; и мне не терпелось узнать, где можно найти барышень с такими волосами, такими телами и, главное, с такой грацией каждого движения.

Недолго поколебавшись, он решил признать мой вопрос искренним. Затем, немного замявшись, признался, наконец, что блондинка, строго говоря, вовсе не служащая санатория. Она пациентка – довольно редкий случай. Девушка, перенесшая тяжелейшее психическое потрясение, столь ужасное, что какое-то время сомневались, в здравом ли она уме. Она медленно восстанавливалась под присмотром доктора Уизерса, но совершенно забыла всё, что было до потрясения. Работа, которую она выполняла здесь, была того же рода, что и до катастрофы. Цель его была терапевтической – восстановить её, так сказать, в прежней жизни; но пока что эксперимент успехом не увенчался. Она была во всех отношениях здравомыслящей и нормальной, но амнезия сохранялась. Она не могла узнать даже самых близких друзей из прежнего своего существования.

Продолжая свою речь, доктор сказал, что знает одного моего друга и, собственно говоря, совсем недавно его видел. Это доктор Руфус Боттомли, с которым он так давно делил практику в Ватерлоо, штат Айова. Он надеялся, что я передам доктору Боттомли от него привет.

Он уклонялся и уолебался, пока я не понял, что в действительности он, за всеми этими словесными уловками, хотел получить из первых рук какие-то сведения о нашем убийстве, о котором, должно быть, читал в газетах. Несмотря на причудливые аномалии, с которыми он справлялся изо дня в день, несмотря на признанное знание большего числа тайных скандалов, чем известно любому другому в этой колонии кинематографистов, он жаждал хорошей свежей грязи, словно девушка-продавщица.

Я мысленно играл с искушением выдумать какие-нибудь кусочки истории, чтобы порадовать его, но боялся, что доктор Боттомли может ненароком опрокинуть мою тележку с восковыми яблоками, когда в следующий раз встретится с другом. Поэтому я ограничился подробным изложением нескольких наших самых диковинных улик, не привлекших должного внимания газетчиков, закончив самым искренним заверением, что я не имею ни малейшего представления, кто убил Стивена Уорра.

От двери позади меня раздался краткий, резкий крик, а затем звук падающего тела. Я обернулся и увидел, как красавица-блондинка-пациентка-секретарша лежит бесформенной грудой на полу, а бумаги, которые она несла, разбросаны кругом, словно листья на картине "Малыши в лесу^"[86].

Я стоял рядом со сжимающей душу бесполезностью дилетанта, пока доктор Уизерс и две медсестры со знанием дела занимались девушкой, а мой полицейский водитель, привлечённый криком, с сомнением созерцал происходящее.

Белокурая прелесть быстро пришла в чувство. Но чувства были единственным, что она обрела. Её разум, как с совершенно непрофессиональным потрясением сообщил мне доктор Уизерс, вернулся к состоянию сразу после случившейся с ней трагедии.

И всё это, по-видимому, из-за того, что полковник Уорбертон разыграл глупую шутку, а я упомянул Стивена Уорра.

Харрисон Ридгли III c умышленной томностью завершил свой рассказ и вернулся на место. Не успел он усесться, как к столу подошёл для выступления лейтенант Джексон.

– Моя очередь, – коротко бросил он. – Те первые две истории были довольно странными. Они предлагают много возможностей для размышления, даже помимо всех тех холмсовских ракурсов, которые вы так блестяще раскапываете. Но их нельзя проверить. Ни один независимый наблюдатель не видел мерзкого нациста Гроссмана или капитана Фэрдела Эгера, нашедшего человеческое ухо в драке на Мейн-стрит. Здесь другой случай. Я знаю репутацию доктора Уизерса. Он великолепный профессионал и самый надёжный свидетель, о каком можно только мечтать. И, оставляя пока в стороне полковника Уорбертона, чертовски важно, что у одного из пациентов доктора Уизерса происходит серьёзный рецидив от одних звуков имени "Стивен Уорр". Ладно. Итак, знает ли кто-нибудь из вас что-нибудь о какой-нибудь девушке, связанной с Уорром, которой может быть эта загадочная блондинка?

– У одной из его секретарш на студии, – сказала Морин, – был нервный срыв. Но от него их столько ушло, что сложно вспомнить, у какой именно. Нет. Простите, лейтенант, не поможет. Та была маленькая и темноволосая – в общем-то, милая, но не та блистательная красота, какой так восхищается мистер Ридгли.

– Кто-нибудь ещё? – пристально рассматривал молчащее собрание Джексон.

Наконец, заговорил Ридгли.

– Можете быть конкретнее, – тихо предложил он. – Спросите доктора Боттомли.

Доктор Руфус Боттомли ощетинился. Внезапно всё эксцентрическое достоинство, столь присущее ему, показалось просто фальшивой, пустой напыщенностью, претенциозной и, как знал её владелец, на самом деле очень уязвимой кольчугой.

– Какого чёрта мне... – начал он.

– Понимаю, что имеет в виду мистер Ридгли, – прервал Джексон. – Согласно его рассказу, доктор Уизерс сказал, что девушка не могла узнать своих прежних друзей, а затем добавил, что он знает друга Ридгли – вас. Это не выглядит как случайное замечание; тут есть связь. Он также сказал, что девушка у него занимается работой, которую делала до катастрофы; очевидно, это работа в кабинете врача. Давайте покончим с этим, доктор Боттомли: кто эта девушка и как она связана с Уорром?

– Вы не имеете права спрашивать меня об этом, лейтенант, – неуверенно раздался обычно столь гулкий голос доктора Боттомли. – Вы знаете, что ваше положение здесь не отличается от любого из нас; я не обязан вам отвечать.

– Но вы обязаны отвечать нам, – с непривычной силой прервал его Дрю Фернесс. – Мы собрались сегодня здесь, чтобы обдумать это дело. Всё, что всплывает, должно быть исследовано до дна. Если вам известны какие-либо относящиеся к делу факты...

– Заверяю вас, что они к делу не относятся.

– А относились к делу ваши нелепые, скандальные сказки о моей семье? Всё было в порядке, а? Это был дух игры. Вытащите всех гнилых ползучих тварей на свет, помогут они нам или нет. Давайте хорошенько рассмотрим их. Но когда это ваша...

– В самом деле, он прав, Боттомли, – вставил Джонадаб Эванс. – Что бы вы ни знали об Уорре...

– Верно, Herr Doktor. Наше расследование должно вести без оглядки на личности и личные обстоятельства...

Руфус Боттомли встал. Гордая эспаньолка затряслась в безнадежном негодовании, а его низенькое, толстое тело раздулось от ярости. Он раскрыл рот, но не стал говорить: "Ад и смерть!" Он просто сказал:

– Чёрт возьми! Я не тот человек, чтобы меня так травить. Я уже говорил вам, что дело Энн не имеет ничего общего с Уорром – вообще ничего. Если оно... Но неважно. Ужасно, что Ридгли вообще наткнулся на это. Но обморок, клянусь вам, чистое совпадение; и если вы хотите превратить его во что-то ещё, можете нырнуть с моими пожеланиями в самое глубокое адское озеро и там кувыркаться, сколько влезет.

– Держите себя в руках, Боттомли, – мягко проговорил мистер Эванс.

– Держать себя в руках? Недостаточно того, что я должен сидеть здесь и выслушивать вести, которые разрывают сердце. Недостаточно даже того, что меня донимают вопросами, инсинуациями и гнусными намёками на какое-то немыслимое соучастие. Но теперь меня просят держать себя в руках? Да чёрта с два! – заорал он – и, сделав это, вдруг словно подчинился отвергнутому им же совету. По крайней мере, физически. Его тело больше не тряслось, а борода топорщилась сурово и непоколебимо, когда он шёл к двери. – Я иду в свою комнату, – изо всех сил сдерживаясь, проговорил он. – Я мог бы, если бы захотел, усомниться даже в праве сержанта Финча законно держать нас в этом доме. Естественно, ни у кого нет полномочий задерживать меня в этой комнате. Мне будет интересно послушать позже, какие ещё маленькие сюрпризы вы друг другу заготовили. В данный момент я желаю только тишины. Доброй ночи.

Он удалился. Ни Джексон, ни сержант не пытались остановить его.

– После этой трогательной сцены, – проговорил Харрисон Ридгли, – предлагаю всем выпить ещё по одной. А затем, если я позволю себе принять председательство в отсутствие нашего возмущённого Тантала, мы будем иметь честь выслушать Отто Федерхута. И кто, – вслух задумался он, – получит по пальцам на сей раз?