Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Глава 14 Примечательное дело ядовитой ящерицы, повествование Отто Федерхута

Свою историю, meine Herren[87], я должен предварить двумя извинениями. Одно из них касается хода моей речи, ибо, хотя я напечатал свой рассказ и тщательно перечитал рукопись, я всё же не уверен, где должны быть слова. Часто я слышал, как американцы и англичане протестуют против порядка слов в немецком языке; но наши слова, по крайней мере, следуют правилам. Вам эти правила могут показаться странными, но у нас никогда не возникает сомнений, где должно быть слово. В вашем порядке ("естественном", как вы, кажется, его называете), я теряюсь.

Другое извинение состоит в том, что я не предоставлю вам возможности сменить место действия. Я не предлагаю вам ни заброшенных домов, наполненных нацистскими шпионами, ни санаториев с прекрасными падающими в обморок служанками. Я показываю вам лишь этот дом, 221б, и претендую на интерес моего рассказа лишь в том, что жизнь моя оказалась в большей, чем когда-либо опасности от последователей Фюрера.

После ланча мой рассказ продолжается тем, что я обнаруживаю у входной двери спор между сержантом и странным молодым человеком. Молодой человек, насколько я понимаю, стремится увидеть кого-нибудь из нас – то есть любого "Иррегулярного", за исключением лишь Джонадаба Эванса, – и этот факт в тот момент выглядит весьма странным. Сержант упрямо настаивает, что молодой человек – репортёр, и настаивает, что тот не зайдёт внутрь, но на лице его я читаю напряжение личной озабоченности, не свойственное человеку, пытающемся обеспечить своего редактора статьёй.

Я вмешиваюсь в спор.

– Сержант, – говорю я, – если этот молодой человек желает видеть одного из нас, почему бы нет? Это может быть важно.

Лицо молодого человека просияло, и он атаковал сержанта со свежими силами, пока этот достойный офицер, наконец, не сдался, продолжая ворчать.

– Я Отто Федерхут, – объяснил я. – И, боюсь, лишь я могу быть вам полезен. Я не видел сегодня никого из остальных, кроме герра Эванса, и не знаю, куда они могли деться. Но если вы подниметесь в мою комнату, мы сможем обсудить вашу проблему.

На первом этаже под крышей было жарко. (Прошу прощения; читая, я помню, что вы говорите "второй этаж". Если я хочу быть хорошим американцем, то должен привыкнуть к таким вещам.) Я открыл окна, мы сняли пиджаки и устроились поудобнее.

Я хотел бы прибавить сюда романтический штрих и описать вам молодого человека, хотя мне всегда казалось, что описание внешности мало помогает в установлении образа ума и нрава. Ибо разве не было правилом судебной процедуры, что в каждом обжаловании дела должно быть представлено полное описание всех сторон и свидетелей? День Ломброзо прошёл, а день Хутона[88] хотя и настал, но свет его ещё слаб. Более того, молодые люди Америки в своей стройной и мускулистой невзрачности кажутся мне иногда столь же неразличимыми, как многие китайцы. Итак, я не могу сказать ничего, кроме того, что это был молодой американец, отличавшийся от своих многочисленных собратьев лишь тем, что он имел при себе трость, являющую собой ныне в этой стране редкость, и что я счёл его честным и прямым ещё до того, как оказался обязан ему своей жизнью. Кроме того, возможно, мистер Эванс даст вам более полное его описание, когда я закончу.

Джонадаб Эванс резко выпрямился в кресле.

– О чём вы, Федерхут? Я даже не знал, что у вас сегодня был посетитель.

– Увидите, – улыбнулся Федерхут, встряхнув своей гривой.

– Но вы сказали, что тот парень именно что не хотел меня видеть...

– Разве незнакомец сказал бы так? – лениво вставил Ридгли. – Мне навскидку показалось, что один этот факт уже доказывает, что он вас знал. Никакого оскорбления, Эванс – просто логическое умозаключение.

– Вы правы, Herr Ридгли. Но я продолжаю.

Молодой человек с трудом добрался до сути. Он выкурил три сигареты, зажигая их одну от другой, пока мы бессвязно обсуждали дело Уорра, а он пытался успокоиться. Наконец, он начал, и рассказ его был следующим:

Своё имя он хотел пока что скрыть. Он странствовал по Соединённым Штатам, трудясь то репортёром, то продавцом, то поденщиком, и неизменно наслаждаясь собой и своей жизнью. Несколько лет назад он долго жил в Лос-Анджелесе, работая на губернаторскую кампанию 1934 года, о которой он говорил так, словно она была в высшей степени значима, и я должен о ней знать, хотя я понял лишь то, что он работал на Единый фронт[89]. (Этот термин, среди всей неразберихи вашей местной политики, единственный из всех понятен мне, столь усердно и столь бесплодно добивавшемуся его в Вене.)

В период своего пребывания здесь он входил в число присяжных на коронерском дознании по делу юной девушки, умершей при загадочных обстоятельствах. Вердикт гласил: смерть по естественным причинам, но медицинское заключение было неясным; и, по прошествии ряда лет, молодой человек поймал себя на том, что вспоминает это дело и задаётся вопросом, всё ли действительно было именно так. В деле присутствовал отчим-герпетолог – исследователь рептилий, имевший, по-видимому, некий финансовый интерес относительно девушки, хотя точная его природа так и не была раскрыта. Звали отчима доктор Ройял Фарнкрофт, а имя девушки было мисс Эми Грант.

В этот момент я особенно заинтересовался; ведь Эми Грант, если я не ошибаюсь, имя, упомянутое странным голосом по телефону мисс О'Брин. Я знал, что совпадение возможно; но мне также казалось, что в мои руки вот-вот попадёт некий ключ к делу Уорра.

Молодой человек сильно переживал из-за этого дела. Он был наделён чувством гражданского долга, и его ужасало, что, служа штату присяжным, он мог ввести в заблуждение правосудие. Больше всего беспокоило его то, что у Эми Грант была сестра Флоренс; и если доктору Ройялу Фарнкрофту удалось избавиться от одной падчерицы, почему бы не попробовать с другой.

Вернувшись несколько недель назад в Лос-Анджелес, он исполнился решимости узнать об этом деле больше. Он расспрашивал знакомых, и, наконец, ему удалось представиться молодому архитектору, помолвленному с Эми Грант в момент её смерти. У этого человека были своисомнения, поскольку он знал, что определённые средства мисс Грант перешли бы после её замужества к ней из-под контроля доктора Фарнкрофта, и не доверял тому, как распоряжался этими средствами учёный. Более того, теперь он услышал, что мисс Флоренс Грант также помолвлена; а мой юный друг испытывал живые и как мы слишком рано узнаём) небезосновательные опасения за её безопасность.

Я уже заметил необычайное сходство, на которое один из вас, джентльмены, без сомнения, жаждет обратить моё внимание; но первым заметил его сам этот молодой человек. Он прочитал в какой-то статье слух из киносреды, что Рита Ла Марр сыграет в "Пёстрой ленте", и, будучи (ибо кто из мужчин не таков?) преданным поклонником чар этой женщины, он заинтересовался и прочитал рассказ. Там, к его изумлению, обнаружилась параллель с его проблемой – две сестры, отчим, финансовый интерес, загадочная смерть. Он был поражён. (Добавлю, что он читал "Пёструю ленту" лишь в виде рассказа. Тем, кто знаком и с драматической версией, нет нужды уточнять, что присутствует определённый параллелизм и с его собственной ролью – подозрительным присяжным на дознании. Всю эту проблему соотношения рассказа и драмы часто упускают из виду, в частности, в рассказе стёрта прежняя связь доктора Ватсона с семьёй Стоунеров. Но всё это относится к другой статье, давно уже мной подготавливаемой.)

Совпадение сюжета заставило его действовать. Он счёл свою историю слишком слабой, чтобы обратиться в полицию, в частности, потому, что его политическая деятельность не снискала ему друзей среди официальных лиц. Но он слышал о нас, "Иррегулярных", то человека, которого он знал как одного из нас; и он подумал, что мы, заинтересовавшись аналогией, можем использовать своё влияние, чтобы помочь ему.

– Ваша проблема действительно меня заинтересовала, – сказал я ему. – Моё знание права, однако, соответствует римскому сврду, преобладающему в Европе, а в англо-саксонской традиции я невежда – факт, не радующий меня в условиях продолжения карьеры, здесь, в эмиграции. Более того, наше влияние ныне под большим сомнением и угрозой. Мы сами, если вы следите за прессой, не те, кого вы бы назвали "чистыми" перед законом. Тем не менее, если я могу вам чем-то помочь, я это сделаю.

Молодой человек был на вид не слишком доволен этим заявлением, но с усмешкой поблагодарил меня.

– Теперь, полагаю, – сказал он, – вы хотите задать мне вопросы. Окей. Залпом!

Я невольно вспомнил прошлую ночь, когда впервые услышал эту идиому, эхом которой раздался выстрел. Но, вернувшись к стоящей передо мной проблеме, я спросил:

– Прежде всего меня тревожит, почему вы носите трость? Очевидно, она не слишком распространена среди американцев.

– И трость эта не самая распространённая, – проговорил он, взвешивая палку на руках. – Это хорошее крепкое дерево со свинцовой рукоятью. Это, мистер Федерхут, оружие.

– Но зачем?

– Потому что, мне кажется, я видел доктора Ройяла Фарнкрофта в такое время и в таком месте, где быть ему не следует. Мне думается, он знает, чего я хочу, и ему это не нравится. Не будет вреда, если вооружиться, на всякий случай.

– То есть вы в самом деле думаете, что вашей жизни угрожает опасность?

– Да. – Он произнёс это так просто, что следовало поверить.

– Тогда расскажите мне больше, – сказал я, – об этом докторе Ройяле Фарнкрофте. Дайте мне какую-нибудь зацепку...

В коридоре раздался громкий шум, состоявший частью из протестующего голоса сержанта Хинкля, а частью из другого голоса, резкого, хриплого и незнакомого мне. Молодой человек вскочил.

– Либо я сошёл с ума, – проговорил он, – либо вы сейчас получите ответ на свой вопрос. Это голос доктора Ройяла Фарнкрофта.

Тот вошёл в комнату вместе с сержантом.

– Этот парень настаивает на том, что должен увидеться с вами, – сказал Хинкль. – Скажите хоть слово, и я его вышвырну. – Сержант уставился на герпетолога так, словно он в самом деле хотел, чтобы я сказал это слово.

Я мог понять столь внезапную неприязнь к этому человеку. Доктор Фарнкрофт, полагаю, был среднего роста, но производил впечатление крупного и дородного человека. Отчасти виной тому была, без сомнения, его чёрная борода, а отчасти – грозно нахмуренные брови. Со странной любезностью сдержанной жестокости он дал мне заговорить первым, усевшись на пол рядом со своим чёрным саквояжем.

– Оставьте его со мной, – сказал я сержанту.

– Окей, если вы так хотите. Но скажите только слово... – Сержант удалился, сверля спину моего посетителя жаждущим действия взглядом.

Лишь когда сержант вышел, доктор Фарнкрофт взорвался.

– Я вас знаю! – заорал он на молодого человека. – Вы были в жюри. Ну, вердикт – смерть по естественным причинам, нет? Нет? – громко повторил он.

Молодой человек молчал, пока доктор Фарнкрофт не повторил свой вопрос в третий раз, а затем ответил всего лишь:

– Ещё раз будете?

Проигнорировав это, знаток рептилий повернулся ко мне.

– А вы, суетливый хлопотун, вам это зачем? Зачем вы сидите здесь и совещаетесь о том, что вас не касается?

Я чувствовал, что не могу сделать ничего лучшего, чем подражать Холмсу в аналогичной ситуации, когда к нему вторгся доктор Гримсби Ройлотт.

– Что-то не по сезону тёплая погода нынче, – перефразировал я.

– Что вы узнали от этого юного идиота? – гневно потребовал он.

– Впрочем, – невозмутимо продолжал я, – я слышал, крокусы будут отлично цвести.

Доктор Фарнкрофт шагнул вперёд так, словно его угроза должна была обратиться из словесной в физическую. Молодой человек встал впереди меня, держа свою утяжелённую палку наготове.

– Не шутите со мной! – сорвался на крик доктор Фарнкрофт. Он схватил палку обеими руками и, держа её в воздухе и даже не опирая на колено, переломил надвое.

– Вот! – вопил он. – Смотрите, как бы мне не пришлось сделать то же с вами. – Он нагнулся, чтобы поднять сумку, но, похоже, с ручкой там были какие-то проблемы, так что он оставался согнутым несколько секунд, разрушив, увы, этим весь драматизм своего ухода.

– Вот, – сказал молодой человек. – Миленький номерок, не правда ли?

– Он не тот противник, какого я бы выбрал, – признал я. – Это опасный человек. Но я уже встречал опасных людей прежде. Были те, кто не ручался за мою жизнь, когда они выйдут из тюрьмы; и всё же, как видите, я здесь.

– Как вы думаете, что нам делать?

– Если вы дадите мне время, я поразмыслю над этим вопросом и, возможно, посоветуюсь со своими коллегами и с молодым детективом Джексоном, который мне кажется sympathisch[90]. Если вы назовёте мне свои имя, чтобы я мог вновь связаться с вами...

Он широко ухмыльнулся.

– Можете, если хотите, звать меня Джон О'Даб.

– Джон О'Даб! – начал я. – Но это...

– Создатель лихого джентльмена-авантюриста, достопочтенного Дерринга Дрю. Конечно. Это я, и, если хотите, я могу это доказать. Но, вследствие многих причин, это в значительной степени секрет, и не будем в это вдаваться. Возможно, вам лучше звать меня Ларри Гарган.

– Мой друг мистер Эванс... – вновь начал я.

– Знаю. Проехали. Это длинная история.

С усилием мне удалось совладать со своим любопытством.

– И где я могу вас найти?

– Точно не знаю. Я сейчас на вольных хлебах. Вот что – я позвоню вам завтра-послезавтра, если милый доктор не исполнит своих угроз, и узнаю, что вы решили. И надеюсь, всё получится. Эта Флоренс кажется милой девчонкой, а если мы не предпримем побыстрее какие-то шаги, доктор Фарнкрофт может попробовать ускориться сам.

Он повернулся к двери. Мои глаза, проследив за ним, увидели на полу странный предмет. Я сейчас несколько миопик (близорук, так, кажется, вы говорите), и для меня это было всего лишь неясное чёрно-оранжевое с розоватым отливом пятно.

– Он действительно любопытный человек, ваш доктор Фарнкрофт, – сказал я. – Видите, что он оставил – странный бисерный мешочек, не правда ли? Кто бы мог подумать, что столь энергичный человек носит с собой...

Я наклонился, чтобы рассмотреть этот предмет повнимательнее. Имея примерно пятнадцать дюймов в длину и шириной в два-три дюйма, он был украшен странным бисерным узором, словно индейской работы. Когда я протянул руку поднять его, он шевельнулся.

И тут Ларри Гарган оттолкнул меня назад.

– Вы, чёртов дурак! – закричал он. – Разве вы не видите!..

И я увидел. То, что мне казалось мешочком, вызвало у меня внезапное, невыразимое отвращение, когда я понял, что оно живёт и движется. И оно двигалось – медленно, вяло, но неумолимо – по полу от двери к нам. В тот момент я не знал, что это может быть; но каким-то инстинктом я чувствовал, что этими кропотливыми движениями усердно продвигается смерть.

– Палка теперь слишком короткая, – бормотал мой спутник. – В том, чтобы её сломать, был смысл, не только хвастовство. Проклятый злодей; должно быть, так он и... мне следовало бы носить пистолет.

Я беспомощно пятился от существа, почти что понимая басню о кролике и змее. Потом моя нога наткнулась на ковёр. Ковёр выскользнул. Я растянулся на полу и обнаружил, что мои открытые глаза смотрят в невыразимо уродливое лицо существа, отстоящего от моего носа лишь на два дюйма. Это произошло. Я не мог даже открыть рта. Меня охватил паралич чистого ужаса.

Затем раздался глухой треск, и перед лицом своим я увидел два тяжёлых башмака. Одним прыжком Ларри Гарган обрушился на существо, выдавив из него его злую жизнь.

Он помог мне встать и толкнул обратно в кресло.

– Тут есть выпивка? – потребовал он. – Вам пригодится. И, видит Бог, мне тоже.

Я указал, всё ещё не в силах заговорить, на нужный ящик комода. Он вручил мне бутылку, и когда я сделал долгий, столь необходимый Schluck[91], он тоже выпил.

– Не думаю, – проговорил он, – что вы знаете, что это за зверушка милого доктора напала на нас?

Я покачал головой.

– Heloderma suspectum, говоря языком доктора. Самый мерзкий зверь, когда-либо взращённый жарким солнцем на пустынях Аризоны. Единственная ядовитая ящерица, известная человечеству... и слава Богу! Короче говоря, мистер Федерхут, вы только что спаслись от хилы-монстра[92].

Он в последний раз отпил из бутылки, отмахнулся от всех моих заверений признательности и ушёл.

Несколько минут я недоверчиво сидел в кресле. Всё это поразило меня даже сильнее, чем события прошлой ночи. Я не мог в это поверить. В комнате снова настала тишина, солнце дарило мне сквозь окна тепло и уют, в руке покоилась бутылка любимого Schnapps, всё было как положено.

Но на полу передо мной лежали сломанная трость и раздавленные остатки бисерного мешочка, который жил, двигался и почти убил.

– Сначала доказательства, – сказал лейтенант Джексон. – Ещё одна история, которую достаточно легко проверить. Хинкль сейчас не на дежурстве, но я могу получить от него описание этих людей завтра. А трость и хила?

– Я оценил, Herr Leutnant, их доказательную ценность – хотя это доказательство неведомого мне, если только я не решу предъявить доктору обвинение в покушении на убийство. Я передал эти предметы на попечение сержанта Хинкля.

– И он передал их мне, лейтенант, – заговорил сержант Ватсон. – Они заперты в чулане в прихожей, а ключ у меня здесь.

– Хорошо. Теперь...

– Один момент, лейтенант, – раздался протяжный голос Харрисона Ридгли. – Живописный ужас этого покушения на убийство, конечно, завораживает. Но меня больше интересуют два других пункта. Один из них – связь Эми Грант с Уорром. Вы помните это дело Грант?

– Нет, – сказал Джексон. – Но это неудивительно, учитывая вердикт о смерти от естественных причин. Полагаю, департамент просто не заинтересовался.

– Но вы можете проверить записи?

– Завтра займусь. Что вас ещё беспокоит?

– Что же это может быть, как не необычайное утверждение молодого человека, что он – Джон О'Даб? Мы вполне можем скрывать здесь в нашей избранной группе убийцу; но с эстетической точки зрения ещё более ужасает мысль, что мы скрываем самозванца.

Джонадаб Эванс оказался в центре внимания, как никогда в жизни. Мягкий невзрачный человечек встал и, запинаясь, нерешительно начал:

– Уверен, все вы поймёте...

– Выражайтесь яснее, мистер Эванс, – увещевал его Федерхут с властностью судьи. – Мой друг был прав? Он – Джон О'Даб?

– Ну... – проговорил Джонадаб Эванс, – он... В некотором смысле можно сказать... На самом деле – да.

Ридгли рассмеялся – высоким, неприятным смехом.

– Мышь зашевелилась, – выдохнул он. – Кто бы мог подумать, что у старика столько смелости? Наш милый кроткий малыш Душа-в-Пятках – первоклассный мошенник!

– Нет, прошу вас. Это совсем не так. Это... О Боже! Знаете, миссис Хадсон, если вы... Спасибо. – И Джонадаб Эванс, изумив всех, глотнул неразбавленного виски. Следующая пара фраз безнадежно скрылась за приступами удушающего кашля. – Понимаете, – продолжал он, – я знал Ларри, когда тот вёл физкультуру в старой доброй военной академии Сэмпсона – школе, где я преподавал. Он показал мне свой роман. Тот был захватывающим, но, Бог мой, как же плох он был! Я взял его и сохранил весь сюжет и ключевые ситуации, но я... я, можно сказать, перевёл его на английский язык. Мы подписали его "Джон О'Даб" от моего имени Джонадаб и продали. Затем Ларри снова исчез; он никогда не мог оставаться на одном месте. Но, где бы он ни был, он постоянно присылает мне романы, а я беру их скелет и окутываю новой плотью. И это неплохо работает. Так что в каком-то смысле, полагаю, он – Джон О'Даб в той же степени, что и я. Я написал несколько книг без него, но они были не столь успешны. Теперь вы всё знаете. – Он повесил голову и выглядел совершенно растерянным.

Смех Морин был сладок и сочувствующ.

– Ну же, – промолвила она. – Это всё совсем не так ужасно.

– Но мне так нравилось, когда люди думали, что я придумал все те захватывающие вещи, что проделывает Дерринг, – слегка улыбнулся он.

– И это, – презрительно проговорил Харрисон Ридгли, – Страшная Тайна. Бог мой! – эхом повторил он задумчивую интонацию мистера Эванса. – Если вы достаточно оправились от потрясения, вызванного этим ужасным разоблачением, мистер О'Даб, вы могли бы внести свой вклад в повествования этого дня. А затем, если нам удастся выманить оскорблённого медика из его угрюмого убежиза, мы приступим к их полноценному обсуждению.