Дом ярости

Часть третья

Но кто эти самые неприятные гости — говоря словами Уриэлы, — кто те самые принципалы — говоря словами магистрата, — что они делают, что их беспокоит, в каком порядке или беспорядке они заявятся?

Перевалив за полдень, время неумолимо шло, небо хмурилось тучами, угрожая дождем, и вдруг проглянуло солнце, безжалостное солнце высокогорья, и окрасило пунцовым шеи юных бейсболистов; мальчишки лениво пасовали друг другу мяч; им больше хотелось сидеть на заборе и следить за перипетиями празднества, куда уже прибыла белая мулица, в их глазах — наиболее почетный гость, неизменно пребывающий в фокусе их внимания: вдруг к тому времени, когда все будут танцевать, им разрешат войти и покататься на муле? А почему нет? Они же знают Уриэлу Кайседо.

Их мамы не отставали от своих отпрысков, всецело отдавшись подглядыванию: для молодых скучающих женщин нынешняя пятница обещала стать днем, избавляющим их от скучной и вечной повседневности. Может, их даже пригласят на танцы, и тогда они позволят себе удовольствие принять или же отклонить это приглашение. А почему нет? Они же знают магистрата Кайседо.

Прибытие монсеньора Хавьера Идальго и его юного секретаря, падре Перико Торо, оправдало эти ожидания: поначалу зеваки подумали, что доставивший их черный лимузин на самом деле принадлежит похоронному бюро, разве что прибыл без гроба. Святые отцы высадились из авто, и сияющее в полнеба солнце немедленно убедило их в существовании адского огня; двигались они рука об руку и решили на секундочку остановиться и отдышаться — два черных ворона на солнцепеке. Но стоило им позвонить в дверной звонок, как в тот же миг день померк: тучи закрыли солнце, над миром пророкотал поистине апокалиптический гром, и сразу вслед за этим хлынул дождь, будто циклопических размеров гигант пустил на землю струю мочи — это предостережение?

За спинами двух насквозь промокших теней исчез силуэт архиепископского лимузина, черного и длинного, как будто созданного возить гробы. Соседские кумушки в полуобморочном состоянии (а как понять такое превращение — потоп, мгновенно сменивший жгучее солнце?), бейсболисты, постовой — все стали свидетелями явления святых отцов, столь же похоронно-мрачного, сколь и блистательно освещенного — под потоками воды, извергнутыми черными тучами, в синем сверкании молний монсеньор Идальго поддерживал полы своего черного одеяния, раздуваемого ветром, а секретарь вскачь пустился ловить берет, сорванный вихрем с головы священника. Водворив головной убор на место, монсеньор и его секретарь встали перед дверью и принялись ждать.

К ним вышел магистрат собственной персоной. И повел гостей за собой.

Дверь захлопнулась, за ней остался ливень.

Имея за плечами те же шесть десятков лет, что и магистрат, монсеньор Хавьер Идальго выглядел при этом существенно старше: одутловатый и сутулый, глаза кажутся двумя малюсенькими красными щелками под начисто отсутствующими бровями. К своему глубокому сожалению, Уриэла так и не могла избежать соблазна сравнить голову монсеньора с головой своей черепахи, и это сравнение не принесло ей ни малейшего удовольствия, поскольку, с ее точки зрения, оно послужило оскорблению черепахи. Из всех дочерей магистрата только Уриэла открыто выказывала презрение к монсеньору. Корни этого презрения были ей хорошо известны: несколько лет назад она случайно оказалась свидетельницей спора между родителями по поводу некой тайны монсеньора, однако Уриэла возненавидела его еще задолго до того спора, в раннем детстве, в силу простого детского инстинкта, как объясняла она.

Монсеньор Идальго и не подозревал, что тайна его таковой уже не является; ему и в голову не могло прийти, что Начо Кайседо допустит по отношению к его персоне подобную нескромность: он крестил всех дочерей магистрата, исповедовал самого магистрата и его жену, он знал их как облупленных, и ежели святому отцу и не привелось благословить их бракосочетание, то исключительно потому, что в тот момент он осуществлял служение в нью-йоркском приходе, куда был выслан из архиепископства Медельина после «его первого мальчика». Дело в том, что монсеньор Идальго являлся растлителем мальчиков и осквернителем служек, содомитом, абьюзером, похитителем и насильником, но в то же время — другом магистрата. Будучи уроженцами Попаяна, оба они учились вместе в старшей школе и с тех пор составляли одну шайку-лейку.

В подробности этой тайны Уриэла оказалась посвящена одним прекрасным утром, услышав спор из-за закрытой двери: сеньора Альма пыталась воспрепятствовать тому, чтобы магистрат вмешивался в дело монсеньора. Фокус был в следующем: хотя католическая братия и даже сам папа вину с монсеньора полностью сняли, однако по прошествии лет оказалось, что жизнь приняла другое решение. Первый его мальчик вырос: из шестилетнего розового карапуза он превратился в дюжего великана с адвокатами и душой, исковерканной во времена первого натиска монсеньора. Монсеньор уже заплатил миллионы, однако предстояло заплатить втройне; однажды, служа воскресную мессу, святой отец увидел этого верзилу с рожей палача в первом ряду собора, а позже, во время причастия, раздавая святые просфоры, он с ужасом заметил жертву насилия среди прихожан, и когда подошла его очередь, великан разинул похотливый рот и принимал святое причастие свивая и развивая язык, как змея, да и тело Христово заглотил целиком, словно это была не просфора, а нечто совсем иное; рыдая, монсеньор Идальго признался магистрату, что едва не лишился чувств, едва не рухнул на пол — в полном облачении, с чашей в руках. А самое главное, что стало его личной голгофой, это причастие палача повторялось еще и еще раз, каждое воскресенье, а монсеньор абсолютно не мог сделать ничего, чтобы положить этому конец, разве что обратиться к Начо Кайседо. Только магистрат мог ему помочь, и тот помог: судья поверил или сделал вид, что поверил, в неповинность монсеньора. Но Альма Сантакрус оказалась не так легковерна, однако она была мудра, хоть и на свой лад; она просто выкинула этот случай из головы, точно так же как навсегда утрачивала память о других связанных с правосудием делах, которыми магистрат с нею делился — стремясь, по-видимому, несколько облегчить свой груз. Магистрат вынудил монсеньора и жертву его насилия подписать некий документ и убедил монсеньора воспользоваться финансами Колледжа «Аве Мария», ректором которого тот являлся, чтобы выплатить остальные миллионы, самые последние, и кошмар развеялся: лишенный невинности, благодаря Начо Кайседо, навсегда перестал появляться на мессах, монсеньор навсегда перестал отдавать тело Христово бьющей хвостом змее, и тоже благодаря магистрату, и вновь терзался горькими плодами своего греха. Так как же было не приехать на его юбилей, как же его не благословить?

Следом за церковниками прибыл оркестр Сесилито — донельзя голодный, с огромным желанием пообедать, причем чем раньше, тем лучше.

Темная туча ушла, по небу плыло черное, но все же солнце. Бейсболисты, как и их мамочки, разинули рты при появлении в поле зрения колымаги с оркестром — клетки из зоопарка. Участники «Угрюм-бэнда», или «Тропического оркестра», вылезали один за другим с инструментами в руках. Все они были молоды, но у всех дрожали коленки, веки опухли, а губы отличались оттенком сливы; одеяния музыкантов — замызганные, в паутине — криком кричали о том, что их владельцы неделями не моются, и, как на то прозрачно намекало само название оркестра, те не выглядели удовлетворенными жизнью или же хмурились по всеобщему согласию в честь самих себя. Женщина среди девяти оркестрантов была только одна — вокалистка и танцовщица Чаррита Лус.

Глава группы Сесилио Диес — он являлся крестником Альмы Сантакрус и специализировался на конгах, кубинских барабанах — с ног до головы был в черном. В черной широкополой шляпе, с черными до синевы баками и черной козлиной бородкой, это был вылитый Мефистофель от музыки. Всему свету было известно, что он женат и уже обзавелся детишками; узкий круг был осведомлен о том, что он гомосексуал и влюблен в Момо Рейа, флейтиста его группы. Сесилито, сыну неудачливого аккордеониста и выходцу из родного городка Альмы, крупно повезло, что сама Альма Сантакрус занималась его судьбой: она оплатила его обучение в консерватории и не обеспокоилась в тот момент, когда Сесилито решил, что консерватория не стоит и выеденного яйца, — сам он куда круче. Она взяла его под свое крыло, помогла ему собрать собственный оркестр, и случилось чудо: «Угрюм-бэнд» завоевал всю страну; а теперь они сыграют в доме Альмы Сантакрус, и не столько потому, что та является матерью оркестра, сколько потому, что она крестная мать их руководителя и барабанщика, Сесилио Диеса.

Однако превращение в человека-оркестр числилось не единственным подвигом Сесилио. Однажды в приступе ревности, порожденной проблемами мужского любовного треугольника, одним ударом конги по голове он угробил своего первого саксофониста. Тот был красавчиком, и все было при нем — так почему ж он не смог к тому же быть верным? Начо Кайседо сделал все, чтобы Сесилито не отправился разнообразить собственным участием танцульки в казенном доме: оградил его от любых подозрений в национальном масштабе, избавил от наказания, освободил от греха. Так как же не сыграть ему в этот день у магистрата?

Приехал дядюшка Лусиано, брат магистрата и производитель детских игрушек, с супругой Лус и дочерями Соль и Луной[9]; прикатил Баррунто Сантакрус, брат Альмы, с супругой Сельмирой и сыном Риго; прибыл Хосе Сансон, кузен магистрата; Артемио Альдана, друг его детства; всеобщий знакомец Огниво, кузен Альмы; небезызвестный Тыква, другой ее кузен; Батато Армадо и Лисерио Каха, сумрачные подопечные магистрата — в действительности его самые преданные и незаметные телохранители; рекламщик Роберто Смит, прославившийся своим отвратительным характером, постоянный клиент магистрата; университетский профессор Маноло Зулу; экспортер бананов Кристо Мария Веласко и его пятнадцатилетняя дочка Марианита; Конрадо Оларте, профессиональный фокусник; Юпанки Ортега, визажист для мертвецов и владелец бюро похоронных услуг «Ортега» — сам он предпочитал именовать себя танатокосметологом; Пепе Сарасти и Леди Мар, стоматологи; ректор Далило Альфаро и Марилу, учредители и владельцы школы для девочек «Магдалина»; близнецы Селио и Кавето Уртадо — учителя естественных наук той же школы; учительница изящных искусств Обдулия Сера; профессиональный велогонщик и преподаватель физической культуры Педро Пабло Райо; учителя начальной школы Роке Сан Луис, Родриго Мойа и Фернанда Фернандес; два Давида — библиотекари; мясник Сирило Серка, в другой своей ипостаси — баритон-любитель; парочки помолвленных: Тео и Эстер, Чео и Брунета, Ана и Антон, а также пары, известные как Дживернио и Сексилия, Сексенио[10] и Уберрима[11]; экспортер крепких алкогольных напитков Пепа Соль и ее муж Сальвадор Кантанте — немой, к тому же трубач; владелица супермаркета, всем известная как Курица; сестрицы Барни — певички танго; семейства, обладатели прозвищ, которые использовались исключительно за глаза: Цветики, Майонезы, Жала с еще здравствующими дедушкой и прадедушкой, Черепа, Боровики, Неумехи, Мистерики, Овечки из Речки; огромная, в трехэтажный дом, волна разнообразных имен и разрозненных лиц, простодушных и на что-то надеющихся; когда же пошли чередой юрисконсульты, стажеры и клерки магистрата, его благодарные подчиненные и, в полном составе, служащие казначейства, то домохозяйки, наблюдавшие за процессией, констатировали без экивоков, что им ни разу в жизни не приходилось еще видеть лиц более злобных и одновременно тупых, и тогда головы посетила мысль, что в их квартал стекается вся ненависть мира, самая отборная глупость и злоба пополам с неотесанностью, то есть сам дьявольский дух — в испуге шептали они — или же отсутствие духа, люди без души, или люди бездушные, распутники и бесстыдники; на глазах соседей высокопоставленные чиновники подкатывали в служебных автомобилях, оплаченных правительством, с казенными шоферами и адъютантами, низшие же чины приезжали в такси, и обалдевшие свидетели в какой-то момент заметили, что улица кишит странными, словно налитыми кровью глазами, и один из низших чинов, шутки ради либо по той причине, что не был допущен в дом, от отчаяния решил проникнуть туда через балкон, так что зеваки увлеченно следили за тем, как он карабкается по оконным решеткам, достигает балкона, перекидывает через балюстраду одну ногу, потом другую и скрывается из виду; наконец, прибыл Архимед Лама, судья, а с ним, словно личная его охрана, Бланка Вака, Селия Фуэрте и Долорес Хуста — три национальные судьи, женщины еще молодые, но каждой на вид было лет за сто; вся эта толпа непрестанно росла, длинные похоронные галстуки реяли в дыму сигарет, блестящие лысины стенобитными орудиями состязались в преодолении порога; в гомоне множества голосов, взрывов хохота и каких-то причитаний стало казаться, что вставшие из могил мертвецы явились мрачной гурьбой поздравить магистрата, и мелькали тени, с улюлюканьем проникавшие в дом, поскольку, проходя сквозь стены, они не нуждались ни в дверях, ни в окнах; явилось столько мертвецов вперемешку с таким количеством живых, что стало очевидно, по какой адской причине дядюшка Хесус никак не желал пропустить это празднество.

— Ирис, — обратился к девушке кузен Цезарь, — а я тебя ищу. Жена сказала, что положила мою одежду и обувь в библиотеке, а где, черт возьми, эта самая библиотека? Перла говорит, что там удобнее всего переодеться: лучше, чем в туалете. Это верно? Меня там никто не увидит? А то я как-то опасаюсь напугать кузин своим пузом.

Из дальних закоулков памяти Ирис извлекла воспоминание, что Цезарь Сантакрус и раньше просил ее показать ему место, где можно переодеться. Кроме того, он просил ведро чистой воды и кастрюлю с морковкой для мулицы; «и как я только об этом позабыла? Совсем дырявая голова». Ирис Сармьенто чуть не задохнулась от волны стыда за свою забывчивость.

Они встретились в коридоре, по которому без конца сновали официанты: любой из них смог бы проводить его в библиотеку, подумала Ирис. И вновь по телу пробежала дрожь, как в тот раз во дворе с Цезарем и Роситой, когда она лишилась способности двигаться.

— Минуту назад прибыл монсеньор Идальго, — продолжал Цезарь Сантакрус. — А я не смогу поцеловать его перстень, пока не облачусь в свой черный, будто в день мертвецов, костюм.

И засмеялся.

Ирис подумала, что ей, наверное, тоже следует рассмеяться.

— Дождь полил, — произнесла она. — Того и гляди небеса на землю падут.

Только такое замечание и пришло ей в голову.

Кузен Цезарь оглядывался по сторонам. Он прекрасно знал местоположение библиотеки, но притворялся, что не знает. Перла сказала, что оставила его одежду и обувь в библиотеке, самом спокойном уголке дома, но что переодеться ему лучше в какой-нибудь ванной комнате. «Я тебя провожу», — предложила она свою помощь, однако Цезарь вознегодовал и заявил, что прекрасно справится один. И битый час разыскивал Ирис по всему дому — в кухне, в гараже, в малой гостиной и в столовой, в гостиной на втором этаже, на балконе, пока наконец, почти сдавшись, не столкнулся с ней лицом к лицу в коридоре первого этажа.

— Это здесь, — заколебалась Ирис, — библиотека совсем рядом. — И очень медленно, словно преодолевая боль, пошла по бесконечному коридору впереди Цезаря Сантакруса, пожиравшего ее глазами. Она чувствовала, как его взгляд рыщет по ее телу. Этот взгляд вводил ее в паралич.

— И никто меня там не увидит? — вопрошал Цезарь за ее спиной.

— Наилучшее место, — обронила Ирис, — никто не увидит. Но можно пойти и в гостевую туалетную комнату. Там просторно, есть зеркала… в этом доме шесть туалетных комнат.

— Нет. Кому-нибудь обязательно приспичит пописать, пока я там одеваюсь. Не хочу никого смущать.

Они уже дошли до библиотеки, самого дальнего помещения, расположенного за гостиной и столовой. Кузен Цезарь, шагнув за порог, схватил Ирис за руку.

— Погоди-ка, — заявил он. — Побудь со мной, хочу тебе кое-что сказать.

И снова ее сковало холодом, будто парализовало. Она не смогла ничего возразить и позволила тащить себя, словно сквозь воды реки: она тонула.

— Какая же ты красивая девочка, Ирис, ты просто вынуждаешь меня заплакать.

Она искренне удивилась:

— Вынуждаю вас плакать — я? Чем же это?

— Своей красотой, Ирис. А сколько, ты говоришь, тебе лет? Почему ты живешь у тети Альмы? Из какого мира ты здесь взялась?

— Я ее крестница, — сказала Ирис, — то есть… меня почти удочерили. — Она не знала причину, но почему-то думала, что если сейчас расскажет свою историю, то этот мужчина отпустит ее, немедленно вернет ей свободу. И торопливо продолжила: — Меня подарили. Я — подарок сеньоре Альме с большой дороги. Так сеньора Альма сама мне поведала. Какая-то старушка прямо на большой дороге протянула ей младенца и сказала: «Возьмите ее себе». Это была я, и донья Альма взять себе малышку, то есть меня, слава богу, не отказалась. Мы с Уриэлой одногодки.

— Какая пропасть книг, черт возьми, — произнес кузен Цезарь, озираясь. — На всю гребаную жизнь хватит — скучать.

Казалось, он вовсе ее не слушал.

Оба устремили взгляд на стоящий в отдалении стул, на спинке которого висел черный костюм, сложенный пополам, словно тряпичная кукла; начищенные до зеркального блеска туфли покоились на полу. Огромных размеров черный письменный стол посреди комнаты отливал мягким блеском, и именно к нему направился кузен Цезарь, не отпуская руки Ирис.

— Думаю, мне пора, — попыталась вырваться она. — Меня зовут, я слышала.

— Ничего не бойся, я всего лишь кое-что хочу тебе сказать; поди сюда, Ирис.

На черной поверхности письменного стола белел конверт. Кузен Цезарь взял его и вслух прочел: «Дорогому отцу». Он улыбнулся. Перевернул, взглянул на обратную сторону конверта и громко прочел: «От твоей дочери Италии».

Не переставая содрогаться от беззвучного хохота, словно на лице его застыла немая маска, кузен Цезарь сунул конверт в карман жилета из страусиной кожи, в который он был облачен. Стол остался чистым, ничем не населенным. И, обхватив талию Ирис своими ручищами, как клещами, кузен Цезарь оторвал ее от пола и усадил на черную поверхность, на самый краешек. Девушка уперлась ладонями ему в плечи, пытаясь отпихнуть его, но не смогла выиграть ни сантиметра: вплотную к ней оказались и его красная шея, и рыжие волосы, и она была лишена возможности говорить, тем более кричать. Рука Цезаря легла на ее шею, сжала ее, почти полностью перекрыв доступ воздуху, и положила девушку на стол. И маска беззвучного смеха тяжело плюхнулась поверх ее бедер.

Охотнику пришлось признать, что этот кусок дерьма — не легкая добыча. Когда он снова увидел Хесуса, тот направлялся вовсе не на автовокзал, как он предполагал, а к центру городка: горлинка догадалась, что охотник будет искать ее на автобусной станции, и предусмотрительно упорхнула куда подальше. «Чуть не обвел меня вокруг пальца», — подумал охотник. К тому же его удивило, что добыча довольно ловко ориентируется в этом городке, как будто отлично знает, куда идти.

Дядюшка Хесус еле передвигал ногами, он совсем выдохся после своего бегства; время от времени он оглядывался вокруг — никого. Никого? Но нет, где-то трепетало сердце охотника, прильнувшего, как камень, к кирпичам какой-нибудь стены, замершего за стволом какого-нибудь дерева или скрывшегося в каком-нибудь подъезде. Проходили минуты, и оба двумя мимолетными тенями скользили вперед, один за другим. Дядюшка Хесус петлял по улочкам и переулкам; он нырял между торговыми рядами на городских рынках, то исчезая, то появляясь вновь; цель была понятна — сбить преследователя со следа, запутать его.

Так добрались они до скотобойни Чиа, откуда доносился отчаянный визг свиней. В воздухе пахло кровью. Сделав полный круг, они обошли скотобойню и снова вернулись в центр Чиа. Неподалеку от парка Луны, на пыльной улице, дядюшка Хесус остановился перед входом в одно из угрюмых трехэтажных зданий, окруженных глинобитной стеной; он в последний раз оглянулся по сторонам, толкнул дверь и исчез за ней. Ему даже не пришлось стучаться, отметил заинтригованный охотник. Что это за дом такой? Он довольно долго разглядывал окна второго и третьего этажей, все до одного с опущенными жалюзи. Отель без вывески? Может, и так.

Напротив этого здания располагалась пивная. Внутри, в замызганном тесном помещении, сидя за накрытыми грязными скатерками столиками, осушали стаканы сумрачные граждане. На стене виднелись пятна, как будто кто-то швырял в нее помидоры. Пахло водкой. Один из аборигенов, в шляпе, пьяно покачиваясь, шатался между столиками, напевая мелодии вальенато. За барной стойкой, лениво развалившись в кресле, обслуживал клиентов полусонный паренек. Заметив охотника, парень тут же вскочил: он, наверное, никогда в жизни не видел человека с повязкой на глазу. Охотник спросил себе пива, но за столик не сел, а остался стоять у порога с бутылкой в руке, не делая ни глотка и не отрывая взгляда от дома напротив — на случай, если оттуда появится Хесус. Он мог бы перекинуться парой слов с любым из посетителей, чтобы узнать о том доме, но догадался и сам: «Бордель. А у него полно денег».

Заплатив за пиво, охотник опустил непочатую бутылку на стойку. Распевавший песенки пьянчужка немедленно овладел трофеем.

Охотник в два прыжка пересек улицу и толкнул дверь; за ней обнаружился темный коридор. В кромешной темноте он ринулся вперед. В глаза внезапно ударил яркий свет — запущенный сад с круглым каменным фонтаном в центре; воды в фонтане нет. Невзрачные цветы клонятся к твердой иссохшей земле. Внутренний дворик под крышей. На ржавом навесе виднеется некий силуэт, что-то вроде трупа кота, погибшего от разряда тока. По краям мощеного дворика, повторяя квадратную форму, встают три этажа здания с одинаковыми комнатами, с выцветшими, когда-то синими дверями, все до одной с заржавленными увесистыми замками; лишь одна дверь первого этажа, в самом углу двора, открыта, и там внутри плещется голубоватый свет; ему показалось, что оттуда доносится женский смех. Охотник прошел через двор и заглянул внутрь.

— Я ждал вас, Лусио, — раздался разочарованный голос Хесуса. — Входите, посидите со мной.

За порогом оказался приличных размеров зал, уставленный свободными столиками и стульями. За одним из них расположился Хесус. Освещалось помещение через полукруглое оконце. Словно подманивая преследователя, Хесус поднялся на ноги и протянул ему пачку купюр. Охотник одним движением завладел пачкой: ему хватило одного взгляда, чтобы понять: деньги не растрачены; он убрал их в карман. И только тогда сел.

— Для меня это был единственный способ попасть сюда, — сказал Хесус. — Иначе вы бы мне этого не позволили. Я был вынужден заставить вас за собой побегать, и вот мы с вами здесь, сеньор, чтобы прояснить ситуацию.

— Прояснить?

— Ну да.

Охотника мучил вопрос: неужто этот кусок дерьма и вправду позволил себя выследить? И, не веря своим ушам, приготовился внимать колючему голосу:

— Ежели Альма желает, чтобы я, никуда не дергаясь, сидел в Чиа, то здесь единственное место, где я согласен спокойно сидеть. Впрочем, я в любом случае дернусь, не сомневайтесь, и обязательно покачу обратно в Боготу на этот праздничек. Так что, сеньор садовник, верните мне эти деньги и можете ехать обратно с чистой совестью. Скажете моей сестре, где меня оставили и с кем: вот увидите, она все прекрасно поймет. Альма знает, что заведения вроде этого — родной для меня дом.

— Ваш родной дом?

— Здесь меня кормят и поят, не говоря уже об остальном, если Господь пожелает явиться. Для меня, сеньор садовник, Бог — это женщина: та, которую видишь во сне. Явится Господь — тем лучше, а если нет, то есть тут и другие женщины, готовые меня развлечь. Не беспокойтесь, я далеко не в первый раз вступаю под сень этого дома. Здесь меня любят, здесь меня уважают, здесь меня знают с незапамятных времен, сюда я сам вхожу как хозяин, так сказать.

Где-то колокольчиком вновь рассыпался женский смех.

— Чанчита, иди сюда, — позвал дядюшка Хесус.

И тогда появился, воплотился, возник из тени силуэт женщины средних лет, полной, невысокой, с крашеными кучерявыми волосами. Она протянула охотнику полную ручку.

Охотник пожал эту руку.

— Какая же крепкая у вас рука, — заметила она, накрывая ладонью руку охотника.

Охотник высвободился.

— Вы хозяйка этого дома?

— Ваши бы слова да богу в уши, сеньор, — сказала она, усаживаясь. — Я администратор. Хотите выпить или желаете отобедать? Есть масаморра чикита[12] — первый сорт, мяса не пожалели, — есть супчик с потрохами.

— Нет, ни пить, ни есть, — ответил охотник. — Единственное, что меня интересует, это чтобы сеньор, — и он кивнул в сторону дядюшки Хесуса, — оставался здесь до послезавтра. Скажите, сколько стоит комната и трехразовое питание на это время. Плачу вперед.

— Трехразовое питание? — улыбнулась женщина, и из тьмы послышался чей-то мелодичный смех. Из теней выступили три довольно скудно одетые девушки в купальных костюмах, несмотря на холод, на плечах у каждой легкая шаль. Одна из них поставила на стол бутылку водки и стопки вокруг. — Невозможно назвать точную цену, все зависит от меню.

Эти слова были встречены очередной россыпью хрустального смеха. Дядюшка Хесус, вальяжно развалившийся на стуле с доверху наполненной рюмкой в руке, тоже захохотал.

— Ты забыла о сигаретах, Индианочка, — напомнил он.

Девушка, которая принесла водку, отправилась за сигаретами, две другие уселись рядом. От тел их веяло ароматом дезинфицирующих средств. Женщина, названная Чанчитой[13], предложила рюмку охотнику, однако тот отказался.

— Сеньора, — обратился он к администраторше, — просто скажите сколько, я все оплачу. А вы дадите мне расписку. Мне нужно подтверждение, что я оставляю этого человека в вашем заведении с предоплаченными расходами на трехдневное пребывание. После чего я немедленно уйду.

— Расписку? Но я не умею писать.

И снова все рассмеялись, кроме охотника. Одна из девушек встала и опустила ему на плечи руки. Голос ее прозвучал у него над ухом:

— Ох, какой же серьезный мужчина: ни разу не засмеялся, не улыбнулся! Идемте со мной, а? Там и расскажете, почему вы такой неулыбчивый.

Охотник резко поднялся. Улыбки погасли на лицах; стул охотника упал; его никто не поднял.

— Держите, сеньор, — сказал наконец охотник и протянул пачку банкнот. Довольный дядюшка Хесус взял деньги. — Воля ваша. Я свое выполнил. Только не вздумайте появиться в доме сеньоры Альмы. Ваш племянник сказал, что выставит вас за дверь и даст под зад коленом. А я могу устроить и чего похуже.

Дядюшка Хесус его, казалось, не слышал; он склонился над пачкой денег, будто пересчитывая, вынул то ли три, то ли шесть бумажек и протянул их охотнику. Тот хлопнул по этой руке, бумажки упали, девушка, стоявшая рядом, наклонилась за ними, собрала и спрятала под бюстгальтер.

— Деньги падают с неба! — воскликнула она.

Дядюшка Хесус пожал плечами, охотник вышел из комнаты в сад, где столкнулся с девушкой, ходившей за сигаретами.

— Уже уходишь, папочка, так скоро? — спросила она и быстро, так, что охотник не успел увернуться, схватила его за то, что у мужчин между ног, нежно, но крепко, со страшной силой сжав на мгновение кулак.

«Боже правый, — подумал Лусио Росас, — она ж мне их совсем оторвет».

Он почти бегом выскочил из этого дома в сопровождении новых взрывов хохота. Оказавшись на улице, поклялся, что в Боготу не вернется. Пока не время. Слов нет, ему хотелось покинуть Чиа поскорее, но он не может допустить, чтобы Хесус вышел победителем. Значит, не лишнее проследить за ним до темноты.

Паренек за стойкой пивной вновь увидел в своем заведении мужчину с черной повязкой. Тот вновь попросил пива и опять, не прикладываясь к бутылке, встал с нею в дверях, не сводя единственного глаза с дома напротив.

Францию мучили сомнения: она разрывалась между двумя мужчинами. Один как будто ее обнюхивал, другой вот-вот заплачет. Она подумала, что впору смеяться — или просить о помощи? Ситуация, похоже, становится хуже некуда. Двое мужчин сцепились друг с другом; теперь ее как будто и не существует ни для того, ни для другого, и тут вдруг рычит Ике:

— Мне нужно поговорить с Францией наедине, ты меня понял?

Родольфито Кортес пока не понял.

Хриплый рык Ике усилился, как будто его кто-то душил:

— Испарись.

Родольфито Кортес не испарился. Не мог.

— Исчезни, жаба. — И повторил, рыча: — Я же тебе сказал — исчезни.

Но жаба, обуянная самым тупым страхом, никак не могла исчезнуть. На помощь несчастному пришел не на шутку встревоженный голос Франции.

— Я хочу есть, — сказала она. — Нам пора вниз.

— Франция, — удалось выдавить из себя Родольфито, — газета лжет, клянусь. — В газете напечатали чистую правду, но в это мгновение ему казалось, что газета лгала. Он был в этом уверен. — Нас хотят разлучить. Ты должна мне поверить, или — нам конец, крышка. Я себя убью. Наложу на себя руки. Клянусь.

— Ты себя убьешь? — переспросила Франция.

— О чем это вы? — Ике удалось сформулировать вопрос, продравшись сквозь жгучую страсть: он ничего не понимал и приходил в отчаяние.

Но ни Франция, ни Родольфито, стоявшие напротив друг друга, глаза в глаза, его не слышали.

Тут в комнату вошла сеньора Альма. И с одного взгляда поняла, что именно здесь происходит.

— Обед на столе, смутьяны. Что вы здесь делаете? Ждете, чтобы я принесла ремень расшевелить вас? Вы для меня дети, дорогие мои, так что имею полное право вас высечь, будь на то моя воля.

Франция выбежала из комнаты. Первый раз в жизни она была благодарна матери за властность и силу. За Францией, понурив головы, последовали Ике и Родольфито, замыкала шествие донья Альма. «Как же я вовремя, — думала она, — а то эти двое едва ее не разорвали, дергая за руки в разные стороны. Ну и рожи, прости господи, ну и рожи — в аду краше».

— Еще и девственница! Подарок небес, — с изумлением произнес Цезарь несколько влажным, умоляющим голосом. — Придется поднажать, моя благословенная, потерпи немножечко.

И натужно засопел. Его пышущая жаром липкая щека орошала потом личико задыхавшейся Ирис.

— Лучше бы тебе не напрягаться, — раздался за спиной мужа голос Перлы, — а то лопнешь с натуги, кишка с салом, жирный боров. — И с размаху треснула муженька книгой по голове.

Цезарь Сантакрус, накрыв руками голову, со стоном подался назад и чуть было не упал на пол, запутавшись в спущенных штанах.

— Принесла же тебя нелегкая, сучка, — пробормотал он.

Судорожно всхлипнув, словно в агонии, Ирис Сармьенто соскочила с черного письменного стола и опрометью бросилась из библиотеки прочь, поправляя на ходу юбку; было слышно, что она плачет.

— Успокойся, Ирис, не так все ужасно, — крикнула ей вдогонку Перла, — мы еще обсудим это с тобой наедине.

И у нее хватило еще пороха в пороховницах, чтобы как следует толкнуть муженька в грудь; тот упал на пятую точку, а она швырнула книжку прямо ему в лицо, — книга оказалась первым орудием, попавшимся ей на глаза, когда она вошла в библиотеку и увидела, что муж ее пытается изнасиловать Ирис. Выставив вперед локоть, Цезарь защитил физиономию от прямого попадания книги.

— Уже наклюкалась, сука.

— Не совсем, а то бы убила тебя, пошляк. Хочешь, чтобы я отправилась с докладом к твоей тетке? Она же о тебе такого высокого мнения; ей и невдомек, что ты вытворяешь в ее собственном доме с ее же воспитанницей.

На несколько секунд оба застыли друг перед другом: он — сидя на полу с вечной улыбкой от уха до уха, а она — прожигая его ненавидящим взглядом. Наконец Перла попятилась к двери и с грохотом ее захлопнула.

Судя по всему, к таким сценам она давно привыкла.

— Одевайся, в конце-то концов, — скомандовала она, — или я расскажу донье Альме о том, что видела собственными глазами, и не только ей, но и магистрату — у него тоже есть стволы, не только у тебя, дегенерата.

— У магистрата? — Улыбка Цезаря сделалась презрительной.

— Если не у него, то у его телохранителей, той парочки мордоворотов, что шастают тут. Давай уже, одевайся!

— Попридержи язык, сучка, а то ты мне на нервы действуешь.

И тихо-мирно, словно все было уже улажено и забыто, словно не было сказано напоенных яростью слов, Перла начала подавать мужу его одежду, одну вещичку за другой, а Цезарь принялся молча и неторопливо одеваться, пока не дошел до белых носков и черных ботинок.

— Какая жалость, — посетовал он, — такой лакомый был кусочек.

Перла подняла с пола жилет из страусиной кожи, аккуратно сложила и оставила на поверхности черного стола. В кармане этого жилета лежало прощальное письмо, написанное Италией отцу.

— Сейчас уже обед подадут. Или ты обедать не хочешь, жирняк? Не желаешь еще поднабить это пузо?

Ответа Перла дожидаться не стала. Она пошла искать Ирис, чтобы попросить у нее прощения за поведение мужа, молить ее, чтоб та никому не рассказывала о происшествии в обмен на некоторую денежную сумму.

Так она всегда и делала.