Досье Сарагоса

7.1. Генрих Мюллер и «Красный оркестр»

То, что происходит под носом у Гестапо в ночь 21 июня 1941 года, когда нача-лась война с СССР, показывает, что если даже Гестапо и справляется превос-ходно со слежкой за немецкими гражданами, то у него нет серьезных информа-торов ни внутри разветвленного советского представительства, ни даже в неле-гальном разведаппарате Москвы. Или же кто-то предает безопасность Рейха. Конечно, контрразведка подставила своего двойного агента «Лицеиста» Амаяка Кобулова, советскому резиденту с псевдонимом «Захар», но ведь роль его состоит только в том, чтобы дезинформировать Москву о намерениях Берлина. Впрочем, в многотомном труде об истории советской внешней разведки («Очерки истории российской внешней разведки»), вышедшем с 1995 по 1998 годы в России в четырех томах (всего было шесть томов, последний вышел в 2006 г. — прим. перев.), интересно прочитать московскую версию этой знаменитой ночи 21 июня 1941 года: Кобулова разбудили глубокой ночью. «По воспоминаниям одного из сотрудников резидентуры, сообщение о нападении Германии на Советский Союз буквально потрясло Кобулова: в нижнем белье и тапочках на босу ногу он вы-шел из квартиры и уселся на крыльцо, обхватив голову руками. Из Москвы по-ступила срочная шифровка с требованием уничтожить секретные документы и обусловить связь с ценной агентурой». Агенты эти были несколько дезориенти-рованы, с тех пор как осенью 1938 года большая часть их, как легальных, так и нелегальных, были отозваны в Москву, расстреляны, сосланы, во всяком слу-чае, сняты с их ответственных должностей.

«Винтерфельд» был одним из них. Завербованный в 1934 году молодой Елиза-ветой Горской, невестой будущего посла Зарубина, он занимался в министерстве Риббентропа политико-экономическими вопросами и передавал СССР мно-жество секретов. Его посредник по связи с Москвой Александр Иванович Ага-янц, он же «Рубен», исчез в 1938 году, и связь с ним смогли тайно возобновить только в сентябре 1940 года, благодаря Горской. Она подстерегла его у выхода станции городской электрички Кёпеник, где он выходил каждый день.

(О «Винтерфельде» известно следующее. Псевдоним до сих по не разоблачен-ного советского агента. В Первую мировую войну был моряком немецкого под-водного флота, в 1920–1926 сторонник немецкой компартии. Завербован Ино-странным отделом в 1931 году, с 1936 года фотографировал для советской раз-ведки документы в МИД Германии. В 1941 году прекратил работу на СССР. (Гельмут Рёвер, Штефан Шэфер, Матиас Уль, «Энциклопедический словарь сек-ретных служб XX века», Мюнхен, 2003 г. Кстати, Василий Михайлович Зарубин никогда не занимал должности посла. — прим. перев.)

«Брайтенбах», то есть Леман, человек Короткова в учреждении Гестапо-Мюллера, оказался в том же положении, что и «Винтерфельд». Он только осе-нью 1940 года восстановил контакт с Коротковым, он же Эрдберг, в советской торговой миссии. Сейчас необходимо было как можно скорее возобновить связь, чтобы обеспечить инструкциями всех руководителей сетей по министерствам, так как немецкое министерство уже сообщило, что здания советской миссии оцеплены, и что ее персонал должен быть эвакуирован к турецкой границе че-рез десять или двенадцать дней.

Чтобы выйти из здания, было решено, что первый секретарь Валентин Михай-лович Бережков попробует похлопотать за Эрдберга перед лейтенантом из охраны СС, оцепившей здания, сказав ему, что Эрдберг безумно влюблен в од-ну молодую немку, что он хотел бы с нею проститься, и вручить ей подарок… В конце концов, разве эта идиллия не родилась под покровительством германо-советской идиллии? Бережков уверял, что крупная сумма в марках, очевидно, убедила бы лейтенанта СС Хайнемана разрешить Эрдбергу выйти.

Невероятный эпизод. Тем не менее, случилось именно так, но только 24 июня, в день, когда лейтенант снова был на дежурстве. В это утро Бережков сел за руль посольского «Опеля-Олимпии». Рядом с ним оберштурмфюрер СС, чтобы избе-жать проблем в случае контроля. На заднем сидении Коротков с чемоданом. Его подвозят к ближайшей станции метро, где с ним регулярно встречалась его «невеста». На самом деле он быстро садится в первый поезд и, следуя прави-лам профессии, много раз меняет маршруты на пересадочных станциях. Так он добирается туда, где должен оказаться связной. И он оказывается там. Речь идет об Элизабет Шумахер, которая со своим мужем Куртом представляет собой одну из этих самых верных и преданных пар в организации «Красного оркест-ра».

Коротков вручает ей 20 000 марок и, самое главное, ценный чемодан, в котором находится радиопередатчик, предназначенный для одного из самых важных членов агентурной сети: Арвида Харнака. Отныне новый позывной для радио-грамм в Москву: 19 405. Затем Коротков исчезает. Советская версия этой исто-рии не дает больше никаких подробностей. Однако Коротков кратко встретится еще с двумя другими агентами, одна из которых Грета Кукхоф. После периода подполья, он доберется до СССР через Чехословакию, через одно из «окон» на границе, проводников которых он знает.

(Официальная версия истории Короткова ничего не говорит о каком-либо пребывании его в подполье в 1941 году. — прим. перев.)

Таким образом, в этот момент Гестапо не видит, не осознает или не сообщает ничего, что происходит, и даже того, что один сотрудник советского посольства исчез.

В спешке и горячке Москва забыла сообщить, на какой новой длине волн Центр будет подтверждать получение радиограмм и передавать свои замечания или направляющие вопросы. Кроме того, с ее новым шифром сеть не сможет в тече-ние нескольких недель связаться с Москвой, так как радиоретрансляционная станция между Берлином и советской столицей находится в Брест-Литовске, а Брест-Литовск занят немцами. Потребуется несколько месяцев, чтобы справить-ся с этими перебоями, по крайней мере, для берлинских групп, потому что дру-гие ответвления «Оркестра» в четырех или пяти странах, оккупированных Гер-манией, функционируют очень хорошо благодаря ретрансляторам в Скандина-вии, в Швейцарии или даже через Лондон!

7.2. Кто защитил Грету Кукхоф?

Любопытный эпизод: в своих мемуарах, опубликованных в СССР в 1974 году, советский автор и ветеран разведывательных служб А.С. Бланк утверждает, что человеком, с которым встретился Коротков в тот самый день 24 июня, была Гре-та Кукхоф. Мы же настаиваем, что в действительности это была Элизабет Шу-махер, и опираемся при этом на описание событий этого дня в официальной ис-тории советской внешней разведки. Для чего за прошедшее время, после рас-пада СССР в 1991 году и смены режима, власти, ответственные за публикацию этой официальной истории, стали бы дезинформировать читателей в этом во-просе? Это замечание тем более важно, что с историей Греты Кукхоф мы затра-гиваем одну из тайн, которые всецело занимают нас в этом труде.

Урожденная Грета Лорке, она вышла замуж за писателя и кинопродюсера Адама Кукхофа, которого Геббельс в 1937 году изгнал из киностудий. Он был сыном промышленника из Аахена, что позволило ему существовать и посвятить себя «работе», которой раньше предавалась Грета, а позднее они вдвоем. Грета, по-лучившая юридическое образование, была секретарем адвокатской конторы в Цюрихе, перевела на английский язык две книги Геббельса, и представляла в Германии права американских коммерсантов. Она также была одним из наилучших советских агентов… Введенная в 1937 году в ведомство по расовым вопросам, организованное полковником Николаи, Грета стала одной из главных связных между Москвой и Арвидом Харнаком, и между другой сетью, базирую-щейся в Лейпциге, и Москвой. Она, впрочем, сама рассказала, «что за неделю до развязывания войны, она получила от Эрдберга первый радиопередатчик, который весил четыре килограмма и хранился в маленьком чемодане» (цитата из книги Хайнца Хёне «Пароль: Директор»). Следовательно, это было 17 или 18 июня, а не 24.

Ее муж Адам выведен из игры в августе 1942 года в ходе волны арестов, кото-рая вдруг поражает «Красный оркестр». Грета последовала за ним. В течение недель вместе с примерно тридцатью подозреваемыми она подвергается самым жестоким допросам. Избитая, подвергнутая таким пыткам, что она приближает-ся к грани сумасшествия. Грета доходит до того, что сочиняет в своей камере что-то вроде оды Гитлеру… Затем неожиданно наступает перерыв. Прокурор Манфред Рёдер готовит документы для суда, причем Гестапо-Мюллер считает, что он чересчур медлит, в то время как расследование продолжается, распро-страняясь на Германию и на всю Европу. Но этот процесс как будто не интере-сует Мюллера, зато он торопит Рёдера.

В 1943 году обвиняемые повторяют свои объяснения, согласно которым их сети занимались только антинацистской пропагандой. Даже захваченные радиопере-датчики якобы служили только для распространения «антифашистской» пропа-ганды. Тут, мол, и речи не было о шпионаже.

Затем проходят странные сделки и переговоры за кулисами суда, которому по-ручено провести процесс «Красного оркестра». Суд состоит из двух судей и из трех офицеров, заседает под председательством Александра Крэля во Второй палате, на глазах у Имперского военного трибунала Рейха.

Судья Крэль неоднократно защищает обвиняемых от нападок и даже оскорбле-ний прокурора Манфреда Рёдера, который, очевидно, практически не занимает-ся поиском истины, а хочет добиться смертных приговоров. После войны Грета будет говорить о Крэле как о человеке, у которого были «высокие духовные принципы и правильное понимание своей ответственности…»

В этот момент Мюллер поддерживает постоянную связь с судьями, в особенно-сти с адмиралом Максом Бастианом из Имперского военного трибунала. И вот во время вынесения приговора Бастиан решительно вмешивается, настаивая, что-бы, хотя Адам Кукхоф был приговорен к смертной казни 5 августа 1943 года и казнен, но его супругу Грету пощадили. Однако документы Рёдера и тех, кто пережил поражение, доказывают, что Грета играла весьма существенную роль, и не в пропаганде, а именно в функционировании советских разведывательных сетей в Германии, в то время как роль ее мужа Адама в этом была только второстепенной!

Кто, следовательно, защитил Грету Кукхоф? Не было ли в полном подчинении у руководителей советской разведки в Германии кого-то, ради кого можно было пожертвовать десятками агентов из этих разведывательных сетей (около сотни их было арестовано между летом 1942 и летом 1943), ради того, чтобы сохра-нить некоторых, которыми Москва особенно дорожила?91

Около десяти случаев такого рода привлекли наше внимание, главным образом начиная с лета 1943 года, с момента, когда зондеркоманда («Sonderkommando», буквально особая команда, специальный отряд), созданная под исключительным руководством Гестапо-Мюллера, претерпевает не-сколько кадровых изменений. И эти люди, среди которых были следователи, надзиратели или жертвы, вдруг снова всплыли на поверхность после 1945 года в Восточной Германии — как и Грета Кукхоф.

7.3. Многозначительный анализ

К концу сентября 1942 года семьдесят членов «Красного оркестра», его немец-кого ответвления, находятся под замком. Два месяца спустя их уже больше ста. Добавляются те, кто, в свою очередь, был раскрыт в Бельгии, во Франции, в Центральной Европе, так, что министерство Генриха Гиммлера принимает реше-ние поставить на это досье наивысший гриф секретности, т. е. «Совершенно секретно. Только для Верховного командования». И, в самом деле, было весьма нежелательно, чтобы общественность в Германии и в оккупированной Европе смогла узнать, что организация такой значимости смогла нанести такой вред Рейху и так глубоко внедриться в его структуры.

Директива, датированная 12 июня 1942 года, требовала «более строгой органи-зации допросов». Книги, вышедшие в Москве в конце 1990-х годов, сообщают, что, несмотря на пытки и избиения, которым ежедневно подвергали заключен-ных, такие люди как Харро Шульце-Бойзен держались с мужеством. Он застав-лял себя заниматься гимнастическими упражнениями, всякий раз, когда он был в состоянии их делать. Его истязатели иронизировали: «Послушай, Харро, ты ведь не доживешь до ближайшей олимпиады в Москве!»

Гестапо-Мюллер восхищен поведением и идеологией обвиняемых. В своем до-кладе Гиммлеру, который тот пересылает Гитлеру, он в декабре 1942 года пи-шет: «Как констатируют протоколы допросов, обвиняемые борются не только против национал-социализма. В своем мировоззрении они уже настолько отда-лились от идеологии Запада, что рассматривают ее как безнадежную или боль-ную, и они не видят больше иного спасения для человечества, чем на Востоке».

Лишенный какого-либо чувства жалости, Мюллер здесь, сам того не осознавая, высказывает свои собственные мысли. Ведь он не только еще с конца 1920-х годов восхищается техникой и функционированием советской тоталитарной власти, но он также считает, что Запад безнадежен или болен, и что лишь на Востоке есть способ, который мог бы остановить и повернуть вспять этот процесс.

До настоящего времени это место в его докладе оставалось незамеченным, между тем, мысли Мюллера, представленные в нем, совпадают с тем, о чем он весной 1943 года говорил Вальтеру Шелленбергу.

Последний писал так: «Серьезные подозрения относительно искренности его (Мюллера) работы против России у меня впервые возникли весной 1943 года после окончания совещания атташе по делам полиции в иностранных государ-ствах. Мюллер, мои отношения с которым становились все более враждебными, в тот вечер был подчеркнуто корректен и вежлив. Я думал, что это оттого, что была уже почти ночь, и он порядком успел напиться, но вдруг он сказал, что желал бы поговорить со мной. Разговор пошел о «Красном оркестре». Он весьма настойчиво стремился выяснить причины, которые крылись за фактами измены, и хотел получить представление об образе мыслей, на основе которых такая измена стала возможной.

— Я думаю, — сказал тогда Мюллер, — что, по вашему собственному опыту вы должны признать, что советское влияние в странах Западной Европы нашло распространение не только среди рабочего класса; оно завоевало привержен-цев и среди образованных людей. Я оцениваю это как неизбежное историческое явление нашей эпохи, в особенности если принять во внимание духовную анархию западной культуры, в которую я включаю и идеологию Третьего рейха. Национал-социализм не более чем куча отбросов на фоне безотрадной духов-ной пустыни. В противоположность этому в России развивается единая и со-вершенно не поддающаяся на компромиссы духовная и биологическая сила. Цель коммунистов, заключающаяся в осуществлении всеобщей духовной и ма-териальной мировой революции, представляет собой своеобразный положи-тельный заряд, противопоставленный западному отрицанию.

Изумленный Шелленберг слушал, как Мюллер, обычно мало словоохотливый, излагал невероятные речи от имени человека, которого до тех пор считали экс-пертом и охотником за головами коммунистов. Мюллер, впрочем, настойчиво продолжал, напомнив о своем скромном происхождении, своем восхождении от рядового полицейского, и о том, что он «не завяз в закостенелом оптимизме консервативной традиции». И, упомянув о Шульце-Бойзене, о Харнаке, и о дру-гих он продолжил: «Они чистые интеллигенты, прогрессисты-революционеры, которые всегда стремились достигнуть окончательного решения, которые заня-ли твердую позицию, которая отсутствует у большинства наших западных ин-теллигентов, исключая, возможно, некоторых эсэсовцев».

Эта своеобразная восхищенная проповедь заканчивалась так: «Если бы мне позволено было высказаться по этому вопросу, то мы заключили бы соглашение с ним (Сталиным) в кратчайший срок. Это был бы такой удар по зараженному проклятым лицемерием Западу, от которого он никогда не смог бы оправиться».

Эту спонтанную прямоту стоит запомнить. Шелленберг не смог воздержаться от иронии: «- Превосходно, товарищ Мюллер. Давайте сразу закричим «Хайль Сталин!», и наш маленький папа Мюллер станет главой НКВД.

Он посмотрел на меня, в его глазах таилась зловещая усмешка.

— Это было бы превосходно, — ответил он презрительным тоном, и его баварский акцент проявился сильнее. — Тогда бы вам и вашим твердолобым друзьям бур-жуа пришлось бы качаться на виселице».

Даже если предположить, что Мюллер тогда еще не был активным попутчиком Советов — а у нас есть достаточно много важных причин, чтобы считать, что он им уже был — то он действительно очень хорошо представлял себе весной 1943 года, что нечто вроде национал-советизма должно было скоро прийти на смену национал-социализму, против Запада. Для него не было важным, что этот тота-литаризм опирался на мощнейший полицейский фундамент, дополненный кро-вавыми чистками и Гулагом, о существовании которого он не мог не знать. Он не сомневался, что в этом фундаменте нашлось бы место и для него, «великого полицейского».

Когда в 1946 году одна из секретарш Мюллера описывала мне его, мне каза-лось, что она специально ругала своего шефа, характеризуя его так, как мне бы этого хотелось. В конце концов, эта фройляйн «Эдит» Мюллер была в то время только маленькой служащей, а не одной из трех руководителей его секретариа-та. Будущему суждено было доказать, что она была права. В любом случае, Шелленберг в 1943 году уже знал, что он должен был с недоверием относиться к Гестапо-Мюллеру, который не мог не знать, что Гиммлер, без ведома Гитлера, поручил ему прозондировать в Скандинавии шансы на компромиссный мир. Он не доверял ему настолько, что в своих мемуарах он добавил: «В конце 1943 го-да я узнал, что Мюллер установил контакт с разведывательными службами рус-ских».

Почему за этим утверждением в его книге, написанной в 1950 году, не последо-вали никакие уточнения? Книга Шелленберга, осужденного на шесть лет тюрь-мы Нюрнбергским трибуналом, но освобожденного в 1950 году за то, что предо-ставил союзникам много сведений о немецких разведывательных службах, явно подверглась цензуре. В 1957 году его «Мемуары», переведенные на француз-ский язык, уже были проданы тиражом более 12000 экземпляров. Множество историков ознакомились с ними сразу после их первого издания за границей, прямо перед преждевременной кончиной автора в 1952 году в Италии, куда ис-торик Андре Бриссо отправился на встречу с ним. Бриссо забыл спросить его об этой фразе, которая, между тем, была достойна серьезных исследований.

После 1957 года ни один автор не занимался исследованиями этого вопроса. Потом и имя Мюллера кануло в небытие.

Зато его подчиненный и друг Эйхман стал звездой наряду со множеством второ-степенных приспешников, общей чертой которых был антисемитизм, как будто бы вся история Рейха и тридцатых и сороковых годов сводилась только к этому.

Но тогда почему не осудить также и те волны антисемитизма, которые цикличе-ски обрушивались на Советский Союз и государства, ставшие сателлитами Москвы?

7.4. Игра между Гиммлером, Борманом и Кальтенбруннером

В 1942 году Шелленберг уже достаточно ясно разбирался в международной об-становке. Его офицеры и агенты за границей обладали лучшей подготовкой, по компетентности и по своим связям они превосходили представителей Мюллера, подобранных более по критерию их предполагаемой верности, чем в соответ-ствии с их талантами. В 1937 и 1938 годах зарубежный разведаппарат Москвы очень хорошо понимал разницу между обеими командами, но все погибло во время чисток, которые обезглавили его наилучшие элементы.

В четырех или пяти строках, несмотря на их типично советскую фразеологию, многотомная официальная история российской внешней разведки хорошо опре-деляет сложившуюся ситуацию: ««Красная капелла» включала в себя много-численные, зачастую не связанные между собой группы антифашистского Со-противления. Они работали либо самостоятельно, либо в контакте с советской внешней разведкой, а часть из них — под непосредственным кураторством Глав-ного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба Красной Армии».

Затем все было дезорганизовано. У тех и других больше нет контактов по той неизвестной им тогда причине, что руководившие ими офицеры разведки, ото-званные в Москву, были казнены или отправлены в Гулаг. Другие, в нелегаль-ном аппарате, ожидают новых инструкций, изумленные, потому что в 1937 году ими был получен приказ Сталина: «Прекратить любую работу против Германии».

Только некоторые офицеры ГРУ в нескольких странах, но не в Германии, стара-ются поддерживать связь со своими «подчиненными». Это большой беспорядок.

И мы практически не сможем понять, почему этим беспорядком не воспользова-лись ни СД, ни Гестапо, если забудем, что движение к германо-советскому пак-ту стало тогда уже бесповоротным, и будем принимать Мюллера за того, кем он не был, а именно, за охотника на советских шпионов.

Начиная с 1940 года редкие специалисты внешней разведки НКВД постепенно пытаются привести в порядок свои сети, с тем большими затруднениями, что уцелевшие после террора сотрудники или те, кто заменил исчезнувших, физи-чески не знают тех, кого они должны взять под свой контроль. Отсюда суще-ственная роль Горской и Короткова в этом отношении непосредственно до и по-сле 21 июня 1941 года.

В этот момент и во время войны действительно было необходимо, чтобы вре-менно прекратилось соперничество между чекистами НКВД и офицерами ГРУ. Зато на немецкой стороне ничего подобного не происходит: напротив, борьба за влияние между Абвером и СД или Гестапо часто принимает в своих послед-ствиях драматические масштабы.

(Иллюстрацией нового и более позднего проявления такого соперничества мо-жет служить история, случившаяся почти в наши дни. Когда в 1988 году я пре-зентовал свою книгу о ГРУ в Париже на улице Йены, некий советский «дипло-мат» О. Олейник подошел ко мне, взял за руку и сказал: — Ваша книга, на са-мом деле, не во всем точна, товарищ. (именно так!) В любом случае, это мы всем управляли, включая и ГРУ, когда было нужно. Упрек со стороны чекиста, который и не догадывался, что через два года тоталитарная империя распадет-ся. — прим. автора.)

В этой области, начиная с 1942 года, Гиммлер, как предполагается, контроли-рует расследования СД, Гестапо, военной контрразведки. В действительности ему все труднее и труднее находить общий язык с Мюллером, так как он заме-тил, что шеф Гестапо все чаще обходит его, напрямую встречаясь с Мартином Борманом и посвящая того в те дела, с которыми предварительно следовало бы ознакомить самого Гиммлера. Впрочем, что мог Мюллер там потихоньку готовить с Борманом?

Здесь стоит еще раз процитировать Шелленберга, потому что он единственное важное лицо, кто после немецкого поражения открыто описал эту атмосферу разногласий. Например, когда в июле 1942 года Гиммлер собрал Мюллера, адмирала Канариса и Шелленберга, чтобы обсудить расследование деятельности «Красного оркестра», но они также докладывали о важном советском проник-новении в немецкие учреждения в самой Германии и на оккупированных терри-ториях.

Вместо того чтобы сопровождать Шелленберга, Мюллер просит его самого отчитаться за проведенную ими вместе работу. Шелленберг не понимает почему, так как он, в конечном счете, отвечал только за треть общей работы, но Мюллер настаивает: «Генрих предпочитает вашу голову моей баварской физиономии, это очевидно!»

После этого Шелленберг соглашается и в одиночку предстает перед Гиммлером, который пролистывает отчет и спрашивает: — Кто отвечал за подготовку докла-да — вы или Мюллер? Глава СД, запинаясь, говорит, что Мюллер, но Гиммлер, будто ничего не услышав, продолжает свой монолог: — Я очень хорошо узнаю его здесь. Для него типично преуменьшать достижения других и выставлять се-бя в наиболее благоприятном свете. Это мелко, и вы можете так ему это и пере-дать.

В кабинет как раз вошел адмирал Канарис для рассмотрения вопроса со своей стороны. Из всех этих докладов следовало, что хотя сети «Красного оркестра» были выведены из игры, но сама организация, тем не менее, не была уничто-жена, как хотел это представить Гестапо-Мюллер в своем «окончательном до-кладе» в декабре 1942 года.

Однако немецкое командование располагало 64 попавшими в их руки радиста-ми с передатчиками, и даже если некоторые из радистов сумели об этом предупредить Центр, Берлин мог, тем не менее, снабжать дезинформацией Сталина и его генералов.

В этот решающий момент войны Гестапо-Мюллер интриговал, чтобы, помимо контроля над своей зондеркомандой, созданной для расследования одного лишь этого дела, получить также исключительные полномочия для ведения «радио-игры» с Востоком. Тогда сведения из штаба Вермахта и Абвера, как и СД, долж-ны были бы проходить через него, чтобы он мог снабжать СССР необходимой дезинформацией. И в таком случае он из первых рук знал бы, что было настоя-щим, что фальшивым для манипуляции фактами и людьми.

Гиммлер противился претензиям Мюллера. Тогда из тени выходит Мартин Бор-ман и обязывает Мюллера… взять на себя также и «радиоигру». Райнхард Ге-лен, руководитель западногерманской разведки после поражения нацистов, в 97

своих мемуарах «Служба» сообщает, что Борман в 1943 году располагал в сво-ем личном служебном помещении радиопередатчиком, который, как предпола-галось, должен был обеспечивать его связью с его сетью гауляйтеров, но на самом деле Борман использовал его для связи с Советами. Мы еще вернемся к его рассказу. Пока давайте отметим, что к нашему изумлению Гелен иногда упоминает со многими деталями Шелленберга и других персонажей, но никогда не говорит о Мюллере, как будто он даже не заслуживает упоминания! Ирония: вызывающий громкие споры историк англичанин Дэвид Ирвинг, которого ко-миссары мысли двух последних десятилетий прозвали «ревизионистом», подго-товил французский перевод мемуаров Райнхарда Гелена, тоже не заинтересо-вавшись этим молчанием автора вокруг Мюллера.

Такое же замечание можно сделать и по поводу биографии Гелена («Гелен: шпион века»), опубликованной в 1971 году Э.Х. Кукриджем (настоящее имя Эдвард Спиро): на протяжении всех 450 страниц своей книги он только три раза упоминает имя Мюллера. И лишь маленькое примечание в приложении сообща-ет, что шеф Гестапо, без сомнения, перешел на советскую сторону в 1945 году.

Таким образом, между летом 1942 и началом 1943 года власть Гиммлера все слабеет. Мюллер действует в обход его. Шелленберг говорит ему только то, что он сам хочет. Затем в течение семи месяцев после убийства Гейдриха в мае 1942 года в пригороде Праги, Гиммлер «устраивает уборку» в архивах своего бывшего заместителя. Но если он находит там много материала о том или ином высокопоставленном лице, даже о себе самом, то о Мюллере он не находит ни-чего существенного. По крайней мере, он думает, что частично нейтрализует Мюллера, когда возвышает Эрнста Кальтенбруннера до руководства Главного управления имперской безопасности (РСХА), следовательно, ставит его на должность второго человека после себя. Но это — бесплодная попытка.

7.5. Австриец возглавляет РСХА

Конечно, Гиммлер сделал любезность Гитлеру, поставив Кальтенбруннера на этот пост, на первый взгляд важный. Фюрер сохранил в себе привязанность к австрийцам и Австрии, вызванную своей ностальгией по временам своей моло-дости. Но что потом? Иерархически Мюллер зависел от Кальтенбруннера, такого же высокомерного, как и сам баварец.

В действительности же шеф РСХА оказался необходимым человеком в админи-стративном плане, но с политической и даже с чисто «полицейской» точки зре-ния он был «свадебным генералом», за исключением лишь тех случаев, когда глава Гестапо считал, что ему лично не следует в них «пачкаться».

Кем же был этот большой Кальтенбруннер, который с высоты своего роста в 1 м 94 см с плохо скрываемым состраданием созерцал маленького и уже пузатого Гиммлера? В возрасте девятнадцати лет он связался с первыми пронацистскими группами Австрии, но формально не вступал в них. Затем в 1934 году он со своими соучениками Отто Планеттой и Францем Хольцвебером организовал убийство канцлера Энгельберта Дольфуса. Два его друга были повешены, а он выпутался совершенно невредимым, при так никогда и не выясненных обстоя-тельствах. Ему даже вскоре после этого удалось создать пронацистские ячейки в окружении канцлера Курта Шушнига, что привлекло к нему внимание Гейдри-ха, который и помог ему перебраться в Берлин в 1936 году.

Мартин Борман тоже внимательно следил за ним, так как, будучи дипломиро-ванным юристом, Кальтенбруннер убедил Гейдриха, что вместо того, чтобы напрямую браться за некоторых богатейших еврейских банкиров, лучше было бы «аризировать» их банки. Так, для могущественного банка братьев Оппен-гейм достаточно было заменить их на посту директоров их же компаньонами Германом Йозефом Абсом и Робертом Пфердменгесом. Оппенгеймов попросили больше не показываться на публике. Они жили бы как советники, в недоступ-ных для общественности офисах.

Изворотливость, достойная Гестапо-Мюллера, но придуманная, однако, этим австрийцем, высоким, как лесоруб, закоренелым пьяницей, которого, впрочем, холодный и вежливый Ялмар Шахт, великий финансист Рейха до конца 1938 года, отнюдь не считал таким недалеким, как хотел убедить его Мюллер. Мюллер скорее насмехался над этим назначением, потому что каким бы хорошим юристом и любителем хорошей жизни Кальтенбруннер ни был, но он совершен-но ничего не понимал в вопросах полиции и внутренней безопасности. Впрочем, Мюллер сразу же под предлогом помощи и советов «господину директору» влез в его окружение.

«Этот плут, как говорил о нем Шелленберг, нашел более сильного, чем он. Гиммлер грубо ошибся, думая, что сможет нейтрализовать Мюллера».

Но именно Борман, в конечном счете, дергал за веревочки в этот поворотный момент войны. Потому что именно 1943 стал годом, в который — это следует за-помнить — большая часть соратников Гитлера начинает его предавать: Геринг, через свои личные каналы в Скандинавии, пусть даже и чересчур поздно, что-бы хоть когда-то выкарабкаться из нацистского осиного гнезда; Гиммлер, кото-рый тоже через своего массажиста Феликса Керстена пытается зондировать скандинавских друзей из западных кругов; Борман, наконец, который говорит в своем окружении, что пора уже «предусматривать самое худшее», так как во-преки речам Геббельса, Берлин уже не сможет выиграть войну.

Между тем, оказывается, что в конце этого 1943 года, ввиду технической необ-ходимости Мартин Борман должен хоть и в очень небольшой степени посвятить Кальтенбруннера в проект, который он тайно начинает. Речь идет о том, чтобы ради обеспечения выживания Рейха организовать нелегальный перевод за гра-ницу секретных фондов и передачу промышленных патентов; с чем согласятся и крупные немецкие предприниматели, когда они присоединятся к заговору.

Если война будет проиграна, предусматривал Борман, то после имущества и фондов, в «дружеские» страны переправят и людей. Мюллер «в деле», но Каль-тенбруннер об этом не знает. Он об этом говорит намеками своей любовнице Гизеле фон Вестарп. Он не знает, что это Мартин Борман подсунул ее ему в по-стель, и что она отчитывается перед ним о поведении своего любовника. Она любит Эрнста. Она также любит и легкую жизнь. Она докажет это в 1945…