Друид. Том 2. Пламя и кровь

Глава 12

Я вышел на крыльцо, и мир встретил меня двумя проблемами одновременно.

Человек Штерна медленно повернул голову. Движение было механическим, нечеловечески плавным, будто шею ему вращал невидимый часовой механизм. Его рука скользнула под полу пиджака. Там наверняка находился револьвер.

Времени на размышления не было. Мне необходимо не допустить бойни у своего особняка прямо сейчас.

Я наклонился и ударил силой в землю. Той самой, от которой лес узнавал меня с первого прикосновения.

Корни вырвались из-под утоптанной тропинки, обвили щиколотки всех, кто стоял у крыльца. Мягко, без боли – но цепко, как живые кандалы.

Человек Штерна дёрнулся, пытаясь высвободиться, и остановился, когда корень на его ноге сжался чуть плотнее. Девица охнула, попыталась шагнуть и не смогла. Чемоданы рухнули на землю и недовольно захлопали крышками, будто оскорблённые гуси.

– На моей земле, – произнёс я негромко, спускаясь по ступеням, – оружие достаёт только хозяин. А гости улыбаются. Это касается всех.

Последнее слово я адресовал девице, которая уже открыла рот для возмущённой тирады. Она перехватила мой взгляд и осеклась. Не от страха, а скорее от неожиданности. Видимо, привыкла, что при виде летающих чемоданов люди либо разбегаются, либо начинают спорить. А вот чтобы их просто пригвоздили к месту – такого в её практике, похоже, ещё не случалось.

– Ты Дубровский? – спросила она, склонив голову набок. В её голосе проступило любопытство, но ни капли уважения.

– Всеволод Сергеевич, – поправил я. – А ты, судя по хвалебным речам Валерьяна – Ярина Веретянникова. Союзница или нет, правила для всех одни. Подожди в гостиной. Сначала я переговорю с этими господами.

Ярина прищурилась. Я ожидал новой вспышки, поскольку Валерьян предупреждал про характер. Но она лишь пожала плечами и, когда корни отпустили, подхватила свои чемоданы взмахом ладони.

– Ладно, Дубровский. Подожду. Но недолго, – бросила она, проходя мимо и обдав меня запахом дикого мёда. – У меня к тебе важный разговор.

Один из чемоданов, пролетая мимо ближнего человека Штерна, демонстративно щёлкнул замком у самого его уха. Тот даже не моргнул.

Я проводил её взглядом. Босые ноги, яркий плащ, три кусачих чемодана. Ну и удружил Валерьян. Ну и подарочек мне на утро! Ладно, сначала – сделка, а она подождёт.

Я повернулся к людям Штерна. Корни уже отпустили их, втянувшись обратно в землю, но оба стояли ровно там же, где и стояли. Не шелохнулись. Даже одежду не поправили.

– Прошу, – я указал на дверь. – Малый кабинет.

Собственно, этот кабинет единственный годился для приёма гостей, остальные требовали ремонта.

Мужчины двинулись синхронно, как тени друг друга. Шаг в шаг. Ни единого лишнего движения. Архип, стоявший у крыльца, посторонился и бросил на меня красноречивый взгляд: мол, я многое в жизни повидал, но от этих – мороз по хребту.

В малом кабинете я усадил их напротив себя. На столе уже стояли четыре флакона с "живыми слезами". Стекло чуть подрагивало изнутри – экстракт пульсировал в такт моему сердцу, словно помнил своего создателя. Комната наполнилась едва уловимым тёплым свечением: так иногда светится воздух над летним лугом, когда солнце клонится к горизонту.

– Образцы, – коротко произнёс один из визитёров.

Голос был ровным, как звук камня, падающего в колодец. Он не представился. Второй молчал, но его пустые глаза уже были прикованы к флаконам.

Я молча подвинул один из сосудов поближе. Сделка была уже оговорена с Ладыгиным, который выступал гарантом. А потому здесь лишние переговоры были ни к чему.

Первый снял перчатку, и я с интересом отметил, что кожа его руки была безупречной: ни морщинки, ни шрама, ни единого изъяна. Слишком безупречная, почти как фарфор.

Он откупорил флакон, и воздух наполнил аромат свежести и новой жизни – тот самый, который заставляет почки лопаться, траву пробиваться сквозь камень, а раны затягиваться за минуты. Он капнул содержимым на перчатку, лежавшую на столе.

Поверхность перчатки вспучилась. На ней появились крохотные зелёные побеги, расправились миниатюрные листья, проклюнулся и тут же распустился бутон – белый, с золотой сердцевиной. Всё это произошло за пару секунд. А затем побеги потемнели, увяли и рассыпались в прах.

Перчатка впитала каплю жизни, расцвела – и умерла, когда та иссякла.

Оба визитёра переглянулись. И впервые за всё время на их лицах проступило что-то живое. Не эмоция, скорее её тень.

– Такой чистоты, – медленно произнёс первый, и его голос дрогнул – едва заметно, на самой грани слышимости, – мы не встречали за последние двенадцать лет.

Второй заговорил впервые. Его голос был точной копией первого – та же тональность, тот же мертвенный ритм:

– Барон будет доволен. За четыре флакона мы заплатим четыреста рублей.

Сумма была внушительной. И меня она устраивала. Слёзы – крайне редкий ингредиент, который не может стоить дёшево.

Первый, не меняя выражения лица, достал из внутреннего кармана чёрный конверт и положил на стол. Конверт был тяжёлым, плотным. Я раскрыл его – внутри лежали банкноты, аккуратно сложенные стопкой. Пересчитал. Ровно четыреста рублей.

Это почти половина моего долга перед налоговой, что несказанно радует. А еще Ладыгин должен у меня отдельно трав закупить и авансом этот долг вовсе закрыть. Значит, у меня наконец-то появятся свободные средства на обустройство санатория. Не по минимуму, как сейчас. А можно сделать красиво, чем я и займусь в ближайшее время.

Второй визитёр тем временем извлёк небольшой кожаный футляр и бережно уложил туда флаконы. Его пальцы двигались с хирургической точностью, но я заметил: когда он прикоснулся к стеклу, его бледные пальцы на мгновение порозовели. "Живые слёзы" пробуждали жизнь даже в этих куклах. И это ему, похоже, было приятно.

Интересный эффект.

– Барон заинтересован в постоянных поставках, – произнёс первый визитёр. – Ежемесячно. Объём – в четыре раза больше сегодняшнего.

Четырёхкратный объём. Шестнадцать флаконов в месяц. Я прикинул в уме, что такое количество нереально получить без вреда для леса.

Если тянуть слишком часто, деревья начнут слабеть. А ослабленный лес – это открытые врата для тварей из аномальной зоны. Да и ко всему прочему, моя магия будет восстанавливаться куда дольше, потому что всё взаимосвязано.

– Нет, – отрезал я.

Слово прозвучало в тишине кабинета как удар топора по колоде.

– Следующая партия будет через три месяца. Не раньше. И только если деревья восстановятся полностью. Лес – не фабрика. У него свой ритм. Я не намерен его ломать, – закончил я.

Первый визитёр выдержал паузу. Затем наклонил голову – ровно на два градуса, как маятник часов:

– Барон ценит редкое. Но он не привык к отказам.

В его голосе появился новый оттенок. И я услышал в этом предупреждение. Как табличка "Осторожно, высокое напряжение" на столбе.

Я почувствовал, как в груди разлилось знакомое тепло – дар отреагировал на чужую волю, поднялся из глубины, готовый защищать. За окном кабинета ветви старого ясеня качнулись, хотя ветра не было. Тени от листьев поползли по стене, удлиняясь, складываясь в причудливые узоры.

– Передайте барону, – проговорил я ровно, глядя первому визитёру прямо в мёртвые глаза, – что я тоже не привык, когда мне диктуют условия в моём собственном доме. Три месяца. Это не обсуждается.

Тишина.

Затем первый визитёр плавным движением достал из нагрудного кармана визитную карточку и положил на стол. Тёмный пергамент. Перевёрнутые песочные часы – та же печать, что была на документе Ладыгина.

Карточка была холодной. Я почувствовал это даже не касаясь – от неё исходил тот же неприятный, чужеродный холод, что и от пергамента в портфеле купца.

– Барон свяжется с вами лично, – произнёс визитёр. – Он ценит… редких людей.

Они поднялись одновременно. Синхронно развернулись. Вышли, не попрощавшись. Через минуту чёрный лимузин беззвучно развернулся и уплыл по тракту, как похоронная ладья по реке. Смотря на это из окна, я с облегчением выдохнул.

Потом взял карточку двумя пальцами, обернул в тряпицу с сушёной полынью и зверобоем и убрал в нижний ящик стола. Выбрасывать не стал – это было бы глупо. Но и в кармане ей не место. Пусть лежит как напоминание о том, что в мою жизнь постучался кто-то, с кем шутки могут оказаться опаснее, чем все интриги Шатунова и Озёрова вместе взятые.

Архип заглянул в дверь, как только затихло урчание двигателя.

– Ну и публика, Всеволод Сергеевич, – он передёрнул плечами. – Я, конечно, всякого навидался, но эти двое... У них сердца есть вообще?

Видно, что Архип узнал от Елизаветы много нового. Готов поклясться, что месяц назад он и не догадывался о таком явлении, как пульс.

– Есть, – ответил я, убирая конверт с деньгами в сейф. – Но не их собственные. Ладно, Архип, пойду спущусь к нашей гостье. Пора познакомиться по-настоящему.

Ярина Веретянникова сидела не в кресле, а на подоконнике. Босые ноги свесились вниз. Она дёргала пальцами, как будто ей физически тяжело было сидеть на одном месте.

Плащ она скинула, и под ним оказалась простая льняная рубаха, подпоясанная верёвкой, на которой болтались мешочки, склянки и что-то отдалённо напоминающее высушенную жабу.

Волосы – тёмные, с рыжим отливом – были собраны в небрежный узел, из которого во все стороны торчали веточки и листья. И я не был уверен, что все они застряли случайно.

Три чемодана стояли у стены. Хотя “стояли” – громко сказано. Самый маленький подрагивал, средний периодически щёлкал замком, а крупный, кажется, тихо урчал. Или мне показалось.

– Наконец-то! – Ярина спрыгнула с подоконника, едва я вошёл. – Я думала, ты до вечера будешь своих мертвецов развлекать.

– Они не мои, – заметил я, садясь за стол. – И не мертвецы. Хотя от живых людей в них осталось немного. Присаживайся. Чай будешь?

– Терпеть не могу чай, – заявила она, но плюхнулась в кресло. Самый маленький чемодан тут же запрыгнул ей на колени и затих, как послушный пёс. – У тебя есть квас? Или хотя бы вода из родника, а не из трубы?

– Степан, – позвал я, – принеси нашей гостье воды из колодца. Той, что у санатория.

Пока мы ждали, я рассматривал её. Ярина Веретянникова. Последняя из рода, который когда-то был союзником Дубровских. Валерьян сказал – "огонь". Пожалуй, точнее было бы сказать – "лесной пожар". Непредсказуемый и неуправляемый.

Но кое-что меня заинтересовало. Когда я схватил всех корнями у крыльца, её чемоданы упали. Значит, её концентрация сбилась. "Одушевление" требует постоянного контроля. Это не как мой дар, который работает почти на инстинктах. Её магия – тоньше, деликатнее и, судя по всему, куда более капризна.

Степан принёс воду. Ярина отпила, одобрительно кивнула и впервые посмотрела на меня без вызова.

– Хорошая вода. Лес твой… здоровый. Я чувствую. Деревья поют. Не часто такое встретишь.

– Я за ними слежу, – кивнул я. – Валерьян сказал, ты можешь помочь мне с Тенелистом. Расскажи, что знаешь.

Её лицо изменилось. Сначала дрогнули губы, потом потемнели глаза. Чемодан на её коленях заворочался, почуяв перемену настроения хозяйки, и тихо заскулил – как собака, которая чует грозу.

– Знаю, – сказала Ярина, и голос её стал глуше. – Я знаю про Тенелиста больше, чем хотелось бы. Потому что он сожрал мой лес. Тот, в котором я выросла!

Она замолчала. Потянулась к поясу, отвязала один из мешочков и вытряхнула на стол горсть земли. Земля была чёрной, но не как плодородный чернозём – чёрный, как уголь.

Мёртвой. Мой дар от одного взгляда на неё отшатнулся, как от ожога.

– Это всё, что осталось от рощи Веретянниковых. Шестьсот лет росла. Три поколения моих предков вливали в неё силу. А Тенелист выпил её! Будучи ещё подростком, я проснулась утром, а вокруг – сплошь один пепел. Деревья стояли, но они были пустыми. Мёртвыми. Как те двое, что приезжали к тебе только что.

Я смотрел на чёрную землю на моём столе. Стало по-настоящему не по себе. Не хочу даже представлять, что такое может случиться и с моим лесом.

– Я тогда еле выжила, – тише продолжила Ярина. – Слуги вытащили. И больше я на свои земли не возвращалась, и до сих пор не знаю, как их вернуть. Мёртвая земля – вот всё, что у меня осталось.

Ярина щёлкнула пальцами, и высыпанная земля снова собралась в мешочек.

Затем она подняла рукав. На левом предплечье тянулся длинный рубец – не обычный шрам, а что-то вроде засохшей коры. Кожа вокруг была сероватой, безжизненной.

– Вот что он оставляет вместо автографа. Это не лечится. Ни магией, ни травами. Ничем, – буркнула она.

– Как его остановить? У тебя есть какие-то догадки? – спросил я напрямую.

Ярина посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом встала, подошла к среднему чемодану и откинула крышку. Внутри, между слоями мягкой ткани, лежала берестяная карта, свёрнутая в трубку. Чемодан при этом попытался цапнуть её за палец, но она щёлкнула его по замку, и он обиженно захлопнулся.

Ярина развернула карту на столе. Береста была покрыта мелкими, аккуратными значками – точки, спирали, перечёркнутые кресты.

– Вот здесь, – она ткнула пальцем в красную точку на юге губернии, – он появился впервые семнадцать лет назад. Здесь – пятнадцать лет. А вот тут, – палец остановился на самой крупной метке, – моя роща. С тех пор прошло уже десять лет. Потом его видели ещё здесь четыре года назад. И как ты понимаешь, после своего ухода он оставляет лишь мёртвую землю.

Я вгляделся в карту. Точки были разбросаны по Саратовской губернии, но не хаотично. Нет. Чем дольше я смотрел, тем отчётливее проступала закономерность. Точки складывались в спираль. Медленную, неторопливую, уверенную спираль, которая сужалась с каждым витком.

И центр этой спирали…

Я поднял глаза. Ярина смотрела на меня. И по её лицу я понял, что она давно всё знала.

– Тенелист не случайно оказался рядом с тобой, Дубровский, – сказала Ярина, и её голос звучал так, как звучит треск дерева, которое начинает падать. – Твой лес – это то, что он хочет подчинить и сожрать последним. И я даже не хочу знать, какой силой он после этого будет обладать.